Поэт, эссеист, публицист, автор сказок для детей и взрослых
В человеке остаётся действующим только то, что в нём работает, чем он пользуется в своей жизни, что в нём актуализировано. Не действующее — т.е. ненужное — отваливается: хвост это, совесть или душа в данном случае неважно (принцип экономии энергии срабатывает).
Счастье — такая штука, которая должна храниться высоко — т.е. на таком бытийном этаже, куда ничто низменное (ни моё, ни чужое) не в состоянии дотянуться.
Песня — это молчание.
В моменте постижения истины быть чистым легко, потому что истина захватывает целиком.
Люди до сих пор старательно ищут кусты, в которых можно спрятаться от Бога, от жизни, как она есть, от себя, потому им так дороги лопухи лжи и обмана, мыльные пузыри иллюзий, и так ненавистна правда.
Заяц, встречаясь с волком, дрожит от страха.
Волк при встрече с зайцем дрожать не станет.
Подлинное величие не знает себя великим, потому что всецело отдано Великому, но оно знает о своей сопричастности Великому.
Бытийствующий описывает, а не предписывает. Он не даёт инструкций, но производит формулы.
Что я должен другому? С одной стороны — никто никому ничего не должен. Однако с другой — звание человека меня обязывает и приглашает, призывает к соответствующему мышлению и действию (это и есть человек — определенный функционал), и вопрос в том, беру я на себя эту роль или нет, принимаю на себя право и возможность быть человеком или отказываюсь. И если принимаю, то из этого следует, что я должна другому человека. Причём в себе и в нём (они всегда сопряжены). Иначе невозможно быть человеком.
Господь Сам открывается — и тем Он спасает (и меня, и ближнего моего — его через меня и меня через него). Светить другим — это не светить, а светиться навстречу Свету — т.е. Христу (Христу в себе и Христу в другом, ибо это один Господь).
Единственная честная дорога — это путь ошибок, разочарований и надежд. Жизнь есть выявление собственным опытом границ добра и зла. Других путей не существует.
— У тебя по документам групповое хищение. Что же ты, интересно, похитил? Зэк смущённо отмахивался: — Да ничего особенного… Трактор… — Цельный трактор?! — Ну. — И как же ты его похитил? — Очень просто. С комбината железобетонных изделий. Я действовал на психологию. — Как это?
Единственная честная дорога — это путь ошибок, разочарований и надежд. Жизнь есть выявление собственным опытом границ добра и зла. Других путей не существует.
Лет десять назад я спас утопающего. Вытащил его на берег Черного моря. Жили мы тогда в университетском спортивном лагере. Ко мне подошел тренер и говорит: "Я о тебе, Довлатов, скажу на вечерней линейке". Я обрадовался. Мне нравилась гимнастка по имени Люда. И не было повода с ней заговорить. Вдруг такая удача.
Когда я был дитя, чтобы перейти из третьего класса в четвёртый — целую жизнь нужно было прожить, а сейчас рожаешь ребенка, и минут через сорок ему уже исполняется семь лет, и он внятным голосом просит у тебя денег. Время последние годы летит быстро. А дальше полетит ещё быстрее. Добром это, я думаю, не кончится.
Шли мы с приятелем из бани. Ocтанавливает нас милиционер. Мы насторожились, спрашиваем: – В чем, собственно, дело? А он говорит: – Вы не помните, когда были изданы "Четки" Анны Ахматовой? – В 1914 году. Издательство "Гиперборей", Санкт-Петербург. – Спасибо. Можете идти. – Kyда? – спрашиваем.
Заговopили мы в одной эмигрантской компании про наших детей. Кто-то сказал:
- Haши дети становятся американцами. Oни не читают по-русски. Это ужасно. Oни не читают Достоевского. Как они смогут жить без Достоевского? И все закричали:
- Kaк они смогут жить без Достоевского?! Ha что художник Бaxчанян заметил:
- Пушкин жил, и ничего.
Демонтаж всего, что созидает человека, в т.ч. и свободы (процесс бесконечной сборки человека должен быть заблокирован). Сначала мутнеет понятие, его границы старательно и во всех направлениях размываются, а потом, шаг за шагом, ценность превращается в антиценность. Воцаряется некий суррогат, затем пародия, а в итоге - антипод.
...В себе Сергей чувство драмы лелеял и холил. Никогда не забываясь, он прерывал слишком бурное веселье приступом хандры. Обнаружить то, что ее вызвало, было не проще, чем объяснить сплин Онегина. Сергея могло задеть неловкое слово, небрежная интонация, бесцеремонный жест. И тогда он мрачнел и уходил, оставляя нас размышлять о причинах обиды.
— Толя, — зову я Наймана, — пойдемте в гости к Леве Друскину.
— Не пойду, — говорит, — какой-то он советский.
— То есть, как это советский? Вы ошибаетесь!
— Ну, антисоветский. Какая разница.