Дневник
О Никомаховой этике Аристотеля
Это - трактат о счастье, о том, как достичь счастливой жизни, или
блаженства. Написан Аристотелем зрелого возраста и посвящен то ли отцу, то
ли сыну, рано умершему, оба носили имя Никомах. Философские направления, как
известно, именуются путем прибавления частицы "изм" к категории, которая для
мыслителей этого направления считается базисной. Трудно придумать в данном
случае термин на русском языке, древнегреческий это позволяет. И придумано
название эвдемонизм для направления, в котором счастье признается высшей
целью жизни. От эв - благо, и даймоний - дух, получается что-то вроде
благодушия, душевного покоя. Так что "Никомахова этика" считается выдающимся
памятником античного эвдемонизма. Тут читатель может спросить: а как же
иначе, что еще, кроме счастья, может быть высшей целью жизни? Ну, хотя бы
свобода, так говорят современные философы. И разъясняют, что в жизни вполне
возможны ситуации, когда человек стоит перед выбором: счастье или свобода.
Греки перед таким выбором не стояли.
"Никомахова этика" состоит из десяти книг. Структура сочинения довольно
четкая. Она задана ясным принципом: подробно рассмотреть добродетели, чтобы
понять все, связанное со счастьем. Ибо счастье - это деятельность души в
полноте добродетели. Вот они и рассматриваются, добродетели, на протяжении
многих страниц, весьма подробно.
Книга первая. В ней анализируется исходное понятие - счастье. Человека,
ориентированного на либеральные ценности, может разочаровать то, что учение
о счастье, которое Аристотель собирается изложить, оказывается наукой о
государстве. Разумеется, никакого этатизма или превознесения государства в
современном смысле здесь нет. Все проще. Поскольку человек, по Аристотелю, -
существо политическое, т.е. живущее в полисе (государстве), ясно, что там он
и может достичь счастья. А наше понимание государства иного рода. Любопытна
классификация образов жизни: государственный, созерцательный и, пардон,
скотский. Последний избирает большинство, это - жизнь, полная грубых
чувственных наслаждений. Государственный образ жизни ведет человек
деятельный, тот, для которого счастье связано с почетом. Но лучший образ
жизни - созерцательный. Речь идет о размышлении, познании истины ради нее
самой, а не ради какой-либо пользы. Ясно, почему это так. Ведь счастье есть
деятельность, сообразная с добродетелью, а высшей добродетелью является
разум. В конце книги первой вводится различение добродетелей на мыслительные
(дианоэтические) - мудрость, сообразительность, рассудительность и
нравственные (этические) - щедрость, благоразумие.
Книга вторая разъясняет природу добродетелей того и другого вида.
Мыслительные добродетели формируются обучением, а нравственные - привычкой.
И то, и другое предполагает многократное повторение. Пожалуй, подходящее
здесь слово - упражнение, т.е. работа, смысл которой не столько в единичном
результате, сколько в обретении навыков. Аристотель ясно высказывается о
цеди этики - не просто знать, что такое добродетель, а стать добродетельным.
В сфере нравственной нечего рассуждать, надо совершать нравственные
поступки.
Хотя вся "Никомахова этика" посвящена исследованию добродетели, время
от времени Аристотель дает этому главному понятию краткие определения. Вот и
здесь мы находим определение добродетели "по родовому понятию". Оказывается,
что это - нравственные устои или склад души. Это то, в силу чего мы хорошо
или дурно владеем своими страстями.
В этой книге Аристотель приступает к изложению своего, ставшего
знаменитым, учения о середине, можно сказать, золотой середине. Это то, что
не избыточно и не недостаточно: избыток и недостаток губительны для
добродетели. Излюбленное занятие Аристотеля - давать определения разным
добродетелям как серединным состояниям. Например, мужество - это обладание
серединой между страхом и отвагой. Или щедрость - это середина между
мотовством и скупостью.
Книга третья начинается с разграничения произвольных и непроизвольных
поступков. Непроизвольное совершается подневольно и по неведению. Иными
словами, здесь на первом месте внешние условия. А при произвольных действиях
главную роль играет мотив - нечто внутреннее. Далее рассматривается вопрос о
сознательном выборе и принятии решений. Это необходимо, чтобы показать, что
добродетели произвольны и зависят от нас.
Аристотель весьма конкретен, он предпочитает простые примеры и разборы
обыденных ситуаций. Ему надо сосчитать число добродетелей, взяв каждую в
отдельности и рассмотрев, какова она, к чему относится и как проявляется.
Много говорится, например, о мужестве. Для греков, а особенно для римлян,
эта добродетель была на втором месте, после мудрости. "Мужественные
решительны в деле, а перед тем спокойны", - пишет Аристотель. Ясно о каком
деле речь - о войне. Но не только в битве проявляется мужество. Всего видов
мужества Аристотель насчитывает пять. Кроме воинского, еще гражданское, из
тех, что могут быть названы кратко. Далее можно перечислить: немужественен
тот, кто легко впадает в гнев, кто самонадеян и кто пребывает в незнании.
Противоположные им - мужественны. В конце книги подробно рассматривается
вопрос, о том, что есть благоразумие.
Книга четвертая. По порядку исследования в этой книге присутствуют
следующие добродетели: щедрость, великолепие, величавость, ровность,
любезность. Человеку нашего времени слова величавость и великолепие мало о
чем говорят. О других добродетелях из этого списка мы знаем или
догадываемся. Чтение Аристотеля позволяет нам и узнать, и уточнить.
Любопытно, что учение о середине формально предполагает существование для
каждой добродетели крайних состояний - того, во что превращается добродетель
при избытке или недостатке. Но в языке не всегда находятся слова, выражающие
эти состояния. Есть такие слова для мужества и щедрости, а для ровности нет.
Точнее, само слово ровность не обозначает точно ту золотую середину, которой
надо обладать, чтобы быть добродетельным. И для соответствующих крайностей
нет слов. "Мы относим к середине ровность, которая отклоняется в сторону
недостатка", - пишет Аристотель. А страсть, вокруг которой обсуждается тема
ровности, есть гнев. Не обладающие этой добродетелью гневливы, горячи,
желчны, злобны.
