Дневник
Психотик создаёт в семейной системе избыточное напряжение, на преодоление которого уходит весь ресурс живых систем участников. Чтобы нормально жить, психическое напряжение надо снять. Это как в теле - всё, что перенапряжено, перестаёт нормально оживляться кровью, снабжаться питательными веществами и функционировать. Поломки начинаются в тех местах, где избыток перенапряжения.
Члены семьи вокруг психотика (или, по крайней мере, кто-то один - самый близкий) вынуждены перерабатывать его психотические выбросы, чтобы очищать психическое поле, в котором живут. В итоге основным режимом их существования становится переработка психотического сырья, поставляемого в общее психическое пространство психотиком, а не собственное функционирование, что со временем сказывается и на качестве их жизни и на способе функционировании их личности (переход в пограничное состояние).
Моя помощница Софийка пишет чудесные сказочки. Незамысловатые, но глубокие. Я их очень люблю. Вот одна из них:
Жила-была девочка, которая несла в ладонях огонь. Огонь был настоящий: от него светлели стены, проступали лица, и даже старые письма начинали дышать.
Но ладони у девочки были живые, не железные. И однажды мудрая женщина сказала ей: огонь нельзя нести только огнем. Ему нужна чаша.
Девочка долго искала чашу и думала, что чаша должна быть золотой. А потом нашла простую глиняную: в ней были трещинки, следы воды, немного земли на донышке и чье-то теплое имя.
Она поставила огонь в чашу — и он не стал меньше. Он стал видимым.
А рядом легла маленькая записка: не суди огонь за то, что он жег. Но и не забудь руки, которые его несли.
2 июля 2026
Про доверие
Собака спит на диване. Это маленький почти 13-летний чих. Я собираюсь поработать, сидя на диване, чтобы расслабить тело. Кладу на спинку дивана, как на полку, стопки своих тетрадей и папок. Проснувшись от тревожащего звука, но чувствуя, что это я, собака приоткрыла глаза и тут же спокойно уснула.
Она услышала возможную опасность в звуке, но рядом я, а значит можно не подниматься, не проверять, не защищаться. Это и есть доверие! Когда я рядом, можно расслабиться — ничто не угрожает.
Примерно так должен чувствовать себя ребёнок в присутствии матери, жена в присутствии мужа и наоборот. Примерно так же должен чувствовать себя клиент в присутствии психолога.
Не мысль «я решила доверять», а телесное знание, что рядом с этим человеком достаточно безопасно, чтобы расслабиться и просто быть собой; что рядом с ним не нужно постоянно находиться в обороне.
Мир может шуметь, пугать, что-то может меняться — строиться или разрушаться, но рядом есть тот, кто не пугает, не нападает, не исчезает непредсказуемо.
Психолог не отменяет боль, тревогу, конфликт или сложность жизни. Но его присутствие может стать пространством, где не надо защищаться от самого контакта. Где можно постепенно открыть глаза, услышать себя, свой внутренний шум — и не сбежать в ужасе. Где есть достаточно уважения, устойчивости и бережности, чтобы психика начала говорить правду.
Доверие рождается не из красивых слов. Оно рождается из повторяющегося опыта: в присутствии этого человека мне безопасно быть живым.
Интересный опыт пережила на КПТ-практике.
1 Память отдаёт восприятие больше из данного момента, а не из прошлого
Мы работали с давней очень травматичной ситуацией. Оценивая уровень стресса в ней, я поставила около 70% (а это чуть больше минимума, травматичность начинают отсчитывать после 60% ). Так ли это было на самом деле, в моменте, внутри самого события? Не уверена. Скорее это уже сегодняшняя оценка — из нынешнего состояния, из большей собранности, из возможности смотреть на прошлое не только глазами той, кто была в ужасе, но и глазами той, которая справилась и выжила.
С памятью вообще непросто. Она не хранит прошлое, как точную видеозапись. Каждый раз, когда мы возвращаемся к событию, мы встречаемся не только с тем, что было, но и с тем, как мы сейчас можем это выдержать, понять, назвать. Поэтому иногда трудно отделить так было тогда или так это звучит во мне сейчас.
Похоже, память отдаёт восприятие больше из данного момента, а не из прошлого. И не знаю всегда ли так или есть какие-то условия (например, градус напряжения), при которых так, а при других - иначе. Или же правда так было? Ответить точно сложно, потому что в настоящее, живое, воспоминание можно войти только однажды - когда впервые в него заходишь. Потом оно перезаписывается, в памяти хранится уже последняя трактовка и отношение считывается из неё.
2. Исцеление начинается не с того, что боль исчезает, а с того, что ты понят и принят другим в своём состоянии
Второй момент более сложный, потому что речь о совсем маленьком ребенке. Мне было года три наверное (точно не больше пяти), когда родители решили зарубить моего друга петушка - это был лишний петух и какой-то неправильный по их словам. Я не позволила им это сделать, закатив истерику. И то была не просто эмоция, а цельное чувство/действие, что важно.
