Ирина Одоевцева

Все отличники? Сомнительно. Разве только в новом понимании. Надо «вызубрить» написанную для «отличников» роль, но без понимания смыслов. Понимание недопустимая роскошь, оно вычленяет из «отличников». Отсюда видно, что смайлик может быть просто элементом сокрытия понимания не такого, как надо (кому-то). Иногда говорить - не радость, а проблема. И хорошо, что есть смайлики в таком случае. Более того, иногда говорить - всё равно что бить. Опять же - смайлик тогда хорошее подспорье. Короче говоря, вариантов для гуманитарного молчания предостаточно. А ведь есть и просто настроение... Общение - это роскошь, которую мы иногда напрасно требуем. Человек не всегда готов, не всегда может или хочет. Имеет право - ПОКА! - молчать. Другое дело, что молчание молчанию - рознь. Молчание может быть презрительным - например, высокомерным, обижающим. Но тут снова вспомним о свободе другого не принимать нас в сердце, даже если нам этого хочется. В состоянии во Христе, конечно, такое трудно представить, но бывает в жизни людей нередко.

А мессенджер - великое благо, говорю по личному опыту. Удобно, быстро, эффективно, доступно. В чём-то даже ближе, чем при личном общении  - не мешает «человеческое, слишком человеческое», если оно таково, что может мешать (арки Цветаевой можно вспомнить - и мессенджер может быть  такой аркой в подходящих руках)...

Дмитрий Бабич:

В воспоминаниях Ирины Одоевцевой Николай Гумилев просит ее строго одернуть его, если он начнет "пасти народы". То есть - чаять всеобщего перевоспитания и мгновенного улучшения. По-моему, очень точно. У меня сейчас маленькая мечта - чтобы люди из "ближнего круга" благодаря мне научились говорить хоть немного более полно и смело, а не перебрасываться словами-смайликами, как в скайпе или каких-то там "мессенджерах". Кстати, для человека гуманитарного образования неспособность разговаривать (хотя бы с подчиненными), "дистанционное общение" с ними - плохой диагноз. Значит, не тому учились. Ведь весь смысл гуманитарного образования - реализация более полного общения между людьми. (Если два человека прочли "Дон Кихота", у них есть о чем поговорить, забрасывая друг друга цитатами, минимум на год вперед. То же и с людьми, слушавшими Бетховена, побывавшими в Третьяковке и т.д.)
Значит ли это, что такой читающий и общающийся человек станет более этичным - добрым, надежным, честным? Нет, есть очень много злых гуманитарно образованных людей. Но живой разговор - это уже надежда. Мессенджер, то есть маска, - это отсутствие надежды. Как при совершении преступлений: самый страшный преступник - это злодей в маске, ибо маска, в отличие от лица, не знает душевных движений, а значит, и жалости. Впрочем, желание сделать ВСЕХ индивидуально этичными - опасная утопия.
Потому что все люди поголовно "индивидуально этичными" тоже не будут никогда. Будут, как в любом классе, и троечники, и отличники. Но зато общий "уровень успеваемости" можно подтягивать - опыт говорит именно об этом. Тоталитарные идеологии (если вы присмотритесь, можно заметить, что идеология в двадцатом веке стала заменой религии, "верой без Бога") роднит с фанатичными религиями именно постановка задачи - сделать всех (стропроцентно!) отличниками, при этом указывается конкретный (близкий) срок выполнения задачи. Фанатики оправдывают связанные с этим жестокости своей любовью к человеку: ведь они видят его исключительно прекрасным, безупречным, "новым человеком"... Обычно результатом деятельности таких фанатиков является установление тоталитарной диктатуры и большие потери от "войн за нового человека", казней за того же нового человека и т.д. Все от желания феноменального, исключительного результата - для всех. Так ведут себя плохие учителя младших классов и жестокие родители, с самого нежного возраста кующие из детей "чемпионов", гениальных музыкантов и т.д.

ВК

Свою последнюю встречу с Цветаевой в Париже Ирина Одоевцева описала в книге «На берегах Сены».

«Марина Ивановна, вы рады, что возвращаетесь в Россию?» – спросила Одоевцева.

Цветаева покачала головой:

«Ах, нет, совсем нет. Вот если бы я могла вернуться в Германию, в детство. Туда бы я хотела – там такие широкие площади и старинные готические здания. А в России все теперь чужое. И враждебное мне. Даже люди. Я всем там чужая. Все же я довольна, что покидаю Париж. Я его изжила. Сколько горя, сколько обид я в нем перенесла. Нигде я не была так несчастна. А когда-то в Праге – там я очень скучала – я мечтала, как хорошо будет в Париже. А в Париже Прага стала казаться мне чуть ли не потерянным раем.... А теперь я еду в Москву. Сыну там будет лучше. Но мне?..»

Луна ярко светила. Слишком ярко. В ее свете все начинало казаться нереальным.

«А вы совсем другая, чем мне казались», – сказала тогда Цветаевой Ирина Одоевцева.

«Значит, еще одной несостоявшейся встречей больше. Будьте счастливы. А мне ни счастья, ни счастливого пути не желайте. Ни к чему это мне».

Нина Щербак. Любовь поэтов Серебряного века