Смысл великолепия можно понять, зная соответствующие крайности.
Недостаток в великолепии есть мелочность, а избыток - безвкусная пышность.
Эта добродетель имеет отношение к имуществу. Траты великолепного велики и
подобающи. А величавость - добродетель особенная. Это, можно сказать,
украшение добродетелей. Истинно величавым быть трудно, это требует
нравственного совершенства. Величавых часто считают гордецами. Они
равнодушны к ценностям толпы, не суетливы, даже праздны. Однако же они
деятельны в великих и славных делах, каковые, естественно, не каждый день
случаются. Великое - большая редкость, поэтому величавому мало что важно.
Книга пятая. Она целиком посвящена справедливости, точнее, добродетели,
которая обозначается словом "dikaiosyne" (латинская транскрипция).
Переводчик "Никомаховой этики", представленной в данном томе, отказался от
традиции переводить "dikaiosyne" словом "справедливость", предложив вместо
него слово "правосудность". Классический русский язык это позволяет:
правосудный человек - тот, кто судит и поступает по праву. Короче говоря, в
этой книге речь идет о справедливости, праве и правосознании. Мы будем
использовать слова "правосудность" и "справедливость" как синонимы. Текст
весьма сложен, читателю, желающему разобраться в этой теории, надо набраться
терпения.
Прежде всего Аристотель различает справедливость общую и частную. Это
вроде понятного нам различения на мораль и право. Общая справедливость -
величайшая из добродетелей. Это даже не отдельная добродетель, а признак
гармонического единства всех других добродетелей. Здесь Аристотель солидарен
с Платоном, который в "Государстве" под справедливостью понимает единство
мудрости, мужества и рассудительности. Далее вводится два вида частной
справедливости: коммутативная и дистрибутивная (латынь). Термины эти
появились позже, в русском языке принята соответствующая пара -
распределительная и компенсаторная (уравнительная). Первая относится к
ситуациям распределения благ в зависимости от статуса (достоинства), вторая
- к разнообразным ситуациям обмена (простейший пример - купля-продажа).
Книга шестая. При рассмотрении добродетелей Аристотель следует
определенной логике. Вначале идет анализ нравственных добродетелей, затем
"справедливость" как нечто, опирающееся на рациональное начало, и, наконец,
добродетели собственно разума, или дианоэтические добродетели. К ним и
переходит Аристотель в книге шестой.
Разум продуцирует мысль. Но не любая мысль рассматривается в этике, а
та, которая есть начало поступков (практики). В философии Нового времени это
будет названо "практическим разумом". В отличие от теоретического, или
чистого. Однако одной мысли недостаточно для поступка, "мысль ничего не
приводит в движение". Необходима еще другая сила души - стремление. Это то,
что сегодня мы называем волей. После этих определений Аристотель переходит к
рассмотрению самих "мыслительных" добродетелей - рассудительности, мудрости,
знания, сообразительности. Здесь же присутствует и совестливость. Хотя в
этом ряду совестливость может показаться не вполне уместной, основания,
чтобы поместить ее сюда, у Аристотеля были - он не разводил слишком далеко
истину и добро. Их единство мы обнаруживаем в определении совести -
"правильный суд доброго человека".
Книга седьмая. Рассматривая добродетели, Аристотель противопоставляет
им пороки. Это - то, чего следует избегать. Но этого мало, надо еще избегать
невоздержности и зверства. Речь идет о том, что находится за пределами
добродетелей и пороков, о том, что выше (бог) и ниже (зверь) человеческого.
Воздержности, или выдержанности, отводится много места. Аристотель, как
мыслитель, державшийся больше фактов, нежели идей, не согласен с Сократом в
том, что человек поступает дурно только по неведению. Да, знание - великая
вещь, но есть еще страсти. Сократ не различает знание и его применение. А
ведь знающий человек может и не применять свои знания, т. е. он может знать,
что поступает дурно, и не воздерживаться. Надо различать невоздержность и
распущенность. Невоздержный захвачен сильным влечением. А распущенный
совершает постыдный поступок, не испытывая влечения или испытывая его слабо.
Потому распущенный представляется худшим.
В трактате о счастье невозможно избегнуть вопроса о телесных
удовольствиях и страданиях. Ведь принято считать, что счастье сопряжено с
удовольствием. Аристотель отмечает подробность "народной этимологии": слово
"ма-кариос" (блаженный, счастливый) происходит от "кхайро" (радуюсь,
наслаждаюсь). От того, кто считает разум "лучшей частью души" нельзя ожидать
особого почтения к телесным удовольствиям. Однако Аристотель и не аскет. Он
не согласен с теми, кто не относит удовольствия к благу только потому, что
их ищут дети и звери. В счастливой жизни благоразумного человека должно быть
место удовольствиям. А дурной человек тот, кто ищет их избытка. Понятно,
почему люди вообще стремятся к удовольствиям - они вытесняют страдания.
Книга восьмая. Она посвящена добродетели, которая обозначается словом
"philia". В русском языке есть много слов, от него образованных:
"философия", "библиофил" и т. п. В данном случае речь идет об особом
отношении между людьми, о дружбе или дружественности. О том, что есть, по
словам Аристотеля, "самое необходимое для жизни". Philia - это и любовь, но
не та любовь, о которой толкуют персонажи платоновского "Пира". У греков
было четыре слова для обозначения разных оттенков любви. Philia и Eros - в
известном смысле противоположны, как противоположны духовный покой и
страсть, соединение подобных и противоположных сущностей.
Дружбу Аристотель ставит выше справедливости. Ведь когда граждане
дружественны друг к другу, они не нуждаются в суде. А всего существует три
вида дружбы, и различаются они по тому, ради чего люди желают друг другу
благ: одни ради блага самого по себе, другие ради удовольствия, третьи ради
пользы. Возможно, читатель решит, что упоминаемая здесь польза снижает пафос
и все сводится к теме "нужного человека". Нет, в жизни бывают ситуации,
когда соединение дружбы и пользы вполне нормально: старики, замечает
Аристотель, ищут не удовольствий, а помощи. Из соображений пользы дружат и
государства. Но совершенная дружба устанавливается между людьми
добродетельными и по добродетели друг другу подобными. Главный же признак
дружбы - наслаждение взаимным общением. Поэтому скучные и сварливые люди не
годятся для дружбы.