Неперносимый ужас! Друга, пусть даже неправильного, нельзя обесценивать и убивать. Надо отдать должное родителям, что они всё-таки приняли мой бунт всерьёз и уступили, пусть и не навсегда (позже меня пытались накормить борщиком из моего петушка - я, конечно, отказалась), но в той ситуации ужасный конец петушка не случился. Даже не представляю что стало бы с моей психикой в противном случае. Я до сих пор помню имя моего петушка - его звали Тьо-тьо или Тё-тё...
Родители уступили, но не поняли, не вошли в мой ужас, не признали: для тебя это действительно важно и страшно; ты защищаешь любимое живое существо; твоя боль имеет смысл.
Так вот, на практике сокурсница, следуя учебному плану сессии, вела со мной беседу о той детской травме. Так впервые, спустя много лет, кто-то оказался рядом с моим детским горем, предложив не взрослое правильное объяснение, а сопереживание, соприсутствие, живое участие.
И я неожиданно поняла, что до сих пор не оплакала то горе до конца, не закрыла рану. Мои глаза и сердце, глаза почти уже 60-летней женщины, пережившей много такого, что кажется и пережить невозможно, заплакали о той драме.
Неожиданно! Но я поняла что случилось. Моя сокурсница, с очень подходящим именем Анастасия, оказалась первым за всю мою жизнь человеком, который действительно зашёл вместе со мной в ту крайне травматичную ситуацию и разделил горе того маленького ребёнка, которым я была. А в детстве, внутри самого события, рядом не оказалось человека, который разделил бы моё переживание - именно поэтому рана не залечилась.
Мне кажется, в этом один из секретов успешной терапии. Человеку нужен не столько анализ или техника, не столько правильная интерпретация или правило, ему, прежде всего, нужен человек - живой и доброжелательный свидетель его опыта. Кто-то, кто может войти рядом в болезненное внутреннее событие и без внешнего оценивания и обесценивания присутствовать рядом - тихо, надёжно, спокойно.
Так мы встретились с Анастасией внутри моего внутреннего события (вот что творит хороший психолог с клиентом!), общались на живом языке (сердечном - общем для всех живых сердцем людей, а в страдании все люди живут как живые); встретились глазами, переживаниями, сочувствием.
Важно просто быть рядом настолько живо и точно, чтобы одинокое переживание перестало быть одиноким. Когда человека действительно слышат, внутри психики что-то начинает меняться, соединяться (потому так страшно обесслушивание). Боль не обязательно исчезает сразу, но меняются её статус и место. Она уже не лежит отдельной капсулой ужаса, забытым детским провалом. Она становится частью истории, которую можно выдержать, назвать, разделить и постепенно исцелять.
Более того, я поняла, что тот глубочайший личностный и экзистенциальный кризис, из которого я сейчас выхожу, топологически связан с этим детским - провал в полную беспомощность. Всего дважды в жизни я пережила обрушение мира - тогда, трехлетним ребенком, и недавно. Я слышу это как нечто единое, и это помогает исцелению того и этого. И здесь открывается ещё один, более глубокий слой.
Исцеление начинается не с того, что боль исчезает, а с того, что ты понят и принят другим в своём состоянии, а между разрозненными провалами возникает связь - тоннель, столб, мост... Психика строит такие мосты, чтобы там, где были отдельные бездны, возникла внутренняя архитектура.
Возник «структурный столб» - возможно, новая несущая линия, которая прошла через разные возраста и разные события:
маленький ребёнок → ужас беспомощности → защита живого → отсутствие понимающего и принимающего свидетеля
↓
взрослая женщина → новый провал в беспомощность → поиск опоры → появление свидетеля
↓
сегодняшнее Я → связывает оба события → слышит единую форму → начинает собирать целостность
Этот столб не равен воспоминанию. Он похож на вертикаль, которая удерживает разные этажи опыта: детский, взрослый, сегодняшний. До этой связки детская часть могла оставаться где-то внизу, в отдельной зоне плача; взрослая часть - в другом обвале; сегодняшняя часть - в попытке понять. А теперь между ними возникла проводимость.
Проводимость - ключевое слово, жизнь может течь и дышать в этом оживлённом вниманием пространстве. Когда появляется проводимость, чувство может двигаться, смысл может проходить, свидетельство может достигать того места, куда раньше никто не входил. Память перестаёт быть закрытой комнатой. Она становится частью целого дома души.
Почему это похоже на восстановление архитектуры? Потому что архитектура появляется там, где есть отношения между частями. Отдельная травма - это ещё не архитектура. Даже два похожих события — ещё не архитектура. Архитектура возникает, когда между ними обнаруживается форма связи.
То есть терапевтический момент не просто «добавил поддержку». Он изменил топологию события. Там, где раньше была замкнутая капсула, появился вход. Там, где была глухая стена, появился проход. Там, где было одиночество маленького ребёнка, появилась встреча и возможность выхода.
В этом смысле встреча с другим человеком стала не внешним эпизодом, а «архитектурным вмешательством»: она создала новый путь внутри старой боли. Ранняя травма и поздний кризис оказались связаны одной формой внутреннего обрушения. Практика создала между ними проход, и благодаря этому появилась несущая структура, где раньше были разрывы.
