«Почему вообще есть сущее, а не наоборот – ничто?», - вопрошает Хайдеггер

Юрий Кузин:

Рабочий...
/
«Почему вообще есть сущее, а не наоборот – ничто?», - вопрошает Хайдеггер. Однако, задав вопрос, казалось бы, возвращающий не—сущему, отнятые прерогативы, Хайдеггер лишь делает из небытия разделочный нож, которым толстую кожицу бытия, превращённого в объект нерадивым и беспамятным сущим, аккуратно снимать, обнажая мякоть – истину бытия—вот. Эту процедуру сборщик проделывает всякий раз, когда перезрелые плоды, срываясь с пружинистых веток и падают в высокую траву. Сборщик – сама забота. Его обязанности, — бесхитростные на первый взгляд, — сводятся к поливке кустов, прополке сорняков и сбору плодов. Сборщик удерживает сочный ломтик между зубов, — бытие хочет знать: каков урожай на вкус, годится ли плод для варенья или его удел стать сидром, чтобы мутить рассудки простолюдинов. 
/
Но почему, выдвинув требование — мыслить не само сущее, но истину бытия, — Хайдеггер видит эту истину не в сущем, а в не—сущем, т.е. в Ничто́ (Nichts)? И как не—сущее, не—существуя, не—бытийствуя, наличествует? 
/
Допустив,  что присутствие, — субъектность (экзистенция), — лишь один из способов бытийствования, что сущее само себя кажет в сиюбытном, в темпоральном,  выхватывающем сущее из рутины повседневности, мы намерены ответить на поставленный вопрос, помня, однако, что бытие Хайдеггера набивает себе цену за счёт ничто. Мы покажем ущербность такого подхода, и рассмотрим инструментализм Хайдеггера как упущенную возможность совершить не декларируемое, а подлинное (не номинальное) извлечение из забвения смысла бытия. 
/
Тропа к бытию опасна, куда ни кинь взгляд, — расщелины, стремнины, болота. Оступившись, сборщик плодов проваливается в яму, – здесь могильный глинозём, кишащий червями, створаживает кровь, а узкий квадрат неба, нависающего гробовой крышкой над обезумившими глазами, уменьшается с каждой секундой, пока мрак не смыкается над холодеющим челом.
/
Страх и трепет, ужас перед лицом смерти, — условия, пригодные для процедуры опознания бытия. И в самом деле, только Dasein, угодившее во мрак ночи, знает – каково это не быть. Последовательно обрывая нити жизни, одной ногой увязнув в могиле, бытие проникается собственной значимостью. Но не-сущее Хайдеггер удерживает на коротком поводке. Он убеждён, что «в светлой ночи ужасающего Ничто впервые происходит простейшее раскрытие сущего как такового: раскрывается, что оно есть сущее, а не Ничто – вовсе не пояснение задним числом, а первоначальное условие возможности всякого раскрытия сущего вообще. Существо исходно ничтожащего Ничто заключается в этом: оно впервые ставит наше бытие перед сущим как таковым….Без исходной открытости Ничто нет никакой самости и никакой свободы» [Хайдеггер 1993, 22]. 
/
Таким образом, в отличие от Лейбница, наделявшего «железную маску» правами на престолонаследие, Хайдеггер отводит ничто роль быка, который должен совершить что—то в сознании матадора прежде, чем насадить смельчака на крутой рог. «За работу!», - говорит Хайдеггер, и расчищает верстак (горизонт мысли) от металлической стружки (форм заброшенности/забвения истины бытия). Совершив приборку, с которой начинается квалифицированный труд (уяснение до-предметного бытийного отношения, фундирующего сущее как таковое), бывший подмастерье, а ныне рабочий, Хайдеггер приноравливается к орудиям (категории/процедуры), чтобы извлечь из промасленного шкафа (традиции философствования), необработанные болванки (ничто, не-сущее, небытие). Из этих форм непредставимого/невыразимого он выточит на слесарных станках резцы и метчики (экзистенциалы) для обработки бытия, придания ему форм и размеров, приличествующих Dasein. Хайдеггер знает все заводские тропки, когда-либо исхоженные мальчишками. Бытие в тисках. Что дальше?
