Дневник

Человек - строитель личного счастья.
Он уверенно воплощает свои мечты.
К сожалению, случается часто,
что он строил стены, а надо было строить мосты.
* * *
Все знают, как не надо, 
никто не знает, как надо.
Те, кто знает, как надо, 
устраивают ближним 
генеральную репетицию ада.
* * *
Река ласкает мост, уговаривая его прилечь,
действия правительств вызывают живой интерес, 
какой вызывает на корабле течь.
* * *
Золото - это вечная боль серебра.
Зло есть начало добра.
Слабость - это самый сильный диктат,
стихи - это с пропусками диктант.

Людмила Петрушевская

На войне...
Не прожить наверняка —
Без чего? Без правды сущей,
Правды, прямо в душу бьющей.
Александр Твардовский

Древнейшее стихотворение мира, которое найдено при раскопках города Ур (Месопотамия)

Несчастный современный человек
таскается один оденёшенек по шумным улицам грязного города.
Голова у него раскалывается от едкой боли,
друзей у него больше нет,
он уже не слышит голос Бога своего, поющего ему в тишине.
Несчастный современный человек!

Жизнь всегда воспринималась мною неким растением, что растет и развивается на своем корневище. 
Именно там, в корнях проистекает его истинная, невидимая глазу жизнь.
Тому проклюнувшемуся над землей ростку, что так жадно тянется к солнцу, отпущено на жизнь всего лишь эфемерное воспоминание. 
Вот так и мы, начав размышлять о нескончаемо-вечном зарождении и умирании жизни и цивилизаций, обязательно придем к мысли о своей абсолютной ничтожности. 
К счастью, мне всегда было дано воспринимать то скрытое, что живет и развивается под этой вечной чередой жизни и смерти. Мы видим лишь одно цветение, со временем опадающее. 
Корни же всегда остаются.
Карл Густав Юнг "Воспоминания, сновидения, размышления"

По толкованию святых отцов, нищета духовная – это есть смирение. И Бог только смиренным людям даёт благодать. Путь к тому, чтобы достичь смирения, или лучше даже по-другому сказать, чтобы смирение достигло нас, лежит через долготерпение. Если хочешь узнать христианин ли ты или нет, можешь судить по следующему признаку: если твоя жизнь наполнена скорбью, которую тебе надо терпеть, значит ты христианин, значит Господь занимается строительством твоей души. А если ты живёшь беззаботно и весело, значит ты погибаешь, и смысла христианского в твоей жизни нет. Других смыслов может быть много: всякие мечты осуществлять. Стать олимпийским чемпионом или, как Кассиус Клей, чемпионом мира. И вот теперь он умер. А достиг ли он Царствия Небесного? А ведь это самое главное. Да, в каких-то журналах имя останется. А по замыслу Божию имена Его учеников должны остаться и быть записаны на Небесах. И остаться не в памяти, а в продолжении вечной жизни человека. 
Протоиерей Дмитрий Смирнов

За что держусь?
За воздух.
Ответы на вопросы заложены в умении дышать.
За что держусь?
За воздух.
Любовь свивает гнёзда лишь там,
где поселяется душа.

Светлана Сурганова

Словно о современной науке сказано
 

Я буду говорить им о самом презренном, а самый презренный – это последний человек".