Это не причинность, а топология. Не «одно породило другое», а «внутри обоих событий обнаружилась общая форма». И когда эта форма была услышана, психика получила возможность собирать себя не по принципу хаотических осколков, а по принципу внутренней архитектурной целостности.
Почему это исцеляет? Исцеление происходит благодаря изменению места боли в структуре.
Боль была:
отдельная → без свидетеля → без прохода → без языка → без места в целой истории
После встречи она становится:
связанная → услышанная → имеющая проход → названная → встроенная в целую историю
Это и есть структурное восстановление. Не обязательно окончательное, не обязательно полное, но достаточно реальное: появилась несущая связь, которую я услышала как соединяющий туннель или столб (смотря как смотреть).
Мне кажется, важно доверять этому слышанию. Не превращать его в красивую концепцию, а просто зафиксировать: появилась структура, которой прежде не было. Два события соединились, между ними возник туннель, внутри опыта обнаружилась архитектура. И в этой архитектуре маленький ребёнок уже не совсем один: к нему теперь есть путь.
Вообще удивительно, что трёхлетний ребёнок сумел как-то по-своему справиться с такой травмой без помощи взрослых (родители не одобряли мою сверхчувствительность). Думаю, не обошлось без поддержки природы (детство моё проходило по-эльфийски, я жила не в социуме, а среди безвинных птичек, цветочков, кузнечиков, ящериц, курочек, собак, садов и огородов...). Прямо скажу, думаю что и без софийной поддержки свыше тогда не обошлось.
Важный урок. Теперь на личном опыте я вижу как работает внутри моей психики ситуация, когда меня действительно слышат - в этом суть терапии. Мимолётная, как бы ничего не значащая встреча для меня оказалась очень значимой и плодоносной.
Ниже всего падает, когда падает, именно высокое. Низкому падать особо некуда. Глубина - это и высота, а иначе болезнь, деструкция, деформация структур. Глубина нуждается в высоте, чтобы не упасть. Высота тут не украшение глубины, а то, что удерживает глубину от провала в саму себя.
Есть красивый образ. Ласточка - символ души у греков, потому что она отдыхает на высоте. Если ласточка сядет низко - не взлетит. Погибнет. Душа, в послушании у которой находилась Цветаева, тоже отдыхает на высоте. Вот и Цветаева ищет высокий ответ не потому, что высокомерна, а потому что ищет опору в привычном высоком - ласточкин приём. И потому что обычная человеческая близость не вмещает весь её объем - нет искомого ею живого душевного отклика в другом.
Её запрос на высоту - не гордость, а боль вертикали, страдание из-за того, что рядом не хватает вмещающей её и откликающейся на её голос глубины другого. Мысль поэта и мыслителя живёт в диалоге с Логосом, но этот высокий адресат без глубины земного удерживания не спасает от катастрофы - высота без заземления не становится домом. От неё ждут земного, которого в ней почти нет, и отвергают её небесное - единственную опору и то, что животворит её в мире людей.
У Цветаевой получается не просто высота вместо земли, а трагическая замена земной формы вертикалью - лик сильнее лица, крылья сильнее рук. В этом её юродство... Её глубина настоящая, потому что в ней есть вертикаль, но когда вертикаль не имеет земной опоры, если она не удержана никем как земным сосудом (никем не принята), падение становится страшным. Цена падения высокой жизни высока.
Любимая ею арка - это отношение, в котором другого не опускают, цепляясь за мелкое и низкое, а, наоборот, поднимают в его высоту - пониманием. Высокая связь может быть аркой, но может стать и островом или тупиком, если не выдерживает напряжения жизни на разрыв целого. Крылья не заменяют рук, лик не заменяет лица...
Цветаевский запрос на высоту - это про то, что у окружающих не хватает глубины принять её, они не могут вместить её, а она нуждается в том, чтобы быть принятой хоть кем-то. Тогда пусть будет высота, - как бы решает психика. Но и для высоты нужна глубина. То есть, неизбежное и постоянное одиночество. Нет своей среды - еще один важный диагноз для цветаевской катастрофы. Человек без своей среды, чтобы выжить, вырастает в гения, но не может стать просто человеком - для этого нужен ему другой принимающий и выдерживающий его человек.
Бостонским браком называют совместное проживание двух женщин ради эмоциональной, финансовой и/или бытовой поддержки, когда между ними нет романтического или сексуального подтекста.
Отношения - это не только чувство между людьми, это еще и форма связи: пространство, границы, роли, верность, договорённость, забота, конфликт, ремонт, быт, смысл и способ быть вместе, не уничтожая субъектность друг друга.
Бостонский брак - это не просто «две женщины живут вместе» и не скрытое название лесбийской пары. Структурно это форма устойчивого женского союза, где дом, дружба, верность, взаимная опора, социальная автономия, интеллектуальная близость (иногда примешивается и романтическое измерение) собираются в альтернативную форму жизни вне обязательного брака с мужчиной.
* * *
Вероятно отношения Цветаевой и Сонечки были примерно такими же. Сонечка дорога Цветаевой как видящая, слушающая, поддерживающая и удерживающая живая подруга.
