Стихи

Арки

Цветаевой

Арки, арки  — она б хотела 
видеть арки на входах в дружбы.
Выше вход — далеки пределы,
не слышна суета досужих.

Из-под арки взлетать — не ползать:
царский шаг — где гиенский хохот.
Проскочить злополучий оползень,
обретя стихотворность вздоха.

Арка — друга рука и сердце,
что глядит небесами в душу.
Торжеством равнодушных терций
будет вынесен враг наружу.

Пойманная птица

Пойманная птица, зачем тебе не летится?
Теперь тебе негде ютится — крыльями не сбежать.
Небо в тебе струится, но ты не к нему стремишься,
пойманная птица — попробуй полёт стяжать!

Когда темно ...

Когда темно 
и ничего не видно 
глазам,
я верю лишь слезам
души —
у совести прошу совета,
ищу ответы.

И свет в моём окне
всё тот же,
что и свет в глазах 
другого...

Гляжу в разбитое окно чужой души...

Гляжу в разбитое окно чужой души —
ищу её бессмертный духа стержень.
Не задохнулась бы! Конфликт не разрешим
пока злодей, окно разбивший, не повержен.

Снята с петель Христова дверь — ветра и стоны
родят ли зов? Бессмертие уходит.
Не расцветут засохшие бутоны 
небесных роз — им места нет в природе.

Вещей порыв — не вещий сон, кошмар и ужас
застыли в бликах нерешённых наваждений...

Ветры дуют в головах людских...

Ветры дуют в головах людских,
слушать их — заботиться о слухах.
Слёз не ищут на глазах сухих,
мёртвым плакать не хватает духа.

Тайный жребий всем готовит путь —
вечные взыскуют радость Бога,
но придётся горечи хлебнуть
на беспутных ветренных дорогах.

Слово равнодушно к сквознякам,
пробуждая спящую природу.
Маячки маячат маякам —
«Мы верны в любую непогоду!».

Одиноко мне в твоей судьбе...

Одиноко мне в твоей судьбе —
ветер гонит тучи, как животных;
мир стоит на сломанной ноге
и не терпит истин пешеходных.

Путь беспутных вдруг настиг меня,
яблоком упавшим тлеют думы.
Не желаю слушать торг менял,
покидаю сон твой ими шумный.

Бодрость духа мне пришпилит страх,
но куда с тревогами податься?
Соглядатай при голодных ртах
может головой изголодаться...

Посеять тишину в минуту взрыва...

Елене Бойченко
Посеять тишину в минуту взрыва,
страдающему миру дать покой,
и продвигаться тихо, молчаливо
в прибежище небесных — дом иной.

Раскатисто болит душа соседа,
играют тени пагубой земли  —
нездешние придут рыдать по следу
чужих кровей. Чтоб скорби отлегли,

никто не станет слушать голос рая,
услышав ад в сокровищнице чувств...

Роняю снова и снова...

Роняю снова и снова
себя и своё, и чужое —
всё роняю.

Роняю то, что не падает —
вместе с собой,
а упавшее собой заслоняю.

Всё летит или падает:
падает, чтобы лететь
и летит, чтобы стоять
или пасть.

Я не знаю, что будет дальше.
И знаю. Наступит темень.
И темени власть...

Смотри туда, где светло...

Смотри туда, где светло — и будешь свет,
храни то, что светло, и что делает светлым,
чтобы свет не исчез с твоих путей.

Не останешься вне, если вошёл внутрь,
и не сможешь войти, если место входа исчезнет.

Путь и дверь — одно.
Свет не станет тьмой даже во тьме,
и тьма не станет светом.

Тень боится и света, и тьмы,
потому что её не станет.
Кому нужна тень вещей? Может — вещам?

Обычное дело

Сквозь всякую женщину светится рай:
бери, если хочешь, но не отнимай — 
владеть невозможно всей гаммой небес.
В любви, как и в жизни, всё жест или крест.
 
Тот спёсился в стае, а этот воскрес — 
с ним рай до рассвета, а с тем ада спесь.
Задумчив не в меру, не в меру игрив:
и тот, и другой будут пленники рифм.

Сквозь женщину в небо шагнуть очень просто — 
с ней станет галактикой мужества остров...

Останься на губах рассвета

Останься на губах рассвета
нездешней влагой, солнца бликом.
Иначе будешь оклеветан
толпой по-здешнему безликой.

Откуда голос? Раем ранен
всё тот же странник, далям близкий,
и жмущийся в моей гортани
небесный вздох нонконформистский.

Осколок силится усвоить свойства,
которые ему зачем-то снятся,
мечты задеты беспокойством
фрагментов, что во всём разнятся.

Ландшафт

А люди живут и живут, и нет им конца.
И думаю я, что не будет — Омега и Альфа
вписались в контекст. Зарифмуемся в тайны Творца,
и станем Поэмой — долины и горы ландшафта.