От индивидуально-психологического аспекта Аристотель переходит к
социальному, рассматривая дружбу в связи с правом и государством. Такова
ментальность древнего грека, государство для него - нечто иное, нежели для
нас. В зависимости от типа государства по-разному складывается между людьми
дружба. Одно государственное устройство более располагает к дружбе, другое
менее.
Книга девятая. В ней продолжается тема дружбы. Исследователи
предполагают, что восьмая и девятая книги "Никомаховой этики" составляли у
Аристотеля единый трактат о дружбе, который позднее разделили на две части,
чтобы сделать все десять книг соразмерными. И в этой книге, так же как в
других, мы находим много тонких наблюдений и глубоких размышлений,
подтверждающих мысль о неизменности человеческой природы. В главном древние
греки одобряли и осуждали то, что одобряем и осуждаем мы. Любопытно
рассуждение о единомыслии как признаке дружеского отношения. Это - не
сходство мнений, не согласие, скажем по научным вопросам, ибо все это не
имеет отношения к дружбе. Единомыслием обладают в том, что касается
поступков. Например, единомыслие в государствах имеется тогда, когда
граждане согласны между собой относительно того, что всем им нужно, когда
они делают то, что приняли сообща. В вопросе Аристотеля "К кому нужно питать
дружбу в первую очередь - к самому себе или к кому-нибудь другому?"
чувствуется, что слово "дружба" неточно передает греческое "philia". Но это
- детали, ясно все-таки о чем речь. Так вот, себялюбие считается чем-то
негативным, потому что под этим обычно имеется в виду неумеренное стремление
к имуществу, почестям и телесным удовольствиям. Когда же человек заботится о
своей нравственной красоте, никто не осудит его, не назовет себялюбивым. Но
именно такой человек - "себялюб".
В обыденном сознании очевидна мысль: чем больше друзей, тем лучше.
Аристотель вслед за Гесиодом считает, что и здесь должна быть мера. Друзей
не должно быть много, как и приправы к пище. Чем больше друзей, тем
затруднительнее ответить услугой за услугу.
Книга десятая. В размышлении о счастливой жизни нельзя избежать вопроса
об удовольствиях. Им и посвящена последняя книга. Следуя заведенному им
порядку рассмотрения, Аристотель вначале приводит общепринятые
представления, а затем начинает анализ по существу. Из того, что говорят об
удовольствиях, верно следующее: а) удовольствие не есть собственно благо, б)
не всякое удовольствие достойно избрания, в) существуют некоторые
удовольствия, достойные избрания сами по себе. Что же такое удовольствие в
сущности? Это - чувство, порождаемое совершенной деятельностью и
сопровождающее ее. Деятельность же - категория широкая. Это сама жизнь. "Все
стремятся к удовольствию потому же, почему все тянутся к жизни".
В конце книги Аристотель возвращается к рассмотрению счастья.
Композиция "Никомаховой этики" совершенна. Заявлена тема счастья, дано
исходное определение, а затем подробно обсуждается его понятийные
компоненты: добродетель, дружба, удовольствие. И вот пришло время подводить
итоги. Главный итог в следующем: тот человек самый счастливый, уго проявляет
себя в деятельности ума, т.е. созерцании. Затем обнаруживается любопытная
диалектика. Счастье - качество индивидуальное. Но именно счастливые люди
наиболее подходят к жизни в обществе. Ибо они, почитая ум, подчиняются уму и
правильному порядку. Они проводят жизнь в добрых делах и не совершают дурных
поступков. Как воспитывать таких людей - вот вопрос. Аристотель считает, что
дело это государственное. В том смысле, что воспитание осуществляется
благодаря добропорядочным законам. Здесь намечается естественный переход к
будущему сочинению Аристотеля - "Политике". Чтобы философия, касающаяся
человеческих дел, получила завершенность и полноту.
В. В. Шкода
...Люди театра не переносят моего чтения стихов: “Вы их губите!” Не понимают они, коробейники строк и чувств, что дело актера и поэта — разное. Дело поэта: вскрыв — скрыть. Голос для него броня, личина. Вне покрова голоса — он гол. Поэт всегда заметает следы. Голос поэта — водой — тушит пожар (строк). Поэт не может декламировать: стыдно и оскорбительно. Поэт — уединённый, подмостки для него — позорный столб. Преподносить свои стихи голосом (наисовершеннейшим из проводов!), использовать Психею для успеха?! Достаточно с меня великой сделки записывания и печатания!
— Я не импресарио собственного позора! —
Актер — другое. Актер — вторичное. Насколько поэт — etre [Быть], настолько актер — paraitre [Казаться]. Актер — упырь, актер — плющ, актер — полип. Говорите, что хотите: никогда не поверю, что Иван Иванович (а все они — Иваны Ивановичи!) каждый вечер волен чувствовать себя Гамлетом. Поэт в плену у Психеи, актер Психею хочет взять в плен. Наконец, поэт — самоцель, покоится в себе (в Психее). Посадите его на остров — перестанет ли он быть? А какое жалкое зрелище: остров — и актер!
Актер — для других, вне других он немыслим, актер — из-за других. Последнее рукоплескание — последнее биение его сердца.
Дело актера — час. Ему нужно торопиться. А главное — пользоваться: своим, чужим, — равно! Шекспировский стих, собственная тугая ляжка — все в котел! И этим сомнительным пойлом вы предлагаете опиваться мне, поэту? (Не о себе говорю и не за себя: Психею!)
Нет, господа актеры, наши царства — иные. Нам — остров без зверей, вам — звери без острова. И недаром вас в прежние времена хоронили за церковной оградой!
