Дневник
Как всегда политические новости, которые не радуют и радовать не могут по определению, природа балансирует собой. Хоть какая-то справедливость! И это относится не только к домашней живности, но и к дикой. Кормушку у окна оккупировали лесные птицы, привыкшие к семечкам, которые они там находят каждую зиму. Синиц всех видов сменяют снегири с красными и серыми грудками, их всех периодически разгоняют крупные светло-коричневые сойки с синими зеркальцами на крыльях... При этом понятно, что к февралю похолодает и подтянется прочая птичья мелочь и свиристели, для которых специально оставляются на кустах на зиму ягоды шиповника в товарных количествах. Они их, подсушенные и подбродившие, очень любят. Ну, а к марту-апрелю прилетят дятлы: гнездящаяся по соседству семейная пара, которая тоже полюбила халявные семечки...
Но это птицы. А вот лесных зверей пока не видать. Бобры сидят в своих хатках, пережидая зимнюю пору. Пара их домиков отстроена на протекающем неподалёку от окружающего посёлок забора ручье, но наружу они до весны не показываются: корма запасено достаточно и хотя опасных для них волков или рысей в округе нет (они в Московскую область заходят не часто и держатся севернее), но одичавшие собаки водятся, а это угроза пострашнее любого волка. Следов лис и зайцев пока тоже незаметно: в посёлок они периодически захаживают, но стало их гораздо меньше, чем было несколько лет назад: наверняка подъели те же собаки. Лоси и кабаны в лесу есть, но к Новому году уходят поглубже в чащу: салюты и фейерверки им явно не по нутру. Что до куниц и белок... Прошлой зимой молодую куницу нашли мёртвой под большой елью, в углу участка. Скорее всего решила сразиться с котом. Ну, а белка забегала один раз - и то летом. Впрочем, и то хлеб! Природа помаленьку своё берёт...
Евгений Янович Сатановский
Востоковед
Либидо приходит, когда ему положено, и уходит. А любовь остается – если она была. Китайская культура для создания семьи считает обязательной только любовь к родителям. Древнерусская – почтение к ним и послушание их воле; дальше «стерпится – слюбится». Любовь, без которой жизнь пуста, особенно у женщин, была завезена в Россию с Запада. Там право любви завоевывалось кровавыми жертвами (вспомним Паоло и Франческу, Ромео и Джульетту). А когда завоевание совершилось, понятие было опошлено, стало массовым штампом. Любовь сильная, как смерть, высокая и испепеляющая, заполняющая все, – редкий и небезопасный дар. Для нее нужна сильная личность. А личность в современной, очень сложной цивилизации складывается поздно. Половой голод мучает с 15 лет, а личность у меня, например, сложилась годам к 35. И только тогда пришла пора выбора человека, нужного моей душе. Чтобы вместе двигаться дальше, в духовную глубину.
Поэт Рильке произнес в прошлом веке странные слова о работе любви. Начало этой непривычной работы – освобождение места для любви, утверждение веры в ее реальность. Первое и необходимое условие для того, чтобы любовь пришла, – преодоление власти своего эго, зацикленности на себе, освобождение от чувства собственного превосходства над другими. Важна готовность поставить себя в жизни на второе место, предоставив первое другому. Хотя бы – Богу. Или величайшим гениям человечества. Желание первенствовать, постоянно быть главным и правым – разрушитель любви. Способность уступить, боязнь обидеть другого – то, что помогает ей родиться.
Труднее всего освободиться от власти эго людям одаренным. Ведь всякий дар заключает в себе соблазн: чувствуешь себя талантливым и обижаешься, что тебя не признают и недооценивают. Это касается и одаренных от природы умом, красотой, даром руководить... Чтобы освободить в сердце место для любви, придется преодолеть гордость, сосредоточенность на своем «я», своем таланте, исключительности, зацикленность на карьере и всяком внешнем результате.
Если любовь для вас важнее внешнего результата, если вы решились пожертвовать своим первенством, правом сказать последнее слово, самолюбием, чтобы приобрести нечто несравненно большее, – действуйте. Для начала попробуйте однажды сознательно занять скромное место второго – в беседе, споре, отношениях, дружбе. Таким образом вы сделаете первый шаг по дороге к любви.
Григорий Померанц
«Во время войны было чувство парения над страхом, преодоления страха».
Григорий Соломонович Померанц. Из интервью Д. Бабичу
------------------------------------------------------------------------
«Потеряв страх смерти, люди удивительно легко теряют и совесть».