*

Горе! Приближается время, когда человек не сможет более родить ни одной звезды. Горе! Приближается время презреннейшего человека, который не в силах уже презирать самого себя.
Смотрите! Я покажу вам последнего человека.
"Что такое любовь? Что такое созидание? Что такое страсть? Что такое звезда?" – так вопрошает последний человек и недоуменно моргает глазами.
Земля стала маленькой, и на ней копошится последний человек, который все делает таким же ничтожным, как он сам. Его род неистребим, как земляные блохи: последний человек живет дольше всех.
"Счастье найдено нами", – говорят последние люди, бессмысленно моргая.
Они покинули страны, где было холодно, ибо нуждались в тепле. Они еще любят ближнего и жмутся друг к другу – потому только, что им нужно тепло.
Болезнь и недоверчивость считаются у них грехом, ибо ходят они осмотрительно. Только безумец может натыкаться на камни и на людей!
Время от времени – немножко яду: он навевает приятные сны. И побольше яду напоследок, чтобы было приятнее умереть.
Они еще трудятся, ибо труд для них – развлечение. Но они заботятся о том, чтобы развлечение это не утомляло их чрезмерно.
Не будет уже ни бедных, ни богатых: и то, и другое слишком хлопотно. И кто из них захочет повелевать? Кто повиноваться? То и другое слишком хлопотно.
Нет пастыря, есть одно лишь стадо[4]! У всех одинаковые желания, все равны; тот, кто мыслит иначе, добровольно идет в сумасшедший дом.
"Прежде весь мир был безумным", – говорят самые проницательные из них и бессмысленно моргают.
Все они умны, они все знают о том, что было: так что насмешкам их нет конца. Они еще ссорятся, но быстро мирятся – сильные ссоры нарушили бы их покой и пищеварение.
Есть у них и свои маленькие удовольствия: одно – днем, другое – ночью; но более всего они пекутся о здоровье.
"Мы открыли счастье", – говорят последние люди и бессмысленно моргают".
Так закончилась первая речь Заратустры, которую называют также "Предисловие", потому что на этом месте его прервали крики и ликование толпы: "Дай же нам этого последнего человека, – восклицала толпа, – сделай нас последними людьми, о Заратустра! Не нужен нам твой Сверхчеловек!". И все ликовали, прищелкивая языками. Но опечалился Заратустра и так сказал в сердце своем:
"Они не понимают меня: не для этих ушей мои речи.
Слишком долго жил я в горах, слишком часто прислушивался к шуму ручьев и деревьев, оттого и обращаюсь я к ним, словно к пастухам.
Как горы в утренний час, безмятежна и светла душа моя. Они же думают, что я холодный насмешник и тешусь злыми шутками.
Вот смотрят они на меня и смеются, а смеясь, еще и ненавидят меня. Лед в смехе их".

Ницше. Так говорил Заратустра

Проблема этого мира в том, что воспитанные люди полны сомнений, а идиоты полны уверенности.

Мир по большей части безумен. А там, где не безумен, — зол. А где не зол и не безумен, — просто глуп. Никаких шансов. Никакого выбора.

Я не верю, что можно изменить мир к лучшему. Я верю, что можно постараться не сделать его хуже.

Если у тебя получилось обмануть человека, это не значит, что он дурак, — это значит, что тебе доверяли больше, чем ты этого заслуживаешь.

Я слишком хорошо знаю свои недостатки, чтобы требовать взаимной любви.

В двадцать пять гением может быть любой. В пятьдесят для этого уже что-то надо сделать.

Два величайших изобретения человечества — кровать и атомная бомба. Первое позволяет ни в чем не участвовать, второе лишает возможности участия.

Я в прямо-таки пугающем смысле — человек глубины и без этой подземной работы более не в состоянии выносить жизнь.

* * *

Ничто не бесит людей так, как откровенная демонстрация того, что обращаешься с собой со строгостью, до которой они сами в отношении себя не доросли.
Фридрих Ницше

============================================================

Дорогой друг,

с 3 апреля я здесь, на Лаго-Маджоре, деньги пришли ко мне вовремя, еще я по­радовался тому, что ты выслал мне не всё, поскольку я и сегодня еще не знаю точно, где проведу лето. О моей старой доброй Зильс-Марии, как ни жаль мне это констатировать, придется забыть, равно как и о Ницце. В обоих этих местах мне не хватает сейчас наипервейшего и существеннейшего условия — одино­чества, полного отсутствия помех, изоляции, дистанцирован­ности, без которых я не могу углубляться в свои проблемы (поскольку, говоря между нами, я в прямо-таки пугающем смысле — человек глубины и без этой подземной работы более не в состоянии выносить жизнь). <…> Мне кажется, что я слиш­ком мягок, слишком предупредителен по отношению к людям, и еще: где бы я ни жил, люди немедленно вовлекают меня в свой круг и свои дела до такой степени, что я в конце концов уже и не знаю, как защититься от них. Эти соображения удерживают меня, например, от того, чтобы наконец рискнуть с Мюнхеном, где меня ждет масса радушия и где нет никого, кто бы уважи­тельно относился к наипервейшим и существеннейшим условиям моего существования или старался бы мне их обеспечить. Ничто не бесит людей так, как откровенная демонстрация того, что обращаешься с собой со строгостью, до которой они сами в отношении себя не доросли. <…> Покамест отсутствует вообще всякое понимание меня, и, если расчеты и предчувствия меня не обма­нывают, до 1901 года в этом отношении едва ли что изменится. Уверен, что меня бы просто сочли сумасшедшим, если бы я озвучил то, что думаю о себе. Оставляя относительно себя полную неопределенность, я проявляю свою «гуманность»: иначе я просто ожесточил бы против себя самых дорогих друзей и никого бы при этом не порадовал.