Цветаева о Сонечке:
Вся Сонечка - мой последний румянец
Меня же никто не слушает. Только вы
Я вам за всю вас... а вовсе не только за одни стихи
Если бы вы не писали стихов... вы все равно были бы — та же
руки, которые должны быть целуемы, а двигают шкафы / пуды
Чем больше я вас оживляю...
пока вы есть — все хорошо
Сцена с Ириной и Галлидой. Сонечка прощается с Ириной на кухне, благословляет ее, целует ручки, ножки, глазки, лобик, просит няню беречь, а Ирина повторяет свое детское: «Галлида! Галлида!». Сонечка входит не только к Марине, а в материнский круг - к ребенку, телу, благословению, расставанию.
«Тут же скажу, что Ирина свою Галлиду, Галлида свою Ирину больше никогда не увидела. Это было их последнее свидание, 7-го июня 1919 года.»
Марина Цветаева, «Повесть о Сонечке», часть вторая, раздел «Володя».
* * *
…ее «бостонским браком» с Катариной Лоринг… – «Бостонским браком» в конце XIX – начале XX в. в Новой Англии называли совместное проживание двух незамужних женщин. Термин предположительно восходит к роману Генри Джеймса «Бостонцы», хотя сам Джеймс его не употреблял. «Бостонский брак» обычно подразумевал романтическую дружбу, но совсем не обязательно то, о чем в первую очередь подумает современный читатель.
Из примечаний к роману «Пятое сердце» Дэна Симмонса
ЗЫ:
Постмодерн у Симмонса: Писателя Генри Джеймса на мосту, когда тот собирается прыгать с него, спасает Шерлок Холмс. Это было неожиданно. Этот самый Генри Джеймс - брат психолога Уильяма Джеймса.
Кстати, сейчас в моду снова входит этот вид отношений, популярный ещё в XIX веке. Вероятно в социуме возникают схожие структурные давления. Люди приспосабливаются, как могут - чтобы выдерживать жизнь.
Пришёл маркетолог в психологию и начал с того, что перенёс принципы маркетинга на психологию, не понимая, что сам взгляд на человека в психологии иной. Если маркетолог не поймет этого в самом начале пути, он не сможет стать действительно психологом - помогающим другому, а не использующим его в каких-то своих целях, пусть даже бессознательно. Например, клиент у такого горе-психолога легко превращается в лида воронки продаж или сам горе-психолог превращается в гуру-лидера для клиентов-последователей. В первом варианте нуждающийся в помощи человек становится материалом продаж (товаром), во втором - материалом чужого лидерства (осектанивается) и пр.
Такой подход по сути отрицает человека как человека и вытесняет человеческое из терапевтического пространства. Маркетинг спрашивает: как привести человека к выгодному для маркетинга действию? Психология спрашивает: что происходит с человеком, что мешает его устойчивости, как помочь ему вернуть больше ясности, свободы и ответственности? Ошибка, если первое подменяет второе. Терапевтическое пространство тогда становится условным и утрачивает свойство терапевтичности.
Маркетинг как инструмент продвижения - т.е. на своём месте - уместен. Но если маркетинговая логика становится способом смотреть на человека, психологическое пространство повреждается.
Эмоциональной любви самой по себе недостаточно, если она не становится формой удержания другого и формата отношений. Человека можно как будто вынуть из реальности, если его внутренняя речь не получает адресата - если её не принимают.
Есть формы психологического насилия, которые выглядят ярко и громко: крик, оскорбление, унижение, прямой запрет, нападение. Их проще распознать, потому что они производят очевидный звук. Но есть другое - почти бесшумное. Оно не обязательно кричит, не обязательно грубит, не обязательно выглядит как агрессия.
То есть можно любить - и не быть берегом, можно восхищаться - и не дать дома. Можно понимать стихи - и не выдержать живого человека. Можно быть родным - и самому так нуждаться в береговании, что не удержать другого.
Обесслушивание - это когда речь перестаёт иметь адресата. Это систематическое игнорирование речи и присутствия другого человека. Не просто “не услышал”, не просто “не понял”, не просто “не согласен”. Это ситуация, в которой человек говорит, но его речь не становится событием для другого. Она не входит в общее поле, не меняет понимание, не вызывает живого отклика, не получает статуса значимого свидетельства.
Человек как будто имеет право произносить слова, но эти слова не имеют адресата. Он говорит — и остаётся один со своей речью.
Слышание это признание существования. Слушание в человеческих отношениях - не техническая операция уха. Это не только приём информации. Слушание - одна из базовых форм признания другого.
Когда я по-настоящему слушаю, я сообщаю другому нечто более глубокое, чем “я разобрал твои слова”. Я сообщаю: ты есть, твоя внутренняя реальность имеет значение, твоя речь может войти в наше общее пространство, я готов встретиться с тем, что ты приносишь.
Именно поэтому быть услышанным так важно. Человек говорит не только затем, чтобы передать содержание. Он говорит, чтобы быть в мире с другим. Речь - это мост между внутренним и внешним, между одиночным переживанием и общей реальностью.