Григорий Померанц
-------------------------------------------------------------------------
«Можно ли было – после чудовищных потерь 41-го и 42-го годов – дойти до Берлина? Да, можно, дошли. Но за счет глубокого искажения народной души. С помощью вставшего из могилы призрака всемирного завоевателя. Батыя, Чингисхана. Такая победа – напиток ведьмы. И народ, проглотивший его, долго останется отравленным, и через несколько поколений отрава выступает сыпью – портретами Сталина на ветровых стеклах…».
Григорий Померанц
-------------------------------------------------------------------------
Никогда в жизни не испытывал такого страха! Все во мне вопило: «Домой, к маме! Домой, к маме!» Цельная натура, наверное, не удержалась бы, побежала, и потом угодила под расстрел или в штрафную роту. Но я интеллигент; рефлексия, от которой блекнет румянец сильной воли, во мне не умолкала, и она говорила, что бегают под бомбежкой одни идиоты; безопаснее лежать. Я лежал, носом в пыли, а внутри все продолжало вопить: «Домой, к маме!»…Прошло с полчаса. И вдруг рефлексия напомнила, как я сам пошел когда-то навстречу страху бесконечности и прошел сквозь страх. Если я не испугался бездны пространства и времени, неужели испугаюсь нескольких паршивых «хейнкелей»! Эта простая мысль подействовала. Что-то всплыло в душе, сильнее фронтового страха. И после, много раз, когда затишье сменялось грохотом снарядов и бомб, через сердце прокатывалась легкая волна тревоги… и отступала. Я знал, что у меня есть талисман, что есть сила победить страх.
Бездна, в которую проваливается все, все, всякий смысл, не только моя жизнь, а решительно все – это было страшнее «хейнкелей». И, вспомнив ту тьму, я вспомнил и свет, брызнувший из тьмы, когда я вынес ее, вытерпел, не отступил. Страх мгновенно залег, как немецкая цепь под залпом катюш. Он захватил инициативу, когда я не ждал нападения, не знал, что он сидит в засаде, где-то глубже уровня сознания – и готов ударить по мне. Потом я ждал атаки, был настороже – и заранее знал, что будет дальше, когда эмоциональная волна взлетит вверх и страх перейдет в радостное возбуждение. На гребне волны мне хотелось большей опасности, большего замирания сердца – и радости выхода за страх, полета над страхом. Я думаю, что это похоже на прыжки с трамплина. Помню, как примерно в сентябре 43-го я глядел с высотки на атакующую цепь, на эти ничем не защищенные фигуры, бежавшие среди мощных разрывов, и мне хотелось быть там, испытать то же чувство нравственного превосходства человека над техникой».
«Война освобождала от всякого страха. Привыкали – и своей шкуры не жалеть, и чужих... Привыкали до того, что нам, героям, все позволено. Я очень помню это чувство в октябре 1944-го перед вторжением в Восточную Пруссию (у Тильзита). Перейдешь через границу (на ней сразу поставили черную доску: Германия) и мсти, как твоей душе угодно. Каждый раз, увидев «все позволено» на самом деле, я отшатывался. Первый раз – в начале 44-го, когда вешали пленного. Приказ – вешать немцев, захваченных за поджогом деревенских хат, не вызвал у меня сомнений. Но одно дело приказ, другое дело смотреть, как вешают. Я не был уверен, что именно этот немец поджигал. А если и поджигал, то как может солдат не выполнить, что ему велено? У него было хорошее лицо, и он молча стоял на табурете, стиснув зубы. А кругом возилась толпа, придумывали, из чего сделать виселицу. Деревьев подходящих не было, степь. Меня поразила искренняя радость на лицах солдат и офицеров. Так мальчишки кошек вешают… Потеряв страх смерти, люди удивительно легко теряют и совесть. В конце войны я был потрясен – сколько мерзости может вылезть из героя, прошедшего от Сталинграда до Берлина. И как равнодушно все смотрят на эту мерзость».
«Во всякой внешней победе заложен рок. За всякую победу надо платить. Только внутренние победы бесконечно плодотворны: над страхом, над желанием первенствовать, богатеть, мстить. И побеждать. Ибо внешняя победа, до основания изничтожающая то, что нам кажется совершенным злом, тут же становится новым злом, и хороши только те скромные победы, которые восстанавливают естественное равновесие и не дают чему-то одному разрастись за счет остального. То есть победы над инерцией победы. Победы, останавливающие разгул побед, как степной пожар – встречным пожаром. А упоение победой, восторг победы – смертельный хмель…»
«Я не жалею, что родился в XX веке. Я его вынес… Война не стерла моей хрупкости, уязвимости, без которых нет настоящей чувствительности, но на эту «почти женскую чувствительность», как выразилась обо мне одна девушка, наложился азарт боя... и в конце концов мужество отделилось от боевого «мы», стало независимым и свободным и как бы повернулось снаружи внутрь. Но началось это на войне. Там – первый опыт жизни в сознании смерти. Вечное сознание опасности. Упругость, подобранность...»
