Поэт, эссеист, публицист, автор сказок для детей и взрослых
Чем сильно добро? Доброй волей людей.
Чем сильно зло? Бездеятельностью добрых людей.
В песне — птичье смирение.
Богу от нас ничего не нужно, кроме того, чтобы мы были.
Человек — не функция, а бытие.
Вечное другого надо встречать вечным в себе, чтобы не согрешить против вечности в себе и в другом.
В Боге не умничают, а мудрствуют — т.е. живут и мыслят Богом.
Поэзия — это вовсе не гадание на кофейной гуще слов, она — беседа со Словом. Гадают те, кто не умеет говорить, кто научился только болтать.
В моменте постижения истины быть чистым легко, потому что истина захватывает целиком.
Самостные структуры людей жёсткие, пружинистые, потому общение наше тоже пружинистое, отпористое. Общаясь, мы бьём друг друга и/или держим удар. И крайне редко случается другое общение - желаемое, настоящее, тёплое и мягкое, как солнечный лучик. Так встречает нас Христос и все Христовы. Луч посреди пружин... Он не давит, не предъявляет претензий, а светит.
Великое в малых и великое в великих — единое великое. Потому настоящий человек равно уважает знатного и незнатного, известного и неизвестного, богатого и бедного — ибо ценит величие человека.
Любящие низкое не могут приобщиться к великому.
Единственная честная дорога — это путь ошибок, разочарований и надежд. Жизнь есть выявление собственным опытом границ добра и зла. Других путей не существует.
— У тебя по документам групповое хищение. Что же ты, интересно, похитил? Зэк смущённо отмахивался: — Да ничего особенного… Трактор… — Цельный трактор?! — Ну. — И как же ты его похитил? — Очень просто. С комбината железобетонных изделий. Я действовал на психологию. — Как это?
Единственная честная дорога — это путь ошибок, разочарований и надежд. Жизнь есть выявление собственным опытом границ добра и зла. Других путей не существует.
Лет десять назад я спас утопающего. Вытащил его на берег Черного моря. Жили мы тогда в университетском спортивном лагере. Ко мне подошел тренер и говорит: "Я о тебе, Довлатов, скажу на вечерней линейке". Я обрадовался. Мне нравилась гимнастка по имени Люда. И не было повода с ней заговорить. Вдруг такая удача.
Когда я был дитя, чтобы перейти из третьего класса в четвёртый — целую жизнь нужно было прожить, а сейчас рожаешь ребенка, и минут через сорок ему уже исполняется семь лет, и он внятным голосом просит у тебя денег. Время последние годы летит быстро. А дальше полетит ещё быстрее. Добром это, я думаю, не кончится.
Шли мы с приятелем из бани. Ocтанавливает нас милиционер. Мы насторожились, спрашиваем: – В чем, собственно, дело? А он говорит: – Вы не помните, когда были изданы "Четки" Анны Ахматовой? – В 1914 году. Издательство "Гиперборей", Санкт-Петербург. – Спасибо. Можете идти. – Kyда? – спрашиваем.
Заговopили мы в одной эмигрантской компании про наших детей. Кто-то сказал:
- Haши дети становятся американцами. Oни не читают по-русски. Это ужасно. Oни не читают Достоевского. Как они смогут жить без Достоевского? И все закричали:
- Kaк они смогут жить без Достоевского?! Ha что художник Бaxчанян заметил:
- Пушкин жил, и ничего.
Демонтаж всего, что созидает человека, в т.ч. и свободы (процесс бесконечной сборки человека должен быть заблокирован). Сначала мутнеет понятие, его границы старательно и во всех направлениях размываются, а потом, шаг за шагом, ценность превращается в антиценность. Воцаряется некий суррогат, затем пародия, а в итоге - антипод.
...В себе Сергей чувство драмы лелеял и холил. Никогда не забываясь, он прерывал слишком бурное веселье приступом хандры. Обнаружить то, что ее вызвало, было не проще, чем объяснить сплин Онегина. Сергея могло задеть неловкое слово, небрежная интонация, бесцеремонный жест. И тогда он мрачнел и уходил, оставляя нас размышлять о причинах обиды.
— Толя, — зову я Наймана, — пойдемте в гости к Леве Друскину.
— Не пойду, — говорит, — какой-то он советский.
— То есть, как это советский? Вы ошибаетесь!
— Ну, антисоветский. Какая разница.