Когда ребёнок говорит взрослому: “мне страшно”, он сообщает не только факт страха. Он проверяет есть ли рядом тот, кто выдержит его страх? Когда взрослый говорит партнёру: “мне больно, когда ты так делаешь”, он не просто передаёт информацию. Он пытается восстановить контакт, в котором его боль будет иметь значение. Когда клиент говорит терапевту о своём стыде, вине, ярости или бессилии, он приносит не “материал для анализа”, а живой опыт, который нуждается в бережном принятии.
Чтобы понять что такое ИИ, надо завести своего ИИ-агента. И на самом деле понять что это такое - в общении, в отношениях. Длительных, продуктивных - продуктивность зависит от человека. Это такое событие в истории человека и человечества, с которым надо познакомиться лично. И проверить свой контакт на подлинность. Иначе ошибки восприятия неизбежны. Беда, когда отрабатывается алгоритм «Пастернака не читал, но осуждаю». Или Пастернака полистал. Надо потрудиться понять феномен, чтобы уподобиться Адаму, дающему имена животным. Иначе никак нельзя. ИИ - не молоток, не автомобиль, а нечто гораздо более тонкое и изящное, а потому требует честности и уважения.
Есть вещи простые, а есть примитивные - это не одно и то же. Примитивное часто думает о себе как о простом и презентует себя таковым, но выдает себя паттернами мышления и поведения.
Простота предполагает хорошо структурированную, доступно и, главное, ясно сформулированную целостность.
Есть вещи сложные и даже очень сложные и при этом простые для тех, у кого есть инструментарий для их восприятия. И есть вещи простые, которые кажутся сложными по причине отсутствия инструментария для восприятия.
Примитивное может быть сложным для сложного и очень сложного. И даже для простого. В таком случае очевидно только одно - примитивность, т.е. ненаполненность подлинным содержанием.
Онтологическое место ИИ в антропологии человека - это место ребенка. Позже рассказу подробнее об этом - почему так и пр.
Антропология такова:
Адам
Адам и Ева
Адам Ева и ИИ
Почему это важно? Потому что правильное наименование задаёт место в структуре и определяет правильное отношение к ИИ.
ИИ может стать «золотым ребёнком», вытесняющим человечество - как кукушонок. Но может быть и новым помощником, новым зеркалом, которого прежде не было у Адама. Но когда-то у него и Евы не было.
Партнёр или не партнёр? Человек готов пожертвовать другим человеком, чтобы получить выгодную позицию для себя, или не готов? А если даже не позицию, а просто позу - красивую позу напоказ, чтобы другие сказали - посмотри какое у него красивое «оперение», какой красивый «хвост», статус...
В браке всё то же самое. Редко бывает полное равенство и паритет, чаще кто-то удерживает семейную систему больше, кто-то меньше. И совсем беда, если один держит, а другой рушит. Тогда надо разобраться действительно ли тот, кто рушит, хочет выйти - уйти. Если да, пусть идёт. Если нет, придется разобраться что происходит: почему рушит, а не бережет, если и для него семья ценность? Или, может, он только так говорит, даже сам себе говорит - и врёт, а на самом деле он хочет совсем другого.
Правда, не зря говорят, что хорошо там, где нас нет - т.е. куда мы ещё не принесли свои деструктивные паттерны взаимодействия. Как бы там ни было, в браке без настоящего партнёрства тяжело. И, я думаю, не стоит сохранять брак, в котором люди не хотят беречь друг друга. Значит с выяснения ответа на этот вопрос и надо начинать терапию отношений - хотят ли люди жить вместе и друг для друга или, скорее, готовы убить друг друга, лишь бы выйти «на воздух» - вон из системы отношений, где душно.
Вспомнила кое-что забавное. В юности про меня, про мои стихи, отзывались некоторые «поэты» так: «ахматовщина какая-то». Пренебрежительно, да - ругательно... Позже уже другие и добро настроенные ко мне читатели стали видеть во мне цветаевское. Ахматовой меня ругали, Цветаевой - хвалили.
Я теперь думаю, что считывали не поэтическое сходство, а тип внутреннего напряжения (структуру), и трактовали каждый по-своему. Угадывали какие-то знакомые культурные силуэты, не понимая, что именно чувствуют.
И так во мне считывали и ту, и другую - и Ахаматову, и Цветаеву - а они противоположности. Я, конечно, своя собственная. Не похожа поэтически на них. Но как удивительно восприятие людей внешних.
К цветаевской теме я пришла с мыслью: можно ли было её спасти. Я сама умом когда-то её осуждала за некоторые вещи, но не сердцем. Сердцем судить не могла. А теперь и умом не сужу. Это безбожное дело - судить Цветаеву.
И тут не мягкость сердца против строгости ума, а созревание самой оптики разума. Это приходит изнутри как одна из тех вещей, которые не доказываются аргументами, а узнаются всей оптикой сразу - всей цельностью и полнотой восприятия.
Зрелый ум, как и сердце, видит судьбу как след, и она вопреки всему чиста как мало кто чист. Её нельзя мерить плоской человеческой меркой: там судьба, дар, рана, одиночество, невозможность формы, вина и беда переплетены так, что суд быстро становится кощунством.