/
А дальше он зажмёт метчик (не-сущее) во вращающийся вал станка (ум/нус), чтобы выточить «заботу», и с её помощью откалибровать прошлое — «бытие—в—мире (In—der Welt—sein)», настоящее — «бытие—при—внутримировом—сущем (Sein—bei—innerweltlichem—Seiendem)», и будущее — «забегание в перёд» (Vor weg—sein)». Бытие человеком — то, чем он не «является». Ведь, «убегая» вперёд, человек не поддаётся само—схватыванию: он возможность себя, «Проект (Entwurf)», который, однако, нельзя завершить. В вещном мире человек (das Wer) задыхается, он усреднён повседневностью, отчуждён от бытия, он посредственный das Man, нечто среднее (das Neutrum). Ясперс поместил такого отчуждённого индивида в «скорлупу (Gehäuse)», в которую он врос, чтобы испытывать экзистенциальный страх (Angst).
/
В работе «Что есть метафизика» Хайдеггер как мантру повторяет «Почему есть сущее, а не наоборот, Ничто?» Но ответа не даёт. 
/
Таким образом, Хайдеггер использует ничто инструментально, и отвергает притязания не-сущего на суверенность. Помня основополагающий принцип Парменида, сказавшего: «...τὸ γὰρ αὐτὸ νοεῖν ἐστίν τε καὶ εἶναι (…мыслить и быть — не одно ли и то же?)», а в другом месте: «одна и та же вещь и для мышления, и для существования» [Парменид, 288, DK I, 217–246], и слова Платона: «Когда мы говорим о небытии, мы разумеем... не что—то противоположное бытию, но лишь иное» [Платон, 257b], Хайдеггер отдаёт предпочтение Аристотелю, — его запрету на мысли/суждения о не—сущем. 
/
С изучения Аристотеля начинается долгий путь продумывания истины бытия. В 1922 г., будучи доцентом, Хайдеггер читает курс лекций  «Феноменологические интерпретации Аристотеля: онтология и логика» [Heidegger, 1985], а в 1924 г. — «Основные понятия аристотелевской философии» [Heidegger, 2002].  Наконец, в 1920—х — 1930—х гг., ведёт семинары по трактатам «О душе», «Метафизика», «Риторика» и «Физика». Аристотель интересует Хайдеггера как естествоиспытатель, который, наблюдая, вывел из эмпирических данных понятие сущность «усия» (oysia), при этом очистил его от каких-либо состояний (pathē) или случайных качеств (symbebēkota). Результатом домашней работы над наследием Стагерита стал трактат «О существе и понятии φύσις. Аристотель «Физика» β-1.» (1939) [Heidegger, 9]. 
/
То, что Аристотель называет существующим от природы (τα φύσει συνεστώτα), Хайдеггера понимает как устойчивое при—сутствие. В каждой фразе Хайдеггера, в каждом его славословии бытию, слышится Стагирит, сказавший: «не—сущее не есть ни предмет, ни качество, ни количество, ни место» (De gen.et corr., 318a15). Известно, что Аристотель относил не—сущее (τὸμὴὂν) к роду софистических уловок, поскольку то, чего нет, нельзя измерить ни в одной из категорий. И в самом деле, у ничто нет сущности, количества, качества, отношения, места, времени, положения, обладания, действия, страдания. Разве о том, кого нет, можно с уверенностью сказать: он судебный оратор; высотой в семь локтей; умеет льстить, при этом куда глупее Каллистрата и Демосфена; живёт в Афинах; вчера бездельничал в бане, где возлежал перед бассейном; сжимал в кулаке драхму; поедал финики; в то время как атлеты разминали его дряблые мышцы, а рабыни умащивали кожу благовониями… Услышав всё это о себе, буян, пожалуй, задаст трёпку философу. И даже, если жертва вздумает осудить драчуна, как притащить на Агору (άγορά) эфемерное — то, что не запечатлеть сетчаткой глаза, не повертеть в цепких пальцах, не положить на зуб, не вдохнуть полной грудью и даже не услышать, как, растолкав стражу, «наглец» сверкает пятками?
/
