От автора

Дорогие друзья, рада приветствовать вас на своём сайте.
Вы пришли в гости — значит, мой дом в интернете может стать отчасти и вашим, добрых гостей здесь всегда ждут. Оставить отзыв или написать мне сообщение вы можете и без регистрации. Желающие бывать здесь регулярно могут для своего удобства зарегистрироваться.

Последние материалы

Дай же, Господи, моей печали...

Дай же, Господи, моей печали 
милость разглядеть Тебя в другом.
Жест приязни детской изначален —
он взыскует небо в дорогом.

Горький вкус — уже почти солёный —
я привыкла, что любовь горчит.
Пусть молчит ничем не изумлённый
вздох заботы — горем нарочит.

У меня беспечности навалом —
я смогу лететь и за двоих.
Два крыла двоим не будет мало,
раз уж нам хватало рук Твоих.

Сердце пылью покрылось — снова кто-то пылит...

Сердце пылью покрылось — снова кто-то пылит:
осквернители судеб ищут чистых молитв.
Пожиратели жизней рвут остывший пирог,
им гримасы со сцены шлёт голодный игрок.

Утомительны слухи — глохнут мысли и травы,
я искала разлуки, обретя голос здравый.
Чтобы солнечным светом напитались рассветы,
я кормила, как птичек, чужие просветы.

С неё рисовать бы ангелов, да ныне рисуют идолов...

С неё рисовать бы ангелов, да ныне рисуют идолов —
невинная песнь-радуга прискорбную мысль выдала.
И множатся лица скорбные, за ними толпят здешние,
она же была горлицей, искала во всём вешнее.

Зима наползла тёмная на лики весны светлые —
убили тоску вышнюю, отправились в путь ветренный.
Судьба — на груди, бантиком, но в душу глядит петлею.
Голубка моя вешняя, не стань никому клеткою.

Океан — в игольное ушко, возможно ли?

Океан — в игольное ушко, возможно ли?
Это больше похоже на «нет», чем на «да».
По капле, по капле... — рассекая себя,
расчленяя своё единство и радость,
и не распадаясь? Только целое может.
Целое — суть океана,
но как долго сочиться он будет
сквозь узкую щёлку иглы!
Океану никто не поможет
напор свой держать,
чтобы ушко иглы не сломалось.
Дверь — в игле, осторожно
с иглой, океан! Дни — лишь капли твои,
но куда ты сквозь щель убегаешь?

Из-под ног плывёт куда-то почва...

Из-под ног плывёт куда-то почва,
мы  — ручей, бегущий в никуда.
Карта ль нарисована неточно
или жизнь избыточно худа?

Небеса, как прежде, смотрят в душу —
долго ли продлится вечный день? 
Мой народ бездушно благодушен,
вместо солнца выбирая тень.

Кажется себе. И я, наверное,
растеряла многое в пути.
Не вмени нам, Боже, глупость — в скверное,
если зов в нас не совсем утих...

Что толпа, что трава...

Что толпа, что трава, что бревно —
всё равно;
человека ищу с Диогеном давно,
с Ницше Бога ищу, со святыми — Христа,
вновь и вновь ухожу в дальний путь
неспроста.

Время — чей-то забор...

Время — чей-то забор.
Нажиму не поддаётся,
если надавит вор:
время — не продаётся.
Скорость его пути
кажется откровением.
Здешнее ощутив,
стынет стихотворением
отзвук страстного сна.
Дикая тайна прячется —
комната ей тесна,
в прошлом она не значится.
Вечное отворив,
встанут шаги продрогшие —
радужный перелив
скроет часы истёкшие.

Кто такой слонёнок Со?

У Мамы-Слонихи родились два сыночка, похожих друг на друга, словно две капельки росы. Одного звали Бо, другого Со. Пока они были маленькими и не задумывались о важных вопросах, им жилось весело. Повзрослев, Со стал всё чаще уходить в себя и грустить. Бо играл, как прежде, с другими слонятами, удивляясь странностям брата, а Со, казалось, что-то ищет и не находит. Его неудовлетворённость наконец стала заметна Маме-Слонихе.
- У тебя что-то болит? - спросила она у Со?..
- Я хочу понять, кто я такой, - сказал Со!
- Тебе мало знать, что ты мой сын, что ты - слонёнок?..

Мы встретились в полёте, не летая...

Мы встретились в полёте, не летая,
лишь искренне без неба умирая;
вниз падая, мы устремлялись встать,
ища причину перьям прорастать.

Мы встретились в полёте, не летая,
друг друга в сердце неба увлекая —
даря другому крылья, мы взлетали
и покидали ад горизонтали.

Солнце без пяти

Ворон обсмеял меня в пути:
время было — Солнце без пяти.

Ворон сам не знал ни дня, ни ночи,
просто голову шальным морочил:
время было — Солнце без пяти.

Сорок лет как я уже в пути.
Изменилась? Моисей глядит...

Локон солнечный в судьбу впряди
мойре старой — пусть добрее станет
и прядёт побольше светлых тканей...

Я видела бога забившимся в угол...

Я видела бога забившимся в угол,
как малая пташка, как жалкий птенец.
Он в комнате детской рыдал среди пугал —
и в ужасе вторил: «Отец мой! Отец!»

Ведь маленький мальчик для глупого — мелок,
и всякому глупому радостна драка. 
Не богом, так боком — обычное дело:
не знает никто направлений и знаков.

Там плакал ребёнок... Утешенный свыше
он всхлипывал реже и меньше дрожал;
и губы молитву шептали всё тише —
небесную птицу к себе он прижал...