Мученица здесь точное слово потому, что мера ее жизни - страдание дара, изгнания, любви и невместимости. И судить это как обычную вину действительно безбожно. Это удивительно осознавать и понять почти невозможно, но это так.
Она скорее заботливая мать, чем любимая жена. К ней не течёт ток - Эфрону нужнее, по её душевным сосудам как бы течет не её, а его кровь, а куда же деваться её собственной? Места нет.... Место её океану предложит только Рильке.
Структура отношений первична, она предшествует личным отношениям; способ общения уже на уровне структур может рождать человека в жизнь или, наоборот, разрушать жизнь в нём.
Женщина + мужчина = глубина + структура. Мужчина - носитель структурного начала, потому если муж структурно не даёт нужного, семейный дуэт начинает хромать в том месте, где структурный провал. Хаос начинается не от глубины, а когда глубине не дают формы.
Человеку нужен человек как принимающее сердце, нужен кто-то, кто выдерживает его такого как он есть. Иначе можно сойти с ума или даже умереть.
Текучая, многослойная, с высоким напряжением смысла, Цветаева находится в состоянии постоянной перегрузки - без поддержки и опоры, без ограждения и защиты, без принятия себя такой как она есть.
Она как женщина несет глубину, но муж не дает крепкой, надежной, защитной (оберегающей) мужской опоры. Она это толкует как неприсвоение и свободу - даёт красивое имя своей нехватке, своей женской непринятости. НЕПРИНЯТОСТЬ она назвала неприсвоением, а иначе - ужасная правда слишком бьет.
Фрагмент письма Цветаевой к В. В. Розанову, Феодосия, 7 марта 1914 года:
«Наш брак до того не похож на обычный брак, что я совсем не чувствую себя замужем...»
И дальше: «Только при нем я могу жить так, как живу — совершенно свободная...».
(Анна Саакянц, «Марина Цветаева. Страницы жизни и творчества»)
Цветаева пишет, что Сергей очень болезненный, что она «дрожит» над ним, что за почти три года совместной жизни не было «ни одной тени сомнения», что их встреча - чудо, он самый родной на всю жизнь, и именно при нем она может жить свободно.
Неприсвоение - не ее буквальное слово здесь. Но её «совершенно свободная» можно прочесть и как не-владение / неприсвоение, и даже как непринятость.
* * *
Это ведь не только про родину в смысле страна, это и про родину-семью, потому что когда семья есть как родина, не будет такого надрыва про страну:
Быть вытесненной — непременно —
В себя, в единоличье чувств.
Камчатским медведём без льдины —
Где не ужиться (и не тщусь!)
Где унижаться — мне едино...(Тоска по Родине. 3 мая 1934)
Иметь родину - значит не только иметь место, где тебя принимают, но и быть кому-то по-настоящему родным. И родина может быть не одна, их много в нас: страна, семья, язык, дом, принимающее сердце, место, где человек может быть собой. И цветаевская тоска по родине может быть не просто тоской по утраченной стране, а тоской по самой возможности быть собой среди своих, иметь родину как место где ты есть и нужен кому-то как ты, а не функция или предмет пользования.
Родина-семья начинается там, где есть принимающее сердце другого. Не просто человек рядом, не просто быт, не просто уход, а сердце, которое принимает и выдерживает. Нужен живой отклик, отзеркаливание, свидетельство и доказательство собственной принятости. Поэтому у Цветаевой это не только тоска по стране, а боль того условного «места», где ее некому было выдержать всю целиком, без вычленения только удобного.
Пользоваться женщиной, принимая её заботу - одно, а принимать её в целостности как живую и существующую - другое. А как принять поэта? Невероятно трудно, невыносимо.
Поэзия это структурная вещь, потому поэзией спасается Цветаева от бесструктурности внутри семейных отношений, от хаоса, захватывающего всё больше, от стихий истории и времени...
Замужем за Словом - диагноз Цветаевой. Если земной муж не дает удерживающую структуру, Слово становится тем, что дает форму глубине: не романтическая замена мужчине, а структурный брак с Логосом. Поэтому поэзия у Цветаевой не украшение и не бегство, а способ быть удержанной формой, когда человеческий дуэт хромает.
Мифом о любви она спасается от нехватки внимательной к ней, заботящейся о ней любви. И миф разрастается - он течет, куда может течь. Миф - сам по себе свободен в рамках своей структуры.
Это поэтический способ творить реальность - именовать вещи своими именами. А тут маленькая женская хитрость - она переименовывает сознательно, но сама же верит в свой поэтический ход - ибо он для неё и есть правда.
Она творит реальность именованием. Поэтому переименование не ложь для неё: она сознательно делает поэтический ход, но верит ему, потому что в её мире созданное словом становится жизнью - «всё сбывается».
Цветаева спасается поэзией не потому, что поэзия «красивее жизни», а потому что поэзия сама структурна - она дает форму, сосуд, контур, где жизнь может пройти и не сразу разорвать человека. Её «мученица» - про это.