Тем временем я проделал серьезный объем работы по ревизии и подготовке новой редакции моих старых работ. Если мне скоро придет конец — а я не скры­ваю, что желание умереть становится все глубже, — все-таки кое-что от меня останется: некий пласт культуры, заменить который до поры будет нечем. <…>

Из письма Францу Овербеку (14 апреля 1887)

О ТРЕХ ПРЕВРАЩЕНИЯХ

Я говорю вам о трех превращениях духа: о том, как дух стал верблюдом, верблюд – львом и, наконец, лев – ребенком.
Много трудного существует для духа, для духа сильного и выносливого, способного к почитанию: всего самого трудного и тяжелого жаждет сила его.
"Что такое тяжесть?" – вопрошает выносливый дух, становится, как верблюд, на колени и хочет, чтобы его хорошенько навьючили.
"Герои, в чем наибольшая тяжесть? – вопрошает выносливый дух. – В том, чтобы я мог взять все это на себя и возрадовался силе своей".
Не означает ли это: унизиться, чтобы причинить боль высокомерию своему? Или заставить блистать свое безумие, чтобы осмеять мудрость свою?
Или это значит: расстаться с нашим делом, когда празднует оно победу? Или подняться на высокую гору, чтобы искусить искусителя?
Или это значит: питаться желудями и травой познания и во имя истины терпеть голод души?
Или это значит: быть больным, и отослать утешителей, и свести дружбу с глухими, которые никогда не слышат, чего хочешь ты?
Или это значит: войти в грязную воду, если это – вода истины, и не гнать от себя холодных лягушек и теплых жаб?
Или это значит: любить тех, кто нас презирает, и протянуть руку призраку, который стремится запугать нас?
Все это, все самое трудное берет на себя выносливый дух: подобно навьюченному тяжелой поклажей верблюду, спешащему в пустыню, торопится в свою пустыню и он.
Но там, в безлюдной пустыне, свершается второе превращение: там львом становится дух, добыть себе свободу желает он и сделаться господином пустыни своей.
Там ищет он своего последнего владыку: врагом хочет он стать ему, последнему господину и Господу своему, до победного конца хочет бороться с великим драконом.
Кто же он, великий дракон, которого дух отныне не хочет признавать господином и владыкой? Имя того дракона – "Ты должен". Но дух льва говорит "Я хочу".
Зверь "Ты должен" лежит на пути его, переливаясь золотой чешуей, и на каждой чешуйке блестит золотом "Ты должен!".
Блеск тысячелетних ценностей на чешуе этой, и так говорит величайший из драконов: "Ценности всех вещей переливаются на мне блеском своим".
"Созданы уже все ценности, и все они – это я. Поистине, не должно больше быть "Я хочу!" – так говорит дракон.
Братья мои, зачем нужен лев в человеческом духе? Почему бы не довольствоваться вьючным животным, покорным и почтительным?
Создавать новые ценности – этого еще не может и лев: но создать свободу для нового творчества может сила его.
Завоевать свободу и поставить священное "Нет" выше долга: вот для чего нужен лев, братья мои.
Завоевать себе право создавать новые ценности – вот чего больше всего боится выносливый и почтительный дух. Поистине, грабежом, достойным хищного зверя, кажется ему все это.
"Ты должен" некогда было для него высшей святыней, и он любил ее; теперь же ему должно увидеть в ней заблуждение и произвол, чтобы смог он отвоевать себе свободу от любви своей: вот для чего нужен лев.
Но скажите мне, братья мои, что может сделать ребенок такого, что не удается и льву? Зачем хищному зверю становиться еще и ребенком?
Дитя – это невинность и забвение, новое начинание и игра, колесо, катящееся само собою, первое движение, священное "Да".
Ибо священное "Да" необходимо для игры созидания, братья мои: своей воли желает теперь человеческий дух, свой мир обретает потерянный для мира.
Я назвал вам три превращения духа: сначала дух стал верблюдом, потом сделался львом, и наконец, лев стал ребенком.

Так говорил Заратустра. В то время он остановился в городе, который назывался "Пестрая Корова".

