Поэт, эссеист, публицист, автор сказок для детей и взрослых
Если Моцарт правда был отравлен, то умер больше сам отравитель. Палач утрачивает бытие, которое остаётся у казнённой им жертвы. И это то бытие, которое палач не в силах отнять, и которого сам он лишён по злобе сердца. Именно утрату бытия палач не прощает своей жертве.
Человек — не фабрика по производству добрых дел, к нему нельзя относиться утилитарно. Человек — не средство для получения того или иного добра, он сам — цель.
В ком нет любви, тот не может слышать слова, потому что не может идти путём Слова.
Бескрылость всегда атакует крылатость.
Камертон не надо путать с оркестром.
Люди до сих пор старательно ищут кусты, в которых можно спрятаться от Бога, от жизни, как она есть, от себя, потому им так дороги лопухи лжи и обмана, мыльные пузыри иллюзий, и так ненавистна правда.
Метод антихриста в нас — расчеловечивать человека через бесчеловечный (обесчеловечивающий) социальный запрос.
Умный ищет в другом умного, а дурак — дурака. По-настоящему умный человек даже в дураке видит своеобразный ум, а настоящий дурак даже мудреца запишет в дураки. Моё отношение к другому — лучший критерий оценки меня самого.
Христос есть Мысль, когда люди говорят сами по себе, от себя, они просто болтают.
Надо искать правду, возвышающую человека, а не принижающую. Подлинная правда возвышает.
Поющее сердце — высшая правда человека.
Ева, я помню зачем ты дала Адаму яблоко:
тайное его желание ты угадала.
Хоть не смотрела прямо на змия дряблого,
не избежала с волей его скандала.
Он не просил, не требовал — просто ждал тебя,
чтобы потом сказать, что ты сама хотела.
Жаль, невозможно теперь исправить в другом себя,
и отменить в себе нельзя другого дело...
Не падаю — лечу,
когда хочу
того, что хочет Бог.
И тьмой свечу,
где Бог горит свечой,
где Он и я.
Несчастий полосой
встаёт заря.
Не падаю — лечу,
когда хочу
того, что хочет Бог...
Я говорю с тобой,
и слова мои, как осенние листья,
падают к моим ногам.
Осень.
Неужели зима уже так близко?
Птицами пусть улетают мысли
в тёплые края сердечности.
Не хочу привыкать к опавшим
розам моих надежд...
Ни тебя — у меня, ни себя — у меня,
раз от нас остаётся в нас только броня.
Ни тебе, ни себе — никому, ничего;
не найти на путях нам добра ничьего.
Оголтелая тьма выпускает шипы
и, как кошка, дерёт каждый оттиск стопы.
Даже тень не видна — небо в полночь без звёзд.
Может милость швырнёт в нашу страсть Алконост?
Ни меня — у тебя, ни тебя — у меня,
раз от нас остаётся в нас только броня.
Нам и ночь нестрашна, раз все птицы в пике —
устоять суждено лишь в ничейной строке.
Я с вороной была любезна,
и она над несносной бездной
вознесла мой небесный слух,
что, казалось, уже был глух
к нежным песням моей надежды.
Я в вороньих спешу одеждах
к светам райским своей души
по следам, где слова прошли.
Поле жизни сужается — едва заметно,
жизнь стремится навстречу времени безответно.
Я не верю чужим путям, и к своим всё строже.
Кот души, а не пёс у многих сидит на страже.
Если верить мгновениям, жизнь — ещё под кожей,
но выходит наружу она всё осторожней.
Старость мира и юность бога
приглашают в мой дом тревогу.
Прилагаю усилие света,
чтобы вновь отыскать аскета:
посреди кровожадных толп
воздвигаю небесный столп.
У меня было три яблока — не знаю откуда.
Из них удалось мне отдать целых пять,
и стало их десять.
Но шестое решила присвоить себе, чтобы съесть,
и пропали одиннадцать.
Что за яблоки это были?