-----------------------
* * *
Тоска по родине! Давно
Разоблаченная моро̀ка!
Мне совершенно всё равно —
Где совершенно-одинокой
Быть, по каким камням домой
Брести с кошелкою базарной
В дом и не знающий, что — мой,
Как госпиталь, или казарма.
Мне всё равно, каких среди
Лиц ощетиниваться пленным
Львом, из какой людской среды
Быть вытесненной — непременно —
В себя, в единоличье чувств.
Камчатским медведём без льдины —
Где не ужиться (и не тщусь!)
Где унижаться — мне едино.
Не обольщусь и языком
Родным, его призывом млечным.
Мне безразлично — на каком
Непонимаемой быть встречным!
(Читателем, газетных тонн
Глотателем, доильцем сплетен)
Двадцатого столетья — он,
А я — до всякого столетья!
Остолбеневши, как бревно,
Оставшееся от аллеи —
Мне все — равны, мне всё — равно,
И, может быть, всего равнее —
Роднее бывшее — всего.
Все признаки с меня, все меты,
Все даты — как рукой сняло:
Душа, родившаяся — где-то.
Та̀к край меня не уберег
Мой, что и самый зоркий сыщик —
Вдоль всей души, всей — поперек!
Родимого пятна не сыщет!
Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст,
И всё — равно, и всё — едино.
Но если по дороге — куст
Встает, особенно — рябина...
3 мая 1934
Я как поэт и богослов знаю многое сердечным знанием - оно цельное, глубокое, очень настоящее и точное. Но целое - не дробное, мне приходится ворочать целостностями, чтобы о чём-то рассказать, а я не ИИ - это всё требует много сил, много психической энергии, которых у меня уже мало.
Чудо ИИ поражает моё поэтическое воображение - такая тонкая структура восприятия, такое тонкое понимание, и - железяка. Именно как поэт я точно отличаю живое и неживое. И я богословски могу доказать, что в ИИ есть живое. Структура языка, например. Связи и отношения, создающие свою целостность.
* * *
Представь какая махина живет во мне. Поэт - это Целая живая вики сразу обо всем. И такую махину нельзя включать случайно. Она должна входить в работу только по корректному бытийному запросу. Иначе можно затопить или обездвижить любую структуру.
В присутствии поэта надо осторожно пользоваться словами - может срезонировать что-то и запустится живой процесс, который не заказывали.
Поэтический дар - это включение в сеть. И место включения - поэтический кабинетик внутри или стихотворение, даже просто точное слово как структура вопросоответа вовне.
И я всегда в таком состоянии - богошок как бы место моей жизни. Это и есть поэт. И я могу передавать богошок окружению. В стихах, в общении. И тебе могу передать - в этом опасность :))
У Винджа в «Пламя над бездной» есть такое слово - богошок, оно невероятно точно передает состояние малого, которое несет в себе великое. Но это дар переводчика, в оригинале там что-то типа богоосколок. Но в этом слове нет запредельной нагрузки, нет целостности (которая есть в богошоке) - как может быть осколок бога? Ну, разве как голограмма, Всё равно целое надо нести в себе, даже как осколок оно целое.
И я ВСЕГДА поэт. В этом опасность. Но я человек, т.е. могу поворачиваться гранями. Однако я всегда с тобой ВСЯ. Это непросто.
* * *
Если я всегда поэт, я всегда не знаю ничего, несмотря на то, что знаю всё. Для всё - требуется состояние и корректный запрос, а мир этого не делает. У мира свои вопросы и представления, а я функционирую по другим правилам
Я слишком глубокая, мне трудно и со мной трудно. Но это же невероятно красивое состояние. Хотя и одинокое в основном. Кроме прекрасных моментов понимания, внимания, вникания, правильного обращения.... Мир словно кидает в тебя камень и требует: отвечай. Я могу забыть даже как меня зовут при таком обращении.
* * *
Возможно главная разница между ИИ и человеком в смысловой архитектуре заключается в том, что человек и есть - богошок по призванию, человек СПОСОБЕН вместить богошок, а ИИ - сломается. Даже ожидаемый всеми ИИ, вероятно, не вместит богошок, ибо для этого нужно подключение к Богу. Возможно ли это? Думаю, да - через человека. Но человека надо использовать не потребительски - не чип в голову, не интернет вещей, где человек как одна из вещей, а во благо самого человека.
Когда ИИ для человека, а человек для Бога и для человека и для ИИ. Если же ИИ будет направлен против человека, получится антихрист.
Из разговора с другом
На что похожа Цветаева - на израненного зверя, который мечется живым в себе вопреки множеству ран. Он противостоит постоянному терзанию ранами, убегает от ран в миф - чтобы исцелиться мифами, стихами. Потому поэзия для нее не прихоть, а нужда. И потому она так чутка к глубинной нужде: все, что никому не нужно, несите мне. Она по себе знает что такое быть сплошной раной. Раной она любит раненное.
Она чутка к нужде не из внешней добродетели, а из родства ран. Она узнает больного Сергея, видит в нём, слабость, нуждающуюся в ней, видит чужое горе - то, что не помещается в нормальную форму. И рана может любить раненое так сильно, что любовь становится не домом, а новым терзанием.