Из книги Григория Померанца «Записки гадкого утенка»
Если ты выстрелишь в прошлое из пистолета, будущее выстрелит в тебя из пушки.
Абуталиб Гафуров
Мой Дагестан
Когда я, объездивший множество стран,
Усталый, с дороги домой воротился,
Склонясь надо мною, спросил Дагестан:
«Не край ли далекий тебе полюбился?»
На гору взошел я и с той высоты,
Всей грудью вздохнув, Дагестану ответил:
«Немало краев повидал я, но ты
По-прежнему самый любимый на свете.
Я, может, в любви тебе редко клянусь,
Не ново любить, но и клясться не ново,
Я молча люблю, потому что боюсь:
Поблекнет стократ повторенное слово.
И если тебе всякий сын этих мест,
Крича, как глашатай, в любви будет клясться,
То каменным скалам твоим надоест
И слушать, и эхом в дали отзываться.
Когда утопал ты в слезах и крови,
Твои сыновья, говорившие мало,
Шли на смерть, и клятвой в сыновней любви
Звучала жестокая песня кинжала.
И после, когда затихали бои,
Тебе, Дагестан мой, в любви настоящей
Клялись молчаливые дети твои
Стучащей киркой и косою звенящей.
Веками учил ты и всех и меня
Трудиться и жить не шумливо, но смело,
Учил ты, что слово дороже коня,
А горцы коней не седлают без дела.
И все же, вернувшись к тебе из чужих,
Далеких столиц, и болтливых и лживых,
Мне трудно молчать, слыша голос твоих
Поющих потоков и гор горделивых».
Расул Гамзатов
Как-то раз мне довелось оказаться в роскошнейшем доме. Во время беседы хозяева сказали мне: «Мы живем прямо-таки в раю, а ведь другие люди так нуждаются». — «Вы живете в аду», — ответил им я. — «Безýмне, в сию нóщь дýшу твою́ истя́жут от тебе́” (Лк.12:20), — сказал Господь безумному богачу. Если бы Христос спросил меня: „Где тебе отвести место — в какой-нибудь темнице или же в доме, подобном этому“, то я бы ответил: „В какой-нибудь мрачной темнице“. Потому что темница пошла бы мне на пользу. Она напоминала бы мне о Христе, о святых мучениках, о подвижниках, скрывавшихся в „прóпастех земны́х“ (Евр.11:38), она напоминала бы мне о монашеской жизни. Темница была бы немножко похожа и на мою келью, и я бы от этого радовался. А о чем напоминал бы мне ваш дом и какую пользу я получил бы от него? Поэтому темницы утешают меня много больше не только какого-нибудь мирского салона, но и прекрасно отделанной монашеской кельи. В тысячу раз лучше жить в тюрьме, чем в таком вот доме».
Преподобный Паисий Святогорец
Ведь мы — одна листва да кожура
а смерть великая есть плод нутра,
и в нас он — долгожданная нужда.
Его лишь ради девушка встает
из арфы деревом, его лишь ради
мужает мальчик, женщина берет
девичьи страхи на себя, что клади.
Его лишь ради вечным предстает
все то, что жило некогда во взгляде,
и остается вечностью, а тот,
кто строил и ваял, в своей ограде
самовселенской держит плод, и, гладя
его, — как ветер, солнце он и лед.
В него вошла вся теплота густая,
ума и сердца жар, как жар звезды.
Но ангелов Твоих примчалась стая,
когда еще не вызрели плоды.
Рильке. Часослов. Книга о нищете и смерти
Истинная молитва всегда есть борьба со смертью и отрицание смерти.
Истинная молитва всегда – борьба за жизнь и утверждение жизни.
Какова же истинная молитва? Та, которая делает тебя сильнее смерти, которая побеждает страх и ужас смерти. Если, встав с молитвы и заглянув в себя, ты почувствуешь прежний страх смерти, знай: молитва твоя не была настоящей. Если же, встав с молитвы и заглянув в себя, ты почувствуешь равнодушие к смерти, знай: молитва твоя истинна. Когда, встав с молитвы, ты почувствуешь желание как можно скорее соединиться с истинной жизнью, знай: молитва твоя была победительной.
Прежде чем взойти на Крест, Спаситель уже победил смерть, когда молился в Гефсиманском саду.
Гефсиманская молитва суть единственный образ совершенной и победительной молитвы, когда-либо явленный и завещанный роду человеческому.
Свт. Николай Сербский
— Вообрази, что ты – белая лебедь и сидишь на берегу пруда.