Как и Аристотель, Хайдеггер убеждён, что побасёнки о Ничто́ приличествуют софистам, знающим толк в «незаконнорожденных умозаключениях» (Платон). По Аристотелю софисты исследуют привходящее (τὸ συμβεβηκὸς), случайное, несамостоятельно сущее — то, что может выйти на свет из тёмного закутка, а может и не выходить (Met., 1064b35), а ещё эти платные учителя красноречия выдают «кажущееся» за действительное, в то время как цель познания — достоверное. Не—сущее (τὸ μὴ ὄν) — не подлинное знание, отсюда «неверно полагать, что оно нечто сущее, ибо мнение о небытии присутствует не потому, что оно есть, а потому, что его нет» (De int., 21а30). По этой причине понятие о не—сущем, равно, как и науки о том, чего нет, не следует быть (Met.,1064b30). Как и Аристотель, Хайдеггер терпит не—сущее лишь в головах у софистов, откуда Ничто́ нельзя и носа казать. Софисты «основательно толкуют о призрачном и не сущем: привходящем, существующем, но лишь притворно» (Met., 1004b20—25).
/
Как и Аристотель, Хайдеггер допускает ничто в обыденной речи, где всё — привходяще и случайно. По Аристотелю не—сущее — есть ложь, кривда, заблуждение: τὸδὲὡςἀληθὲςὄν, καὶ μὴὂνὡςψεῦδος, ἐπειδὴ παρὰσύνθεσίνἐστι καὶ διαίρεσιν (Met., 1027b15—20), но и предел, позволяющий одному сущему бытийствовать, другому — ничто́житься. Отсюда, настаивая на небытии одного, мы предоставляем бытие другому. Не—сущее — есть при—входящее (Met., 1026b13), т.е. — то, что обретается в имени, которое прежде вещи, которое сторожит вхождение пред—сущего в бытие, являясь глашатаем того, что на подходе, что вот—вот явится, проклюнется, прервав прозябание в потенции (Ibid.,1026b15). Ничто́ — предмет логики (разумеется, Аристотелевской), но лишь как непротиворечивое высказывание, в силу которого «выражение «быть» или выражение «не быть» представляются чем—то определенным, поэтому, не может что—либо [в тот же момент времени] обстоять таким и другим образом» (Met., 1006a30).
Таким образом, уподобляясь Пармениду, и Аристотель, и Хайдеггер выдвигают запрет мыслить не—сущее и сущее одновременно, в одной и той же парадигме; не—сущее — есть мысль/мышление, спотыкающееся, когда оно ложно, и поднимающееся с колен, когда — истинно, а вовсе не мир, простирающийся за пределами ума: τὸ δὲ ὡς ἀληθὲς ὄν, καὶ μὴ ὂν ὡς ψεῦδος, ἐπειδὴ παρὰ σύνθεσίν ἐστι καὶ διαίρεσιν (Met., 1027b15—20). Но Аристотель не удовлетворяется лишь вопросами познания. Его небытие — есть и «сущее в потенции», т.е. то, что возможно (ὂν δυνάμει), что может бытийствовать определённым образом, как имевшее место сущее (Met., 1067b25). Наконец, не—сущее Стагирита — есть инобытие, то, что утратило субстанцию, энтелехию и претерпевает метаморфозы, в результате чего то, что «трансформировалось, не совпадает с тем, во что трансформировалось» (De gen.et corr…318b1—10).
/
Запретив философии совать нос в Ничто́, и Аристотель, и Хайдеггер предоставили логике carte blanche, чтобы отвести небытию скромную роль инструмента различения — истинного от ложного, сущего от не—сущего (Продолжение следует). 
___________________________________________________
Примечание:
1. Хайдеггер М. Что такое метафизика? // Хайдеггер М.Время и бытие: Статьи и выступления. М.: Республика, 1993. С.22.
2. Парменид. О природе. — В кн.: Фрагменты ранних греческих философов, ч. 1. М., 1989. С. 288.
3. Платон. Софист 257b.
4. Heidegger M. Phänomenologische Interpretationen zu Aristoteles: Einführung in die phänomenologische Forschung. Hrsg. von Walter Bröcker und Käte BröckerOltmanns. GA 61. Frankfurt a/M.: V. Klostermann, 1985.
5. Heidegger M. Grundbegriffe der aristotelischen Philosophie. Hrsg. Von M. Michalski. GA 18. Frankfurt a/M., 2002 .
6. Heidegger M. Wegmarken. Hrsg. von F.—W. von Herrmann. Gesamtausgabe Bd. 9.