Нас Бог пропоёт — куплетам от века сродни
мы жили словами, не помня о чём будет Песня.
Но Луч предрассветный в тенях несказанных храним...

Сижу и плачу

Сижу и плачу. Что могу спасти?
А ничего! Да и спасать не надо -
не вынуть рай из адовой сети,
но упразднится свыше сила ада.
Я знаю, знаю... Всё ж сильна тоска
о том, что жило и чего не станет:
трепещет в теле жаждой лепестка
небесный звук, который в голос ранен.

Не спрячешься в тени дубов ветвистых

Не спрячешься в тени дубов ветвистых,
а я б хотела спрятать эти выси.
Повсюду гул, толпа спешит к нечистым,
перебирают вслух форматы чисел.
Торги и ложь. Несу цветок заветный:
кому — не знаю, но ему нужна я.
Мечтаю проскользнуть тропою рая
туда, где сбудутся мечты-обеты.

Если падает небо...

Я знаю как падает мысль и душа,
подобно листу — если руку приложит палач.
Жестокая жёсткость бездушных людей
не знает границ — она вечна. И вечен Бог.
Всё, что есть — вечно, и вечно не будет того,
чего не было. Оглянуться не сможешь,
но сила движения будет двигать вперёд
всё, что было когда-то мыслью...

То горе, которое я узнала...

То горе, которое я узнала,
сказало: «Тебе будет этого мало!»
И горе завыло, заныло, как рана — 
меня хоронило. Но мне было рано.
Хватая за горло, за руки, за тучи,
оно мне хрипело: «Ты слишком летуча!».
А я уходила на крышу, как в горы,
чтоб в небе стоять без единой опоры.
И горе швыряло меня, словно мусор,
мой вдох, будто пёс, был грядущим искусан.
Но я не жалела себя, лишь искала
того, кто подарен как парус мне —  алый.

Жизнь стелется по склонам гор...

Жизнь стелется по склонам гор — 
травой, стволом... Закатом, песней...
Она средь здешних — призрак, вор,
грядущей жизни провозвестник.

Жизнь! Ищет ли её злодей?
И мёртвый жизнь во снах искал бы
в сто крат живущих в ней жадней,
когда б не мертвенный оскал.

Жизнь — кто её в себе нашёл?
Животное взалкало пищи,
а не смысла. 
Дорог небесных поднебесный шёлк
над потолком забот навислый.

Усталость гонит ночь, забыв мираж —
в наивности просрочены обиды.
Жизнь потерялась средь поточных жажд
и кажется погибшей Артемидой.

Рывком  — к тебе! Конечно, это глупость...

К.
Рывком  — к тебе! Конечно, это глупость:
упругость времени  — препятствие и мука.
Нам предстоит нездешняя разлука,
а понимание судьбы всё так же скупо.

Смотритель помнит, что была когда-то рана  — 
упала навзничь, чтобы боль отшибло напрочь.
Не жизнь, а сказка, не рассказанная на ночь,
сон наяву  — как правда истукана.

Я вижу дождь в твоих глазах  — примета лета,
а у меня повсюду лёд и дыбом перья:
я предстою перед всегда открытой дверью.
Прими в ладонь чужую медную монету.

Виновата, во всём виновата...

Виновата, во всём виновата,
и, возможно, должна замолчать.
Но вина не бывает крылатой,
ей бы только крылам докучать.

Заплутала душа, утомилась,
ищет радость —  не может сыскать.
Ей мерещится ад, и могила,
что готова презреть благодать.

Знаю, множество бед пережито
вами в этом бездарном строю.
Потому я пред вами открыто
песни совести райской пою.

Любить врагов — высокое искусство...

Любить врагов — высокое искусство,
а недругов любить не так уж сложно.

* * *
Ваша дверь для меня заперта,
я, не буду в неё ломиться.
Нелюбовью вполне сыта,
но не знаю, как с нею сжиться.
Заслужила: что есть, то есть;
притворяться ни в чём не стану.
Мой уход предначертан — в песнь,
не поддамся судьбы обману.

Воспламенять — светлейшее искусство...

Во-спламенять — светлейшее искусство:
гори, как факел, и сгоришь дотла.
О-божжена огнём в печи сочувствий,
как глина — в пламени судьбы светла.

Пожарищ чад едва ноздрей коснулся,
а я уж там, где сделать вдох нельзя.
И воды надо мной в кольцо сомкнулись,
где ранами земли ветра сквозят.

Я знаю голос твой, давно рождённый,
рыдает втайне — говорить не в силах.
Твой слух, как друг, стихами пригвождённый,
давно не слышит песен сердцу милых...

Невозможное

— Ты гаснешь?
— Не знаю. Возможно...
— Возможно?
— Погаснуть и солнцу сегодня несложно.
И звёздам, что светом лучатся в глазах.
— Мы плачем?
— Возможно. Всё небо — в слезах.