Цветаева. Отрывки из книги "Земные приметы"
(Еф. 5, 33–6; Лк. 4, 16–22)
Господь не возвестить только пришел о лете приятном, но и принес его. Где же оно? В душах верующих. Земля никогда не будет превращена в рай, пока будет существовать настоящий порядок вещей; но она есть и будет поприщем приготовления к райской жизни. Начатки ее полагаются в душе; возможность сему в благодати Божией; благодать же принес Господь наш Иисус Христос – принес, следовательно, для душ лето приятное. Кто слушает Господа и исполняет все заповеданное Им, тот получает благодать и силою ее наслаждается в себе летом приятным. Это верно совершается во всех искренно верующих и действующих по вере. Мыслями не наполнишь душу этою приятностию; надо действовать и приятность вселится сама собою. Внешнего покоя может не быть никакого, а один внутренний, но он неотъемлем от Христа. Впрочем, всегда бывает так, что коль скоро водворится внутренний покой, внешние беспокойства не имеют тяготы и горькости. Стало быть, и с этой стороны есть лето приятно; только снаружи оно кажется холодною зимою.
Свт. Феофан Затворник
Мысли на каждый день года по церковным чтениям из Слова Божия
Жила-была бедная еврейская семья. Детей было много, а денег - не очень. Бедная мать без конца готовила, стирала, раздавала подзатыльники и громко жаловалась на жизнь.
Наконец она совсем выбилась из сил и отправилась за советом к раввину: как стать хорошей матерью? Вышла от него молчаливая и задумчивая. И с тех пор ее как подменили. И хотя денег в семье не прибавилось, а дети не стали послушнее, мама больше не ругала их. А на лице ее расцвела приветливая улыбка.
Домочадцы удивлялись только одному: раз в неделю она шла на базар, а вернувшись, на весь вечер запиралась у себя в комнате. Детей мучило любопытство. Однажды они нарушили запрет и заглянули к маме. Она сидела за столом и …пила чай и ела сладкий цимес!
"Мама, что ты делаешь? А как же мы?"- возмущенно закричали дети.
"Ша, дети! – спокойно ответила она.- Я делаю вам счастливую маму!"
Мораль - чтобы отдать счастье другим, нужно взрастить его в себе.
Вот вам и весь секрет! Чтобы была счастлива вся семья, в первую очередь надо, чтобы счастлива была мама.
Человек есть связь между становлением и вечностью. И соответственно он тесным образом связан с одной стороны с Богом, с божественным, с неизменным, с вечным, а с другой стороны - с миром как со стихией становления и движения. И вот эта его промежуточная позиция предопределяет его сущность. Мир без человека утрачивает своё значение. Человек не просто его господин или его часть, человек является бытием мира, жизнью мира - без него мир умрёт. Но сам он является жизнью и бытием мира не сам по себе, а именно как представитель, поэтому он одновременно и подвижность, и неподвижность. Это определяет его сознание. Но поскольку он подвижность так же, как и мир, он не может быть только неподвижностью. И поэтому, зная о логике или о божественном мышлении, имея отношение к активному уму, он одновременно этим активным умом не является, потому что если бы он являлся, о бы был богом и находился бы в своём естественном месте. А он изгнан из естественного места, он только к нему стремится. Поэтому человек находится в равноудалении, такой нормативный человек - в равноудалении от вечности и от времени. Он более вечен, чем время, но зато более временен, чем вечность. Этим и определяется его место в мире, и то, что человек может быть отождествлён с сознанием или, по Хайдеггеру, с дазайном. Но это понимание человека как сознания одновременно привлекает совершенно специфическую форму мышления внутри сознания. Поскольку чистое мышление божественно, оно связано с логикой, законами математики, с вечностью, оно уже неизменно и принадлежит божественному уму, оно находится внутри активного ума. И поэтому человек не может напрямую понимать себя и окружающий мир с помощью математики, логики. Логические законы, которые даны человеку изнутри активного интеллекта, они не применимы напрямую к этому мышлению, погружённому в сознание, потому что чистое божественное логическое мышление, чистый Логос, вообще никак не затронут и не аффектирован динамикой движения. Он прединтенционален, человек же полностью интенционален, он полностью погружён в некоторую кинетику жизни и поэтому ему не дано в чистом виде чистого мышления применительно к себе и миру. Чтобы применить чистое божественное мышление к себе и к миру, или через себя к миру, скажем так, человеку нужно какое-то второе мышление или сознание, и именно это мы называем риторикой.... Риторическая феноменология является наиболее точным способом не просто познания и восприятия мира, но и конструирования мира, поскольку человек не просто отражает и наблюдает мир, он, этот мир наблюдая и воспринимая, его же и конституирует, утверждает и в каком-то смысле творит, выступая как некий луч, брошенный творящим умом (нус поэтикос). Человек - это продолжение луча творящего интеллекта, творящего мир. И поэтому человеческое восприятие есть одновременно человеческое творение мира. Нет восприятия чего-то существующего вне человека без человека. Мы об этом говорили в «Критике естественной установки» - это главный пункт феноменологии... Человек воспринимает то же самое, что создаёт. И поэтому человеческое восприятие есть одновременно человеческое творение мира. Акт восприятия, перцепции, одновременно есть акт креации, акт учреждения. Перцептируя, мы конституируем. Только конституируем не из самих себя, а из того, что располагается в нас глубже, чем мы сами, выполняя некоторый посыл, некий вектор, некоторое действие, некий акт - акт активного ума.
Этот интенциональный акт, в котором мы воспринимаем и творим мир одновременно, этот акт принадлежит сфере нелогического, потому что логические законы вне, жёстко и строго, однозначно вне движения, мы же творим и воспринимаем во времени или частично во времени, частично на шаг ближе к вечности. Мы находимся между, человек - это такой мезокосм, который находится между Богом и миром, между центром круга познания и его периферией. И вот это промежуточное место как раз и определяет, что он не может постигать мир и самого себя с помощью логических законов. Логика вечности, математика вечности, арифметика вечности, геометрические законы - все эти принципы неприменимы к движению. Когда мы приходим в движение, мы должны наклонить, склонить эти логические законы. И мы сами ангажированы как экзистирующие существа в мире, ангажированы в это изменяющееся экзистирование, и соответственно и к себе мы применить строго эти законы логики. И вот область наклонённой логики, область промежуточная между логикой и чистым движением, чистой длительностью, это и определяет область риторики по Аристотелю. На место силлогизма вступает энтимема*, вступает троп, вступает фигура речи, где речь идёт о некотором отклонении от логических законов, но с сохранением связи с ними.
