Поэт, эссеист, публицист, автор сказок для детей и взрослых
Новый вид христианской любви к врагу изобретён сегодня. Мы теперь так любим врагов, что предаём из любви к врагу святыни и святых.
Жизнь — это нескончаемый бой за жизнь. И чем больше в тебе жизни, тем больше — бой.
Рецепт хранения в себе человечности прост: храни её в другом! Тот, кто готов предать человека в другом, уже предал его в себе.
С ангелом поведёшься, от ангела наберёшься.
Мир всегда таков, каким его делают люди. А создают они мир устремлениями своих сердец. Куда стремимся, там и оказываемся.
Быть вполне человеком — это быть и для себя человеком, и для другого, иначе не бывает. Кто не смог быть человеком для другого, быть может захочет быть человеком для себя. Потому надо оставлять дверь открытой — вдруг виновный войдет, вдруг совесть его понудит к человечности. Совесть может неожиданно для самого человека заставить его поступить не корыстно, а по-человечески.
Женщина — как букет, она непременно кому-то должна себя подарить.
Ирония истории в том, что сверхусилие дедов по созданию справедливого мира обернулось сверхбездействием неблагодарных потомков, ради которых и предпринималось это сверхусилие. И это не случайность, а некая закономерность, которую стоит выявить и осмыслить.
Какова реальность, в которой мы живём? Реальностей много, побеждает в итоге та, носители которой наиболее активны.
Лучше плохо делать, чем хорошо не делать. Усилие, рывок, стремление — тоже вклад.
Мы становимся тем, что делаем. Мир становится тем, что мы делаем.
Единственная честная дорога — это путь ошибок, разочарований и надежд. Жизнь есть выявление собственным опытом границ добра и зла. Других путей не существует.
— У тебя по документам групповое хищение. Что же ты, интересно, похитил? Зэк смущённо отмахивался: — Да ничего особенного… Трактор… — Цельный трактор?! — Ну. — И как же ты его похитил? — Очень просто. С комбината железобетонных изделий. Я действовал на психологию. — Как это?
Единственная честная дорога — это путь ошибок, разочарований и надежд. Жизнь есть выявление собственным опытом границ добра и зла. Других путей не существует.
Лет десять назад я спас утопающего. Вытащил его на берег Черного моря. Жили мы тогда в университетском спортивном лагере. Ко мне подошел тренер и говорит: "Я о тебе, Довлатов, скажу на вечерней линейке". Я обрадовался. Мне нравилась гимнастка по имени Люда. И не было повода с ней заговорить. Вдруг такая удача.
Когда я был дитя, чтобы перейти из третьего класса в четвёртый — целую жизнь нужно было прожить, а сейчас рожаешь ребенка, и минут через сорок ему уже исполняется семь лет, и он внятным голосом просит у тебя денег. Время последние годы летит быстро. А дальше полетит ещё быстрее. Добром это, я думаю, не кончится.
Шли мы с приятелем из бани. Ocтанавливает нас милиционер. Мы насторожились, спрашиваем: – В чем, собственно, дело? А он говорит: – Вы не помните, когда были изданы "Четки" Анны Ахматовой? – В 1914 году. Издательство "Гиперборей", Санкт-Петербург. – Спасибо. Можете идти. – Kyда? – спрашиваем.
Заговopили мы в одной эмигрантской компании про наших детей. Кто-то сказал:
- Haши дети становятся американцами. Oни не читают по-русски. Это ужасно. Oни не читают Достоевского. Как они смогут жить без Достоевского? И все закричали:
- Kaк они смогут жить без Достоевского?! Ha что художник Бaxчанян заметил:
- Пушкин жил, и ничего.
Демонтаж всего, что созидает человека, в т.ч. и свободы (процесс бесконечной сборки человека должен быть заблокирован). Сначала мутнеет понятие, его границы старательно и во всех направлениях размываются, а потом, шаг за шагом, ценность превращается в антиценность. Воцаряется некий суррогат, затем пародия, а в итоге - антипод.
...В себе Сергей чувство драмы лелеял и холил. Никогда не забываясь, он прерывал слишком бурное веселье приступом хандры. Обнаружить то, что ее вызвало, было не проще, чем объяснить сплин Онегина. Сергея могло задеть неловкое слово, небрежная интонация, бесцеремонный жест. И тогда он мрачнел и уходил, оставляя нас размышлять о причинах обиды.
— Толя, — зову я Наймана, — пойдемте в гости к Леве Друскину.
— Не пойду, — говорит, — какой-то он советский.
— То есть, как это советский? Вы ошибаетесь!
— Ну, антисоветский. Какая разница.