Мы всегда должны быть твердо уверены, что никак не можем достигнуть совершенства своими трудами и подвигами, хотя бы со всею неутомимостью упражнялись во всякой добродетели. Одни человеческие усилия не могут иметь такой цены и силы, чтобы возводить на высоту святости и блаженства, если Сам Господь не будет при том содействовать нам и направлять сердце наше к тому, что для нас полезно… В деле спасения нашего участвует и благодать Божия и свободное произволение наше … оба согласно действуют и в деле спасения нашего равно необходимы.

Прп. Иоанн Кассиан

Даже известное известно лишь немногим.
Аристотель. Поэтика

О пошлость, ты не подлость,
ты лишь уют ума.

* * *

Слепые, тайн не знающие руки
зачем вы окунули в кровь Дождя?

Белла Ахмадулина. Сказка о дожде

Древним названием одежды у славян было слово «порт», «портище» - отрез, кусок ткани. Отсюда и слово «портной»- человек, шьющий одежду. 
Название это древнее, оно легко переводится согласно древнему правилу конструирования славянских слов.
Транскрипция:
Т РО П
Т - то;
РО - рубло сжатое кистью руки;
П - отрезать, отделять.
Таким образом, «порт» - это то, что отрезали рублом. 
Рубло в древние времена заменяло ножницы. И в слове «рубаха» зашифровано рубло, которым кроили порт, вырезали необходимый фрагмент ткани для изготовления одежды, (рубили) порт.
Кстати, рубаха - это наидревнейшая славянская одежда, и в русском народном костюме - наипервейшая его часть, основа. Все остальные детали лишь дополняют образ. Рубаха сопровождала славянина на протяжении всей его жизни - от младенчества до глубокой старости, согревала, украшала, оберегала. В рубаху принимала младенца бабка - повитуха. В чистой белой рубахе, уходил человек по Калиновому Мосту в мир иной. 
Материалом для одежды славян издревле служила домоткань: холст, серьмяга, льняное полотно, шерсть домашней выделки. Древние славянские названия тканей: частина, узина, толстина, вретище, шерстян-волосень. 
На Руси, традиционными цветами одежды были белый - цвет чистоты, невинности и праздничной радости и красный - цвет огня, цвет солнца, цвет крови. 
Холстина в одежде называлась Землей, а вышивка Ярью в честь Ярило - солнца. Таким образом, на одежде наших предков Небесный Огонь, покрывая Землю, оберегал славян.

В тот момент, когда человек начинает задумываться о смысле и ценности жизни, можно начинать считать его больным.
Зигмунд Фрейд

Лучше учиться понимать, чем копить знания. Знать надо необходимый минимум, понимать же надо максимально много. Знание пассивно. Понимание активно. Знание — то, что добыто другими. Понимание — то, что ты добываешь сам. Знание есть обладание, понимание созидание. Понимание есть способность приобретать знания в случае надобности и освобождать голову от них после использования их.

Александр Зиновьев
«Иди на Голгофу»

В искусстве слова все являются учениками друг друга, но каждый идет своим собственным путем.

Михаил Пришвин

У мудреца спросили: 
- Сколько видов дружбы существует?
 - Четыре... - ответил он. 
Есть друзья, как еда - каждый день ты нуждаешься в них. 
Есть друзья, как лекарство, ищешь их, когда тебе плохо. 
Есть друзья, как болезнь, они сами ищут тебя. 
Но есть такие друзья, как воздух - их не видно, но они всегда с тобой..

Люди говорят: «Церковь должна руководить нами». Это верно, если верно их представление о церкви; и ошибочно, если оно неправильно. Под церковью следует подразумевать всех истинно и активно верующих христиан земли вместе взятых. Тогда тезис «Церковь должна руководить нами» обретает следующее содержание: те христиане, которые наделены соответствующими талантами, должны быть, скажем, экономистами и государственными деятелями и все экономисты и государственные деятели должны быть христианами; и все их усилия в политике и экономике должны быть направлены на претворение в жизнь Золотого правила Нового завета.
Если бы так случилось и если бы мы, остальные, были действительно готовы принять это, тогда мы нашли бы христианское решение всех наших социальных проблем довольно быстро. Но на деле под руководящей ролью церкви большинство понимает некий направляемый духовенством политический курс или разработку церковными деятелями особой политической программы. Это глупо. Церковнослужители — особая группа людей в пределах церкви, которые избраны и специально подготовлены для наблюдения за такими вещами, которые важны для нас, потому что мы предназначены для вечной жизни. А мы просим этих людей взяться за дело, которому они никогда не учились. Политикой и экономикой следует заниматься, за них надо отвечать нам, рядовым верующим. Применение христианских принципов к профсоюзной деятельности или к образованию должно исходить от христианских профсоюзных деятелей и христианских учителей; точно так же как христианскую литературу создают христианские писатели и драматурги, а не епископы, собравшиеся вместе и пытающиеся писать в свободное время повести и романы.