Область наклонённой логики, область промежуточная между логикой и чистым движением - т.е. это не просто отсутствие логики, это некоторая частичная логика, как энтимема есть неполный силлогизм, так и законы речи представляют собой некоторые искривлённые, наклоненные, падшие, как падежи в именах, падшие формы логических высказываний. Это не означает, что они полностью упали в падеж, произошёл падеж имени, падёж имени, а они именно наклонились, они склонились, они искривились - эти законы логики. И это искривление и есть речь, это и есть язык, это и есть область риторического, где законы вечного адаптируются к законам временного. Именно такое риторическое описание действительности является с точки зрения сознания единственно достоверным. Отсюда вытекает поэтическая природа науки. Наука должна быть поэтичной. Человек может быть осмыслен только в поэтической топике. Человек - это риторическое явление. И мир ещё более риторичен, чем сам человек. В человеке есть выход к Мышлению, есть возможность двинуться внутрь к активному интеллекту, но в принципе он является одновременно мостом между неподвижным, вечным, логическим активным интеллектом и таким динамическим движением, оборотом совершенно бессмысленного, нелогического и павшего. Он находится между ними. В этом его место, в этом его «Да!» по Хайдеггеру. Это «да» «зайна», «да» здесь бытия, да зайна. Не да зайн, а да зайна. Вот что такое человек.
* * *
Быть человеком - это быть «Да!», быть тем местом, которое находится между вечностью и временем, и соучаствовать и в том, и в том. И вот это двойное соучастие, этот мост между становлением и бытием, и есть человек сам по себе. И поэтому человек существо риторическое.
Дазайн - это имманентность, но кого имманентность? Ответ на этот вопрос вытекает из пространственной примордиальности** структуры. На самом деле дайзайн не прибывает и не убывает, не становится более действительным и менее действительным в зависимости от его масштабности. Дазайн - это никак не отдельная личность, никогда не коллектив, никогда не все вместе, никогда не части целого. Дазайн - это целое, которое полностью присутствует в каждой своей части.
* * *
Человек, экзистируя индивидуально, экзистирует коллективно, в этом специфика дазайна. Когда человек есть, он есть вместе с другими.
* * *
Одиночество человека не индивидуально, оно соборно. Вместе с другими одиночествами оно делит единое бытие.
Да не бывает индивидуальным, оно всегда индивидуально и коллективно.
* * *
Человек не меньше, чем человечество, а человечество не больше, чем человек.
* * *
Масштаб человечества и отдельный человек, отдельная личность - они между собой не связаны иерархически или таксономически. То есть, человек не меньше, чем человечество. Человек ничем не меньше, чем человечество, а человечество не больше, чем человек.... Независимость структуры от масштаба выражается в языке. Потому что индивидуального языка не существует, существует общий язык. Ну возьмём лингвистическую общность - это мидзайн, язык на котором говорим мы все, но каждый говорит по отдельности. Это не значит, что каждый говорит на своём языке или что общий язык складывается из индивидуальных языков. И поэтому структура, которая является языковой конструкцией, языковым понятием, связана со стихией языка, структура эта - стихия языка, она объясняет соотношение частного и общего. Причём отсутствует здесь строгая иерархия.
* * *
Когда говорят, надо пожертвовать индивидуальным ради общественного - с таким же успехом можно сказать, что надо пожертвовать общественным ради индивидуального. Речь идёт не о том, что важнее: коллектив или индивидуум, важнее кто и где, и как экзистирует аутентично. То есть, где живёт язык, пульсирует речь. Вот там, где язык построен более корректно, то является главным, и ради этой корректной языковой структуры и надо жертвовать всем тем, что к ней не относится. Иными словами жертвовать надо не меньшим ради большего, а неаутентичным ради аутентичного или менее аутентичным ради более аутентичного. И поэтому в некоторых случаях, если мы имеем дело с пророком, если мы имеем дело с поэтом, если мы имеем дело с мудрецом, то, конечно, надо приносить в жертву неаутентичное существование масс в пользу этой аутентично экзистирующей личности. В другом случае наоборот некоторые институты социальные, культурные, религиозные, они воплощают в себе аутентичное экзистирование дазайна, и тогда надо в их пользу отказываться от индивидуального дазайна, но это на самом деле всегда такой анализ дазайна, дазайн-аналитика, должна предшествовать определению того кто более важен: человечество или человек. В некоторых случаях человечество менее значимо, чем отдельная личность. Если человечество экзистирует неаутентично, а отдельный человек экзистирует аутентично, человечество ничего не весит на этих весах, им можно пренебречь. Это вывод из пространственной примордиальности структуры.
* * *
Вторая примордиальность структуры - это темпоральная примордиальность.
---
*Энтимéма (др.-греч. ἐνθύμημα, от др.-греч. ἐνθύμημαι — «имею в душе» — сокращённoe умозаключение, в котором в явной форме не выражена посылка или заключение, однако пропущенный элемент подразумевается. Иногда к энтимеме прибегают нарочно, желая получить неожиданное заключение. Эффект остроумия в значительной степени зависит от энтимемы. Согласно Аристотелю («Риторика»), энтимема представляет собой «риторический силлогизм»: его цель — убеждение, в отличие от полного «научного» силлогизма, используемого для доказательства. В теории аргументации энтимема — неполно приведённый аргумент, недостающие части которого подразумеваются очевидными.
** Примордиальная - лат. primordialis, фр. primordiale — «изначальная», «исконная», «первозданная».
А Дугин. Лекция «Аристотель 16. Структура»
Город - это Жираду и нынешние обстоятельства. Но и место, где все утрачивает смысл. Вседствие игры ума. Так же как и этот барышник. Но он-то из-за собственной ничтожности. А деревня - это непрерывность. Преемственность. Течение времени и перемены, которые им движут. В землю бросают семя, и оно всходит. (Если девушки идут в лес, кюре доволен, так как вскоре будут крестины. )
Вот так, медленно, рождаются народные песни, танцы и прекрасная мебель. В средневековых деревнях течение времени имело смысл. Человек там был звеном в цепи поколений, и благодаря церкви мертвые присутствовали в его жизни. Мертвые - как звенья непрерывности. А наши мертвые - это пустые клеточки. И наше лето никак не связано с осенью: это просто времена года, следующие друг за другом. О беззащитные современные люди! И Жираду надеется спасти человечество с помощью разума! Но разум, который все разбирает, а потом складывает по кусочкам (когда он не забавляется и развлечения ради не корежит всю конструкцию, чтобы добиться живописности), теряет ощущение сущности. Когда анализируют "обстоятельства", утрачивают человека.
