Поэт, эссеист, публицист, автор сказок для детей и взрослых
Диалог — это всегда втроём, с Богом, а когда без Бога, тогда только монологи.
Мимо боли времени нельзя молиться по-настоящему — не родишь подлинный вопль, подлинную жажду, ибо не будешь знать, понимать нужду ближнего. Равнодушие не может входить в молитву как в истину о Боге, мире и человеке.
Истина открывается при взаимодействии людей. И дело не в советах, а в Присутствии. Когда два человека присутствуют в Присутствии, происходит чудо Встречи («Где двое или трое собраны во имя Моё, там Я посреди»). Присутствовать в Присутствии можно только для другого, это и есть любовь. Любить — это присутствовать в Присутствии ( для другого). Я становлюсь Присутствием в Присутствии Другого( Бога и человека — внутреннего, подлинного). Жизнь — в Присутствии.
Только впустив в сердце другого, можно войти и самому. Потому и сказано: кто говорит, что любит Бога, а ближнего своего ненавидит, тот — лжец.
И мы — подобие шкафов:
хранилище вещей не для себя...
Христианин призван не к узости, а к великодушию, к широте сердца и ума. Узок путь его, а не душа.
Корень всех бед в том, что место праведного желания занято в нас неправедным.
Живое сердце — это сердце, способное стать домом ближнему. Когда внутренняя клеть расширяется для принятия другого: Бога и/или ближнего, тогда внутри человеческого сердца и созидается гостеприимный дом каждому, кто в том нуждается. Вмещать Бога и вмещать ближнего — одно.
Обвинять и требовать должного умеют все, а вот спасать погибающих дано только Христовым.
Есть одна опасность — не учтенная, мне кажется. Церковь не должна превращаться в корпорацию — вопреки трендам времени. Христианин — это, прежде всего, Христов человек, а не человек своей «тусовки». Христос в нас лишь пока мы его отдаём, и способы отдачи у каждого свои, но акцент на себе и своём методе может обесценить главное в нас. Во Христе мы преодолеваем своё корпоративное, а если не преодолеваем — умираем в самолюбии и самолюбовании.
Единственная честная дорога — это путь ошибок, разочарований и надежд. Жизнь есть выявление собственным опытом границ добра и зла. Других путей не существует.
— У тебя по документам групповое хищение. Что же ты, интересно, похитил? Зэк смущённо отмахивался: — Да ничего особенного… Трактор… — Цельный трактор?! — Ну. — И как же ты его похитил? — Очень просто. С комбината железобетонных изделий. Я действовал на психологию. — Как это?
Единственная честная дорога — это путь ошибок, разочарований и надежд. Жизнь есть выявление собственным опытом границ добра и зла. Других путей не существует.
Лет десять назад я спас утопающего. Вытащил его на берег Черного моря. Жили мы тогда в университетском спортивном лагере. Ко мне подошел тренер и говорит: "Я о тебе, Довлатов, скажу на вечерней линейке". Я обрадовался. Мне нравилась гимнастка по имени Люда. И не было повода с ней заговорить. Вдруг такая удача.
Когда я был дитя, чтобы перейти из третьего класса в четвёртый — целую жизнь нужно было прожить, а сейчас рожаешь ребенка, и минут через сорок ему уже исполняется семь лет, и он внятным голосом просит у тебя денег. Время последние годы летит быстро. А дальше полетит ещё быстрее. Добром это, я думаю, не кончится.
Шли мы с приятелем из бани. Ocтанавливает нас милиционер. Мы насторожились, спрашиваем: – В чем, собственно, дело? А он говорит: – Вы не помните, когда были изданы "Четки" Анны Ахматовой? – В 1914 году. Издательство "Гиперборей", Санкт-Петербург. – Спасибо. Можете идти. – Kyда? – спрашиваем.
Заговopили мы в одной эмигрантской компании про наших детей. Кто-то сказал:
- Haши дети становятся американцами. Oни не читают по-русски. Это ужасно. Oни не читают Достоевского. Как они смогут жить без Достоевского? И все закричали:
- Kaк они смогут жить без Достоевского?! Ha что художник Бaxчанян заметил:
- Пушкин жил, и ничего.
Демонтаж всего, что созидает человека, в т.ч. и свободы (процесс бесконечной сборки человека должен быть заблокирован). Сначала мутнеет понятие, его границы старательно и во всех направлениях размываются, а потом, шаг за шагом, ценность превращается в антиценность. Воцаряется некий суррогат, затем пародия, а в итоге - антипод.
...В себе Сергей чувство драмы лелеял и холил. Никогда не забываясь, он прерывал слишком бурное веселье приступом хандры. Обнаружить то, что ее вызвало, было не проще, чем объяснить сплин Онегина. Сергея могло задеть неловкое слово, небрежная интонация, бесцеремонный жест. И тогда он мрачнел и уходил, оставляя нас размышлять о причинах обиды.
— Толя, — зову я Наймана, — пойдемте в гости к Леве Друскину.
— Не пойду, — говорит, — какой-то он советский.
— То есть, как это советский? Вы ошибаетесь!
— Ну, антисоветский. Какая разница.