* * *

В последней главе эссе я хочу подвергнуть визуальному герменевтическому, феноменологическому и семиотическому анализу фото МХ с сощуренным глазом и вскинутым долу пальцем))) В закрывании глаза (Augen—schliessen) перед существом мира, который вот—вот вручит тебе судебную повестку за уклонение от истины бытия, я вижу онтологическую близорукость МХ. Воззрение может быть монокулярным, бинокулярным, тринокулярным.
/
Из курса оптики знаем, что бинокулярность зрения (от лат. bini — «два» и лат. oculus — «глаз»), возникает в результате фузии (‪‎лат. fusio — слияние) зрительных образов, возникающих отдельно в каждом глазу, чтобы слиться в один образ. Я упрекаю МХ в монокуляризме, подвергающем бытие допросу с пристрастием, в то время, как истинное положение дел требует заново, а, быть может, и впервые исследовать [точку] тактильного/кинестезивного со-прикосновения бытия-ума-небытия "кожей" друг к другу, точку сингулярности, в которой со-бытие/со-ничтожение членов триады оборачивается их взаимным дознанием, вопрошанием и ответствованием. Соглядатайство, таким образом, и есть ТРИНОКУЛЯР, которому будет уделено внимание в конце эссе. МХ прочерчивает вектор к-вещам без какой-либо инверсии с их стороны. Ему невдомёк, что вещи таращат на нас воспалённые, слезящиеся глаза, и что мир есть со-работничество и со-участие в генезисе друг друга бытия-ума-небытия.

ие фактической основной тен—денции жизни к от—падению от самой себя (Abfallen von sich selbst), тем самым к падению в мир (Verfallen an die Welt), и таким образом к рас—падению самой себя (Zerfallen seinerselbst). Этот основной характер подвижности заботливости можно терминологически фик—сировать как склонность к падению (Verfal—lensgeneigtheit) фактической жизни…»
/
Для монокуляризма МХ, для его инструментализма, важно, что «Мир присутствует здесь как уже всегда каким—либо образом принятый к заботе… Мир артикулируется согласно возможным на—правлениям заботливости как окружный—мир (Umwelt) , совместный—мир (Mitwelt) , и мир—самого—себя (Selbstwelt)». И хотя МХ и говорит, что предметное наличествует (ist da) как означающее то—то и то—то, что мир выходит навстречу в характере значимости (Bedeut samkeit ), что Мир встречается по—стольку, поскольку с ним заговаривают, и по—скольку он сам требует обращения к себе, т.е. Хайдеггер допускает некую субъектность, своего рода Dasein-мира, от которого один шаг до Dasein-ничто, так вот, лишь намекнув на интенциональное любопытство со стороны сущего, МХ тут же спешит себя одёрнуть: эта осмотрительность (Sichumsehen) приоб—ретает характер лишь смотрения —на (Hinsehenauf)...
/
Но точек зрения как минимум три, а не одна))) Отсюда задача философствования, какой видит её автор, лежит: 1) в формулировании "вопросов" к бытию, ничто и себе; 2) в создании орудий для: а) слышания/видения "ответов", и считывания по губам "вопросов" от бытия и ничто; в) в поступках, за которыми со—причастность понимается как "общее дело", то, что начинается тринокулярным узрением/усмотрением, а завершающееся каузативно/казуативно—обусловленным Creatio ex nihilo.

888888888888888888888

Рустам Светланин:

Говоря Вашим языком, Ereignis у зрелого Хайдеггера - это такое варево, которое предполагает/рождает бытие сущего и одновременно Бездну Хаоса или Ничто. Так что, думаю, взгляд на Ничто у немецкого мыслителя не всегда одинаков. Апполоновское предполагает Дионисийское. Бытие раздвоено и ничтожение Ничто играет в нём не последнюю роль. Вина означает тесную связь Dasein с Ничто, как невозможность стать абсолютным Основанием сущего, ибо любой фундамент возведён на Ничто. В этом и положительная функция онтологической Вины: символ вечного Обновления и возможность Возвращения. Но ознаменованное бытийное Ничто - "нечто" нечеловеческое, зловеще неуютнейшее. Это сама божественная Бездна, - Первоначало, вызывающее страх, - Ужас как таковой.

У зрелого Хайдеггера Ничто бытия - это и Бездна, рождающая Бога (Богов). Бёме и Шеллинг просвечивают здесь

Сайт Светланы Анатольевны Коппел-Ковтун

Оставить комментарий

Содержимое данного поля является приватным и не предназначено для показа.

Простой текст

  • HTML-теги не обрабатываются и показываются как обычный текст
  • Строки и абзацы переносятся автоматически.
  • Адреса веб-страниц и email-адреса преобразовываются в ссылки автоматически.