Я не старик и не юноша. Я - тот, кто переходит из молодости в старость. Я - нечто в развитии. Я - старение. Роза - не то, что возникает, распускается и увядает. Это описание, пригодное для школьного учебника. Анализ, умерщвляющий розу. Роза - не ряд последовательных состояний. Роза - это чуточку грустный праздник.
Мне самому понятно, что я хочу сказать, но чтобы стать яснее, мне надо бы еще поразмыслить.
Этот фронтовой театр. Во время войны. .. Я согласен умереть, чтобы "напитать", но не ради спасения Мильтона. С Мильтоном я не желаю иметь ничего общего. Я грущу из-за нелепой планеты, на которой живу. Из-за всего, что я не способен понять. .. Я устал. Но это странная усталость. Нет сомнений, что частично я обязан ею Ж. Для меня самое мучительное - это когда друзья обесцениваются в моих глазах. Разумеется, я не узнал о нем ничего такого, чего бы уже не знал. Но он мне надоел. Меня от него тоска берет. Я сказал себе: "Мне на это наплевать. Меня это не интересует. " Не интересует, что он думает о жизни. Или о выпивке. Меня вообще не интересует выпивка. Нет, в жаркий вечер кувшинчик с друзьями - пожалуйста. Но не как постоянное занятие. И меня не интересует, во что превращаются вещи в его руках. Он услышал прекрасные истории, и они стали уродливыми. .. Вот так. Я вернулся с 10 000 метров. Еще один призрак рассеялся. На высоте 10 000 метров находится необитаемая населенная неведомыми существами территория, откуда земля кажется вогнутой и черной и где движения становятся медлительными, как у человека, плавающего в сиропе. И где пониженное давление (1/10 от нормального) может привести к тому, что жизнь улетучится из тебя; и где выдыхаешь лед, так как при 51н мороза пар от дыхания оседает тончайшими ледяными кристалликами на внутренней стороне маски; и где угрожают десятки всевозможных аварий, из которых отказ кислородного прибора прикончит тебя мгновенно, а отказ системы обогрева превратит в лед. .. Да, все так! И все совсем по-другому. Все это только призраки.
Само собой, на приборной панели есть прибор, контролирующий подачу кислорода, и его священная стрелка куда важнее устройства, которое измеряло бы, скажем, пульс; однако здесь все по-другому, и стрелка превращается в абстракцию. Ее не видишь.
Просто время от времени чуть сдавливаешь пальцами идущую к маске резиновую трубку, чтобы убедиться, что она упруга, что молоко поступает в соску, и тихонечко посасываешь. В этом нет ничего возвышенного.
Что же касается отказа системы обогрева. .. На высоте я чувствовал себя вполне прилично. Мне было тепло. А главное, меня восхищало, что тепло распределяется по всему телу, что оно восхитительно обволакивает. Я-то боялся, что провода обожгут кожу. Ничего подобного. От соприкосновения с проводами никаких особенных ощущений у меня не возникало. И я подумал: "Вот если бы такое было у эскимосов! " Шедевр техники: теплая, равномерно нагретая ванна, если не считать пальцев: они у меня мерзли. Но, в общем, было вполне терпимо. И я медленно плыл в небе, держа руку на пулеметной гашетке.
Потом, после посадки:
- Какая температура?
- Минус пятьдесят один.
- Ты, надо полагать, не вспотел?
- Нет, но страшного ничего. Ты говорил, что горячий кислород обжигает нос, а у меня нос был в порядке. Зато уж унты. ..
- Ну, распариться в них ты не рисковал: ты же забыл включить обогрев ног. ..
А я-то до этого крещения воображал себе, как буду тихо бороться с потерей сознания. Воображал противно взмокшую кожу, потный лоб и ладони и ласковое, сладостное ощущение, нечто вроде расслабленности всех чувств.
Нет, на 10 000 метров куда легче, чем на 6 000 без кислорода. И сразу развеялось мое преклонение. Преклонение, которое у меня было в Тулузе перед майором Миши, единственным знакомым мне военным летчиком, который не боялся большой высоты. Таких героев с каждым днем становится все больше. Они совершают посадку и почти ничего не рассказывают о том, что испытали. Все герои такие. Суровые, немногословные. Когда начинаешь их распрашивать, они пожимают плечами: "Дружок, тебе этого не понять! " Но теперь я раз и навсегда открыл причину их молчания. Им просто нечего рассказать. Нет тут никакой отваги. Отвага - в выборе. И тем не менее Миши отважен. Заранее ведь известно, что на десяти тысячах метров существует определенный процент несчастных случаев из-за аварий с кислородом, а это смерть. Поэтому необходимо усилие, чтобы безоглядно выбрать эту профессию. А потом, разумеется, надо решиться уже всерез вылететь на охоту за призраками. Чек на смелость приходится оплачивать. И это достойно награды. Только это. Но стоит убить призрак, и все превращается в профессию, ничем не отличающуюся от прочих. Летать на высоте 10 000 метров или чинить соломенные стулья. .. Потому что призрак уже мертв. Всякий раз я познавал это заново. Когда возил по ночам почту. Когда тонул в море. Когда подыхал от жажды. А Дора. .. Дора не учил людей храбрости, он заставлял их убивать призраки. Я уже писал об этом в "Ночном полете".
Сент-Экзюпери Антуан Письма, телеграммы, записи
Простившая непростительное. Из антологии Евтушенко
Одно из самых горьких оскорблений, которое может нанести женщине писатель, – заменить посвящение ей другим именем. Так однажды поступил по отношению к своей жене Наталье Крандиевской красный граф Алексей Толстой после двадцати лет совместной жизни и рождения трех общих детей.