Она

В какой-то день, заведомо ненастный,
придёт она и спросит невзначай:
Зачем ты жил? Была ль звезда напрасной?
Кому послать остывшее «Прощай!»?

Не слёзы — дождь — покажется знакомым,
до боли близким, словно давний друг.
И жизни прожитой беспечные разломы
сплетутся в косы — миг замкнётся в круг.

Взмахнёт крылом забытое благое,
потащит в дом, который стал твоим —
и жизнь начнёт хлебать своё запоем...

Последние комментарии

Избранное

Петь навстречу

Сор — не стихи, хоть те растут из сора:
кто песню ждёт, спешит навстречу песне.
И даже если будет голос сорван,
лететь навстречу песне интересней.

А пыль — не быль: юдоль и боль, простуда;
пыль — чад очей, забывших о прекрасном,
хула на жизнь, прельщённый друг иуда...
Уж лучше петь навстречу — пусть напрасно.

Сложили головы, как люди, тополя...

Сложили головы, как люди, тополя;
берёзки полегли на поле боя —
никто не слышит как обрубки их скулят,
как листья, отмирая, воют.

Старушка плачется: «И что они творят?
У нас была повсюду травка...»
Теперь оденут двор в асфальтовый наряд —
природе подобает правка.

И сомневаться в этом вроде не с руки,
но стон в ушах моих откуда?
Чей плач и зов? Деревья или старики
взывают не терять рассудок?

Мурмурация, «вывих» мира, живые обрубки осьминога и нанотехнологии

Про «вывих» мира говорил ещё Гамлет. Через личную трагедию он обнаружил зло мира, которое видится неуничтожимым. Идеал и реальность человеческой жизни слишком сильно расходятся. «Человек не радует меня», — констатирует Гамлет, которым движет не кровная месть, а широкое желание «вправить этот вывих». Подобное стремление, наверное, есть у каждого из нас, но всё время чего-то недостаёт — быть может, решимости...

Ворованный воздух

В мире, лежащем во зле (1 Ин. 5:19), жизнь — это «ворованный воздух». Мир позволяет быть только заведомо никчёмному, мёртвому, изгоняя, выдавливая из своего пространства всё по-настоящему ценное — живое. Жизнь — чужда миру, мир чуждается жизни. Это надо только увидеть — что жизнь здесь незаконна. Как росточек на бетоне, она невозможна и невероятна. Но она — есть!

Когда приходят те, кто лучше нас

Когда уходят те, кто лучше нас,
нам остаётся жалкое участие,
намёк на вероятности и счастье
и труд, чтобы светильник не погас.

Всегда уходят те, кто лучше нас,
мы остаёмся, чтобы верить правде
полуоткрытых истин, снов и глаз,
росе на недозревшем винограде.

Дух нашего времени. Портрет преступника

Пятилетний ребёнок играет в песочнице: самозабвенно, закусив губку, забыв совершенно об окружающем его мире взрослых. Тут к нему подходят какие-то дяди и тёти с умными лицами, пристально рассматривают его и, всё равно не видя, кто перед ними, спрашивают: — Чем это вы тут занимаетесь? Что продаёте?

Своё слово

Каждый из нас призван в мир, чтобы сказать своё слово: большое, целое — равное жизни. Такое слово суть поэзия. Человек призывается жизнью в поэты, как войной призывается в армию — на защиту родины. Жизнь и есть война за подлинные имена и смыслы, за подлинные слова, за реальность бытия. Война против мнимостей, против лжи небытия, против неверных слов...

Лошадь Вронского

Я — лошадь Вронского,
и жизнь моя
ошибкою его
обречена.
Грехом
и промахом
успех
проходит мимо.
Падение
легко осуществимо.
Победа —
смерть:
я это чую, знаю,
но скорость
всё равно
я набираю.

Всептичье

Ты повёрнута ко мне не тем ребром —
не услышишь, не поймёшь ни слова.
Снова подступаешь не с добром:
слух твой вечный эгоизмом сломан.

Атакуя душу, как врага, 
зря зовёшь меня при этом другом —
врёшь себе, что даришь дом богам,
если птичий сад тобой испуган.

Я — не я, во мне давно лишь птицы:
небеса поют тебе всегда,
только ложное земли боится
странного  всептичьего следа...

Год за десять, может быть за тридцать...

Год за десять, может быть за тридцать —
долгожитель! Скорость — велика.
Вот уж солнце за гору садится,
спать ложится щедрый великан.

Жизнь — что птица: пой, летай на воле;
лишь в полёте всё на высоте.
Умереть бессмертный слух неволен,
даже если все слова — не те.

Луч за десять, может быть за тридцать:
скорость света — что ещё хотеть?
У земного есть своя граница,
но для света невозможна клеть.

Не сочиняйте лица — маски лгут...

Не сочиняйте лица — маски лгут:
бездушно, бессердечно и серьёзно.
Они вас по траншеям поведут,
просчитывая казни скрупулёзно.

Лицо — нерукотворно, чудный дар,
божественной любви произведенье;
оно без Бога — попранный Икар
бескрылый, падаль восхожденья.

Проклятая безликость так подла —
за маской прячется её уродство.
И будет смерть торжественно бела,
отыгрывая право первородства.

Нёс меня Господь

Нёс меня Господь, так долго нёс —
нёс во время гроз, во время грёз,
нёс через пустыни, через мрак,
сквозь души расхристанной сквозняк;
был разбит, унижен и спасён,
был на царство сердцем вознесён.
И сказал Господь: «Неси Меня!»,
я взяла Его и понесла.