От автора

Дорогие друзья, рада приветствовать вас на своём сайте.
Вы пришли в гости — значит, мой дом в интернете может стать отчасти и вашим, добрых гостей здесь всегда ждут. Оставить отзыв или написать мне сообщение вы можете и без регистрации. Желающие бывать здесь регулярно могут для своего удобства зарегистрироваться.

Последние материалы

Аленький

Если я буду маленькой
или даже великой,
цветик в душе аленький
встречу лицом к лику.
Пусть лепестки подвявшие,
аленький станет братом —
радуги, нас зачавшие,
спаяны ароматом.

Художник и делец

Художник и делец в моём воображении соотносятся как ребёнок и взрослый. Ребёнок по природе своей — игрив и беспечен, взрослый, наоборот, — предельно серьёзен и ответственен. Но вспомним слова захаровского того самого Мюнхгаузена: «Я понял, в чём ваша беда: вы слишком серьёзны! Умное лицо — это ещё не признак ума, господа. Все глупости на земле делаются именно с этим выражением лица». Это голос художника-ребёнка...

И снова рвут его платье...

И снова рвут его платье —
рвут, как прежде,
не ведая, что творят.
Словно смысл их в том,
чтобы целое разрывать на части.
И что потом делать с этим рваньём?
Кому оно нужно?
Никому!
И всё-таки рвут, рвут целое,
словно получают радость от этого.
Кто не умеет сшивать лоскуты
и штопать дыры,
тот рвёт платье на лоскуты,
чтобы потом плакать над ним.
А что ещё остаётся тем,
кто плакать над собой не может?

Снег — бел

Снег — бел,
как мел

и смел —
поспел.

К земле
идёт,

себя
кладёт

как путь
для чистых,

не-земных...

Последний Поэт

Сердцем, истёртым до дыр,
Поэт обратился к Богу:
«Ты потерпи немного —
я протираю мир.

Держу его на плечах,
и берегу до времени.
Дыры мои — в свечах
чтоб пламень горел у племени».

И светел был лик,
и ярок был блик —
но умер старик.

Тематическая подборка «Ветви деревьев целую, как руки любимых...»

Ветви деревьев целую, как руки любимых —
искренний сок их шумит неизменной заботой.
Листья-ладошки готовы для ветров игривых,
ластятся к путнику, что неизбывным измотан.

Вечное кажется временным рядом с живыми —
выше деревьев взлетают лишь птицы да крыши...

«Привет-привет», — мне машет лист кленовый...

«Привет-привет», — мне машет лист кленовый.
«Привет-привет», — молчу ему в ответ,
и он смущается, как будто поцелован,
и восторгается, как будто бы воспет.
Ладошка листика сродни ладошке друга —
она играет на ветру со мной.
Вмиг согревается прохладная округа,
и наступает день творения восьмой.

Говорят, все песни — лебединые...

Говорят, все песни — лебединые,
не поёт иначе человек:
если не болит в душе единое,
сердца ток не замедляет бег.
Смерть и Вечность — главные наставницы;
ставни настежь, и душа — в полёт,
покидая тело. Смерть — как здравница,
умирающему дарит взлёт.

Меч на тать поднимает мечтатель...

Меч на тать поднимает мечтатель,
он силён наяву — не гадатель:
тать бежит от него, как от беса,
и кружит, и кружит, да всё лесом.

Меч пылает огнём ожидания —
испаряются глупые ме́чты.
Им мечтатель поёт «до свидания»,
ведь мечты настоящие — вечны.

Я — как бокал...

Я — как бокал,
заполненный
до половины
вином и радостью,
но больше — пустотой.
Не кланяюсь,
чтоб не пролить,
но поклоняюсь,
дабы исполниться.
Неведомой тоской
душа томится,
предвкушая чудо.
Я гостя жду —
из ниоткуда.

Из наших сомкнутых рук...

Из наших сомкнутых рук,
из наших парящих крыл
давай создадим круг,
чтоб каждый крылатый взмыл
в небесной земли лазурь,
чтоб жажда крылатых сил
смогла отвратить грозу,
которую мрак сулил.
Из наших замкнутых рук,
из наших царящих крыл
быть может вырвется звук,
которым Творец творил.

Не спрашивай, о ком сегодня плачу...

Не спрашивай, о ком сегодня плачу,
уж лучше пожелай слезам удачи —
пускай текут, куда зовут дороги,
и где отчаялись в судьбе и ждут подмоги.