А вот как она ответила на это, стараясь простить непростительное, что ей, правда, не всегда удавалось: «Разве так уж это важно, Что по воле чьих-то сил Ты на книге так отважно Посвященье изменил? Тщетны все предохраненья, – В этой книге я жива, Узнаю мои волненья, Узнаю мои слова. А тщеславья погремушки, Что ж, бери себе назад! Так: «Отдай мои игрушки», – Дети в ссоре говорят».
«Быть женщиной – великий шаг…» – сказано у Бориса Пастернака. А быть женой писателя – это вообще жертвоприношение, на которое далеко не все женщины способны, а писательницы особенно.
Реклама:
Думаю, что взаимоотношения Анны Ахматовой и Николая Гумилева разрушились именно по этой причине: она писала поначалу гораздо слабее его, и он, влюбленный в нее, к стихам ее относился довольно снисходительно, с педантичностью мэтра докучая скрупулезными замечаниями. А она чувствовала в себе всё нарастающую силу, но влюбленность Гумилева без влюбленности в ее стихи задевала самолюбие, каковое нельзя было заподозрить в недоразвитости. Непризнание раздражало ее и, выражаясь по-житейски, злило.
Лишь беззаветная любовь может помочь женщине простить недостаточное внимание мужчины к самому дорогому, что у нее есть, будь то ребенок или стихи, если, конечно, она их пишет не для развлечения, а всерьез, ибо тогда они тоже что-то вроде своих кровных детишек.
Редчайшую всепоглощающую любовь Натальи Крандиевской к Алексею Толстому, с которой она не могла совладать ни после их развода, ни после его смерти, доказывают ее безнадежно любовные послания к нему даже через многие годы после того, как его не стало.
Неумираемость этого чувства логически трудно объяснить. С юности он был довольно далек от идеального атлетического облика античных времен, о которых тосковал, как она вспоминала, воскрешая в памяти их прогулки по Греции: «Ты говоришь: «Мертва Эллада, И всё ж не может умереть…» Но он-то совсем не был похож на эллина: по-апухтински рыхлый, обильный телесами, сладострастник по части деликатесов с огромным диапазоном – от простонародных соленых груздочков, семислойной разнорыбной кулебяки и двадцатитравной настойки до средневековой мальвазии и паштета с трюфелями по рецепту времен Людовика XIV, как сам Толстой похвастывал, но скорей для красного словца. Своеобычным оказался и его писательский путь – от красного словца до красного знамени. Путь недостаточно совестливый, но достаточно комфортный.
Живописный талант у него был большущий. Не сказать, чтобы духовный, – присущих его дальнему родственнику мук совести почти не наблюдалось, но дар был физиологический, плотский, избыточный, как его телеса.
А Наталья была совсем другая. Вот как ее описывает Иван Бунин, который, в отличие от меня, имел счастье видеть ее в молодости: «Она пришла ко мне однажды в морозные сумерки, вся в инее, – иней опушил всю ее беличью шапочку, беличий воротник шубки, ресницы, уголки губ, – и я просто поражен был ее юной прелестью, ее девичьей красотой и восхищен талантливостью ее стихов…»
Первая книжка Крандиевской вызвала не громогласные, но добросердечные отзывы Александра Блока, Валерия Брюсова, Софьи Парнок. Сразу после гимназии Наталья безо всякой романической истории, которая напрашивалась под стать ее облику, вышла замуж за весьма далекого от богемных кругов адвоката Федора Волькенштейна, родила ему сына, но продолжала писать стихи и заниматься в студии Льва Бакста и Мстислава Добужинского. Ее пейзажи, как и стихи, не были выдающимися, но не были и безвкусными. Мужу не очень нравилось ее хождение по литературным вечерам, которое и привело, в конце концов, к хождению по мукам.
Ту же студию посещала и Софья Дымшиц – вторая жена Алексея Толстого. Да и жили они тут же при студии. Как-то Крандиевской показали его стихи, и она заметила вслух, что с такой фамилией стихи можно бы писать и получше. Уязвленный Толстой сказал ей наедине: «Я вас побаиваюсь. Чувствую себя пошляком в вашем присутствии». Это на нее подействовало – не всякий мужчина найдет смелость назвать себя пошляком. Он прислал ей свою книжку, где были стихи не Бог весть какие, но все-таки способные заинтересовать женщину, очевидно, смертельно скучавшую, как пушкинская Татьяна, но в отличие от нее готовую презреть «мещанские препоны». Тогда это уже было в духе времени.
Началась германская война. Толстой, уехавший на фронт корреспондентом «Русских ведомостей», написал, помимо газетных репортажей, множество писем Крандиевской, что не помешало ему при его аппетите не только к деликатесам влюбиться заодно в 17-летнюю балетную звездочку Маргариту Кандаурову, каковую он называл «лунным наваждением». Но, получив отказ, сделал предложение этой ироничной замужней женщине, пишущей стихи, – кстати, жене одного из близких друзей Александра Керенского, тогда тоже адвоката, и она согласилась, поломав свою вполне благоустроенную жизнь без всякого сожаления. Она, видимо, впервые полюбила не книжной любовью, а настоящей, то есть необъяснимой.
Вот какое дивное девическое стихотворение она написала, когда ей было уже под тридцать: «Мороз оледенил дорогу. Ты мне сказал: «Не упади». И шел, заботливый и строгий, Держа мой локоть у груди. Собаки лаяли за речкой, И над деревней стыл дымок, Растянут в синее колечко. Со мною в ногу ты не мог Попасть, и мы смеялись оба. Остановились, обнялись… И буду помнить я до гроба, Как два дыханья поднялись, Свились, и на морозе ровно Теплело облачко двух душ. И я подумала любовно: – И там мы вместе, милый муж!» Ей-Богу, не знаю – хорошие это стихи или плохие, а до слез завидно такой чистоте чувств.
Толстой признавался, что Катя из романа «Сестры» – это и есть Наталья Крандиевская. С ее слов написан разговор Кати с мужем перед уходом от него:
«Николай Иванович побагровел, но сейчас же в глазах мелькнуло прежнее выражение – веселенького сумасшествия:
– …Вот в чем дело, Катя… Я пришел к выводу, что мне тебя нужно убить… Да, да.