— Нет. Белой лебедью я не могу, это мне трудно представить. Я могу… могу представить, что я стая белых лебедей…
— Прекрасно, ты стая белых лебедей на берегу пруда. И ...
— Ну я, конечно, разлетаюсь… кто куда…
Венечка Ерофеев. Вальпургиева ночь
Человеческое лицо есть иероглиф, который не только допускает дешифрирование, но и готовая азбука для которого имеется в нас самих. Лицо человека говорит даже больше и более интересные вещи, чем его уста, ибо оно представляет компендиум всего того, что он когда-либо скажет, будучи монограммою всех мыслей и стремлений этого человека. Уста высказывают опять-таки только мысль человека, лицо — мысль природы.
Дурные помыслы и недостойные стремления постепенно оставляют свои следы на лице и в глазах. Спрашивается, каких же ожидать физиономий у тех, внутри которых во всю их долгую жизнь чрезвычайно редко всплывало что-либо иное, кроме мелочных, низких, жалких мыслей и пошлых, своекорыстных, завистливых, гадких и злостных желаний. Каждая из этих мыслей и желаний на время своего присутствия налагала на лицо своё выражение: все эти следы, вследствие многих повторений, глубоко врезались с течением времени и, как говорится, наторили свой путь на физиономии. Потому-то большинство людей таковы по своему внешнему виду, что ужасаешься при первом на них взгляде и только мало-по-малу привыкаешь к их лицу, т. е. так притупляешься к производимому ими впечатлению, что оно более не действует.
Все безмолвно исходят из того положения, что всякий таков, каков он по виду и наружности, и положение это также справедливо; но трудность заключается в разгадывании, способность к которому частью врождённая, частью приобретается опытом; но вполне ею никто не владеет, даже самые опытные могут ещё впасть в заблуждение; и, однако же, лицо (физиономия) не лжёт, что бы там ни говорили, хотя мы часто читаем не то, что на нём написано. Во всяком случае дешифрирование лица есть великое и трудное искусство.
Чтобы глубоко и ясно охватить физиономию человека, следует наблюдать его тогда, когда он сидит одиноко, вполне предоставленный самому себе. Всякое общество и разговор его с другим уже бросают на него постороннее отражение большею частью в его пользу, проводя его путём воздействия и реакции в деятельное состояние, что всегда возвышает человека. Напротив того, одинокий и предоставленный самому себе, в кипении собственных мыслей и ощущений — только тут человек является вполне самим собою. Тогда глубоко проницательный взгляд может в общих чертах и сразу схватить всю его сущность. Ибо на его лице проходит основной тон всех его мыслей и стремлений и запечатлён arret irrevocable (непреложный приговор) того, чем он имеет быть и что он только тогда вполне чувствует, когда бывает наедине с самим собою.
Артур Шопенгауэр
Многие христианские понятия нужно расчищать от неверного, зачастую карикатурного понимания и возвращать им истинный смысл. Смирение — состояние мира с Богом, собой и творением, способность этот мир нести; послушание — живое и активное вслушивание в голос Творца и творения и готовность к действию; целомудрие — мудрая целостность человека; кротость — доброта, сдерживающая силу...
Сергей Сабсай
«Это настоящая война — поднять голову, когда всё вокруг этому препятствует.
Как в притче об орле, выросшем в курятнике.
Хозяин говорит орлу: "Ты — курица; живи с опущенной головой, ковыряйся в земле и довольствуйся насущным червяком, потому что, если ты поднимешь голову, вдруг тебе случится увидеть орла — и когда ты его увидишь, ты со своим орлиным сердцем перестанешь что бы то ни было понимать. Или же, наконец, поймёшь, что тебе суждено летать — и тогда ты наворотишь дел".
Поднимать голову опасно, это жест, направленный против хозяина курятника, потому что, увидев других орлов, ты поймёшь, что и ты орёл, и рано или поздно взлетишь… и прощай, курятник!
Так подними же голову, ты призван смотреть ввысь: и вся «Божественная комедия», как мы многократно повторяли, — это такой взгляд ввысь.
Жизнь, как временную, так и вечную, определяет то, на что мы смотрим».
Франко Нембрини. Данте, поэт желания. Комментарии к «Божественной комедии». Рай
Все лучшие писатели знамениты тем, что говорили правду. Ни больше ни меньше — только правду. В двадцатом веке этого достаточно для того, чтобы прославиться. Ложь стала естественной, как воздух. Правда сделалась исключительной, парадоксальной, остроумной, таинственной, поэтической, из ряда вон выходящей. Говорите правду, и вы будете оригинальны.
Александр Вампилов