Слезами горю не помочь?
Какая глупость!
Провозглашаю влажность почв
как антискупость.
И пусть стихи — почти грехи,
они — подмога
в борьбе за первенство стихий
несущих к Богу.

Избранное

Самодержцы неба

Можно залюбить до смерти,
насмерть разлюбить
и любовью обессмертить:
Ариадны нить
тянется от сердца к сердцу,
от горы к горе —
мы с тобою самодержцы
неба во дворе.
Донкихотиться желаем
мельникам назло —
стайка писем именная
юркнула в разлом.

Неуклюжее

Знать, что умрёшь — пожалуй, это счастье,
знать, что живёшь — всё чаще рай и боль.
Нельзя сказать, что жизнь — сродни несчастью,
но распинаема она средь грубых воль.

Лишь смерть подарит от чужих спасение,
но вдруг узнаю, что и я — чужая,
что лишь мечтами приобщилась к раю,
и обрету навеки отчуждение?

Чужой лишь тот, кому сама я вчуже,
родня все те, кто чужд своим чужим.
Иду по жизни слишком неуклюже
как тот, кто жизнью слишком одержим.

Человеки. Созерцания и мысли

Когда я чаял добра, пришло зло;
когда ожидал света, пришла тьма.
(Иов 30; 26)
* * *
Я вижу прорубь с ледяной водой,
где барахтаются люди
замерзающие, беспомощные, одинокие.
Они пытаются выбраться, выползти,
встать на ноги и убежать подальше...

Вертикаль любви

Два крыла у меня,
два крыла:
боль глубокая
и радость высокая.
Я без них летать
не смогла б:
одинокая и жестокая.
Если больно,
я вглубь бегу.
Если радостно,
то взлетаю.
По пути себя
обретаю —
вертикаль любви
берегу.

Голос-логос

Целясь в цель,
обретаю слог,
голос-логос.
Как будто Бог
слово дарит
и цельность вмиг.
Ветхий днями
меня настиг.
Целое,
белое —
пелена.
Проступает
пути
вина.

Жираф и его шея

Знает ли Жираф, что шея у него слишком длинная? Когда он тянется за листьями на высоких деревьях, вряд ли об этом думает. А когда спит? Тоже вряд ли: спящие думают про сны, которые им снятся.
— Да не длинная у меня шея, а такая как надо! — возмутился Жираф. — Вон как далеко я вижу благодаря шее! Я могу достать даже до неба и лизнуть облако...

Кого пронзило одиночество...

Кого пронзило одиночество
насквозь,
как бабочку игла,
кому и жить едва ли хочется,
того помиловать могла ль
судьба,
могли ли люди
вобрать в себя чужое им,
которого уже не будет,
но есть которое?
Своим
не станет эхо запредельного,
огонь иной неуловим,
и одиночество отдельного
для них не имя — псевдоним...

На пересечении линий и плоскостей

Человеческий индивид — как точка. А что такое точка? Геометрия учит, что точка не содержит в себе никакого измерения, никак не изобразима и является голой абстракцией. Изобразима она и понятна только в результате соотношения с тем, что не есть она сама и что есть уже линия. Если нет линии, например, пересечения линий, то нет и никакой точки…

Стебелёк

Дрожит на ветру от любви стебелёк —
он жалостью к ветру согреться не смог:
он жалостью к миру и жив, и распят,
и тем тормозится вселенной распад.
Так жаден и жалок, а светом слепит:
стихии проснулись, лишь родина спит.
Он будит, зовёт, тормошит новый день —
убито? забыто? иль попросту лень?
Дрожит на ветру от любви стебелёк,
он скоро умрёт, он себя не сберёг....

Полотно

Вся соткана из жизни нитей:
я — полотно, влекомое другими
себе на плечи.

Рвут меня и режут,
кроят надежды
паруса
и парашюты.

Я — плед домашний,
свитер на любимом...

Телесность

Телесность — бремя, 
что-то вроде камня:
овеществление пределов.

Препятствие. И основанье
всего, что Бога захотело
как тело.

Стихи памяти Марины Ивановны Цветаевой

Кого пронзило одиночество
насквозь,
как бабочку игла,
кому и жить едва ли хочется,
того помиловать могла ль
судьба,
могли ли люди
вобрать в себя чужое им,
которого уже не будет,
но есть которое?
Своим
не станет эхо запредельного,
огонь иной неуловим...