…У Екатерины Дмитриевны презрительно задрожали губы:
– У тебя истерика… Тебе нужно принять валерьянку, Николай Иванович…
– Нет, Катя, на этот раз – не истерика…
– Тогда делай то, за чем пришел, – крикнула она… и подошла к Николаю Ивановичу вплоть. – Ну, делай. В лицо тебе говорю – я тебя не люблю.
Он попятился, положил на скатерть вытащенный из-за спины маленький, «дамский» револьвер, запустил концы пальцев в рот, укусил их, повернулся и пошел к двери».
Противно, неуклюже, но убедительно. Этот револьвер не выстрелил. Но начали стрелять другие револьверы – и в подвалах ЧК, и в подвалах белогвардейской контрразведки в Одессе, откуда отчалили в эмиграцию Толстые. В Париже пришлось туго – Наталья Васильевна шила модные платья тем эмигранткам, у которых еще водились деньги. Переехали в Берлин, где было много издательств, – полегчало, но ненадолго. Услышав, как один из сыновей никак не мог выговорить слово «сугроб», Толстой помрачнел. Для него в литературе важна была не философия, не идеология, а язык. Думаю, это сыграло не последнюю роль в решении возвратиться.
Но возвращаться пришлось в другую Россию, где Толстому было суждено оказаться в придворных писателях. Сталину был нужен хотя бы один советский граф. А тут и фамилия престижная. Крандиевская помогала мужу, как могла, а писала стихи, только когда Алеше понадобилась песенка для Пьеро в «Золотом ключике». Вот перечень того, что она должна была сделать за один только день в 1928 году: ответить в Лондон издателю Бруксу; в Берлин агенту Каганскому; закончить корректуру; унять Митюшку – носится вверх и вниз мимо кабинета; выставить местного антиквара с очередным голландцем; в кабинете прослушать новую страницу, переписать отсюда и досюда; «А где же стихи к «Буратино»? Ты же задерживаешь работу. Кстати, ты распорядилась о вине? К обеду будет много людей»; позвонить в магазин; позвонить фининспектору; принять отчет от столяра; вызвать обойщика; перевесить портьеры; «Нет миног к обеду, а ведь Алеша просил…»; в город; в магазин; в Союз…
Ужас! Зная, как замотана моя жена и как несовершенен я, она еще должна быть счастлива, что я не Алексей Толстой.
И чем отвечает муж на это самоотречение жены? Стоит ей заикнуться, как опротивели гэпэушники, которыми кишит дом, классик начинает топать ногами и кричать визгливым дискантом:
– Интеллигентщина! Непонимание новых людей! Крандиевщина!.. Чистоплюйство!
В конце концов, его секретарша оказалась в семейной спальне.
«Он пил меня до тех пор, пока не почувствовал дно, – записала Наталья Васильевна. – Инстинкт питания отшвырнул его в сторону…»
В годы войны она жила в блокадном Ленинграде. В стихах, написанных там, поднялась до уровня гражданственности, неотделимой от национальной и наднациональной совести.
Полузабытая, заслоненная как поэт томами сочинений своего бывшего мужа, Наталья Крандиевская-Толстая могла бы возблагодарить судьбу лишь за то, что личная трагедия вернула ее талант русской поэзии.
Тот, кто создан творить в глубине души, жить и дышать своими творениями, тот должен быть странен во многом.
Гоголь Н. В. - Погодину М. П., 28 декабря (н. ст.) 1840
***************
М. П. ПОГОДИНУ.
Декабрь 28 <н. ст. 1840>. Рим.
Утешься! Чудно-милостив и велик бог: я здоров. Чувствую даже свежесть, занимаюсь переправками, выправками и даже продолжением Мертвых душ, вижу, что предмет становится глубже и глубже. Даже собираюсь в наступающем году печатать первый том, если только дивной силе бога, воскресившего меня, будет так угодно. Многое совершилось во мне в немногое время, но я не в силах теперь писать о том, не знаю почему, может быть по тому самому, почему не в силах был в Москве сказать тебе ничего такого, что бы оправдало меня перед тобою во многом.
Когда-нибудь в обоюдной встрече, может быть, на меня найдет такое расположение, что слова мои потекут, и я с чистой откровенностью ребенка поведаю состояние души моей, причинившей многое вольное и невольное. О! ты должен знать, что тот, кто создан сколько-нибудь творить во глубине души, жить и дышать своими твореньями, тот должен быть странен во многом. Боже! другому человеку, чтобы оправдать себя, достаточно двух слов, а ему нужны целые страницы. Как это тягостно иногда! Но довольно. Целую тебя! Письмо твое утешительно. Благодарю тебя за него! растроганно, душевно благодарю. Я покоен. Свежий воздух и приятный холод здешней зимы действуют на меня животворительно. Я так покоен, что даже не думаю вовсе о том, что у меня ни копейки денег. Живу кое-как в долг. Мне теперь всё трынь-трава. Если только мое свежее состояние продолжится до весны или лета, то может быть, мне удастся еще приготовить что-нибудь к печати, кроме первого тома Мерт<вых> д<уш>. Но лето, лето... Мне непременно нужна дорога. Дорога, далекая. Как это сделать? Но — бог милостив.
Прощай! Обними за меня Елисавету Васильевну от всей души.
<Адрес:> à Moscou (en Russie).
Профессору импер. Московск. университета Михаилу Петровичу Погодину.
В Москве, в Университет.
Примечания
Печатается по подлиннику (ПД).
Впервые опубликовано в «Сочинениях и письмах», V, стр. 428.
Данное письмо — ответ на письмо Погодина к Гоголю от 28 ноября 1840 г. (см. примеч. к № 181).
Даже собираюсь в наступающем году печатать первый том... Гоголь приехал в Москву для печатания I тома «Мертвых душ» в октябре 1841 г.
Письмо твое утешительно. Письмо Погодина от 28 ноября 1840 г. (см. примеч. к № 181).
Мне непременно нужна дорога. См. N 181 и примеч. к нему.