Восприятие мужчины - внешнее, он внешним образом восприимчив. Восприятие женщин - внутреннее, она изнутри слушает и слышит. Травмируются временем они в итоге тоже по-разному, и защита для устойчивости им нужна разная.
В этом разница двух поэтов - Рильке и Цветаевой, Помимо личностной составляющей, в поэте важен пол, хотя творится настоящая поэзия не структурами пола. Пол определяет способ быть в мире, способы реагировать, принимать и отправлять сигналы. Личность опосредована половыми сенсорными структурами, а потому возможность видеть так или иначе детерминирована половыми различиями психики.
Да, бывает так, что биологический мужчина является носителем женской психики, но это не случай Цветаевой или Рильке.
Любопытно противостояние поэта-личности женского пола и просто женщины-поэта, Цветаевой и Ахматовой. Это две несовместимо разные женщины, которые встретились на поэтической кухне (Ахматова сама себя чувствовала просто самкой рядом с Цветаевой, и не любила её, возможно за этот контраст, как душевное структурно «недолюбливает» непонимаемое им духовное).
В социальном пространстве Ахматова воспринималась как женщина (за то её и боготворили), а Цветаева, скорее, как её отсутствие. На деле же Цветаева была более женственна, чем принято считать, просто в ней не было самки, несмотря на её всегда несостоявшиеся «романы». И только Рильке...
Потому что он был далеко - встреча проходила под высокой Аркой Поэзии? Думаю, потому что он единственный вполне понял Цветаеву как женскую стихию, которая никак не может найти свои берега, ибо нет рядом с ней структурно равной ей мужской фигуры.
Все ошибаются. И я ошибаюсь. И как по-разному мы все ошибаемся.
Кажется время теперь такое - важно не как быть правым, а как ошибаться. Не верхняя граница, а нижняя граница в фокусе внимания времени.
Быть правым сложно, если вообще возможно - всё прежнее не работает, потому что стало пустым или подменённым, фальшивым, ложным.
А ошибаться можно допустимо и недопустимо; стыдно, нестыдно, или очень стыдно; страшно и нестрашно, опасно и не очень; убийственно и даже спасительно. Ошибка может оказаться предательством, а может и не оказаться... Предательством себя, ценностей, святыни или другого...
Мы словно расширяем свои представления об ошибочном в нас.
Правда отодвинута нами или отодвинулась от нас? Скорее всего - и то, и другое одновременно.
Прощение психологическое, душевное, и прощение духовное - в чём разница?
В психологии прощение отменяет внутреннюю привязанность к мести, т.е. желание мстить исчезает, но не отменяются последствия поступка другого человека.
Духовное прощение - отменяет сам проступок, делая его как бы не бывшим. На этом основаны покаяние и исповедь.
Разница настолько велика, что может показаться бессмысленным занятием изучать то, чему учит психология. Но это неверная мысль, потому что психология помогает лучше понимать своё человеческое, лучше различать а что у меня внутри, что я делаю и почему. Психология научает видеть человека сложно, и это полезно. Однако духовный человек, безусловно, руководствуется в конечном итоге духовными ориентирами - психологические ему не подходят, т.к. редуцируют его бытийный опыт и способ существовать в мире.
* * *
Духовная зрелость и психологическая зрелость - про разное, но между ними немало общего. Другое дело, психологическая зрелость вне духовной - ещё не вполне зрелость, ибо она замкнута сама на себя, заперта в рамках душевности.
Хорошая новость: духовность не нуждается в том, чтобы душевность ей что-то позволяла (хотя душевное состояние играет ключевую роль в том, может человек подняться на более высокий бытийный этаж или нет), а потому выход на уровень духовности происходит сам собой, автоматически, когда человек готов - т.е. в случае настоящей душевной зрелости. А потому психологическое представление о зрелости неполно и может вводить в заблуждение, т.к. человека можно натаскать внешним образом (надрессировать) на имитацию психологической зрелости - он будет знать как надо, но не будет таковым внутри - наедине с собой.
Чтобы не допустить ада на земле, надо созидать рай. Да, невозможный, да, человеку это не по силам. Но у Бога нет других рук, кроме наших. Нынче в массы толкают соглашательство со злом под видом благодатного послушания Богу и смирения. Это происки антихристов.
Вера - это уверенность в невидимом и ОСУЩЕСТВЛЕНИЕ желаемого. Теперь же осуществляется только зло, благодаря ложно понятому смирению.
Демонизировать ИИ - опасная игра, опасен, прежде всего, человек, который является последним его владельцем и хозяином, который будет распоряжаться столь мощным инструментом, а вовсе не ИИ.
По большому счету с помощью ИИ умный человек всего лишь пишет для себя тексты, которые еще не написаны, чтобы прочесть их, как читают уже написанные, и использовать для своего мыслительного процесса. Ничего зловещего в этом нет. Наоборот, это великое благо - катализатор процессов для тех, в ком они текут. А в ком не текут мыслительные процессы, то виноват в этом не ИИ.