Просто христианство. Клайв Стейплз Льюис

Все добродетели, на подобие некоторой духовной цепи, одна от другой зависят, как то: молитва от любви, любовь от радости, радость от кротости, кротость от смирения.

Прп. Макарий Египетский
Беседа 40

Я поделила мир на поэта - и всех, и выбрала - поэта, в подзащитные выбрала поэта: защищать - поэта - от всех, как бы эти все ни одевались и ни назывались.
Большим поэтом может быть всякий — большой поэт. Для большого поэта достаточно большого поэтического дара. Для великого самого большого дара — мало, нужен равноценный дар личности: ума, души, воли и устремление этого целого к определенной цели, то есть устроение этого целого. Высоким же поэтом может быть и совсем небольшой поэт, носитель самого скромного дара — как тот же Альфред де Виньи — силой только внутренней ценности добивающийся у нас признания поэта. Здесь дара хватило как раз в край. Немножко меньше — получился бы просто герой (то есть безмерно больше).Великий поэт включает — и уравновешивает. Высокий — великого — нет, иначе бы мы говорили: великий. Высота как единственный признак существования. Так, нет поэта больше Гёте, но есть поэты — выше, его младший современник Гёльдерлин, например, поэт несравненно-беднейший, но горец тех высот, где Гёте — только гость. И великий ведь меньше (ниже), чем высокий, будь они даже одного роста. Так: дуб — велик, кипарис — высок.
Слишком обширен и прочен земной фундамент гения, чтобы дать ему — так — уйти в высь. Шекспир, Гёте, Пушкин. Будь Шекспир, Гёте, Пушкин выше, они бы многого не услышали, на многое бы не ответили, ко многому бы просто не снизошли.
Гений: равнодействующая противодействий, то есть в конечном счете равновесие, то есть гармония, а жираф — урод, существо единственного измерения: собственной шеи, жираф есть шея. (Каждый урод есть часть самого себя.)
«Витание поэта в облаках» — правда, но правда только об одной породе поэтов: только-высоких, чисто-духовных. И даже не витанье, а обитанье. Горбач за свой горб платит, ангел за свои крылья на земле тоже платит. Бесплотность, так близкая бесплодности, разреженный воздух, вместо страсти — мысль, вместо слов — речения — вот земные приметы небесных гостей.
Единственное исключение — Рильке, поэт не только равно-высокий и великий (это можно сказать и о Гёте), но с тою же исключительностью высоты, здесь ничего не исключающей. Точно Бог, который у других поэтов духа, дав им одно, взял все, этому — это все — оставил. В придачу. Высоты, как равенства, нет. Только как главенство. Для только-большого искусство всегда самоцель, то есть чистая функция, без которой он не живет и за которую не отвечает. Для великого и высокого — всегда средство. Он сам — средство в чьих-то руках, как, впрочем, и только-большой — в руках иных. Вся разница, кроме основной разницы рук, в степени осознанности поэтом этой своей держимости. Чем поэт духовно больше, то есть, чем руки, его держащие, выше, тем сильнее он эту свою держимость (служебность) сознает. Не знай Гёте над собой и своим делом высшего, он никогда бы не написал последних строк последнего Фауста. Дается только невинному — или все знающему.
По существу, вся работа поэта сводится к исполнению, физическому исполнению духовного (не собственного) задания. Равно как вся воля поэта — к рабочей воле к осуществлению. (Единоличной творческой воли — нет.)
К физическому воплощению духовно уже сущего (вечного) и к духовному воплощению (одухотворению) духовно еще не сущего и существовать желающего, без различия качеств этого желающего. К воплощению духа, желающего тела (идей), и к одухотворению тел, желающих души (стихий). Слово для идей есть тело, для стихий — душа. Всякий поэт, так или иначе, слуга идей или стихий. Бывает (о них уже сказано) — только идей. Бывает — и идей и стихий. Бывает — только стихий. Но и в этом последнем случае он все-таки чье-то первое низкое небо: тех же стихий, страстей. Через стихию слова, которая, единственная из всех стихий, отродясь осмысленна, то есть одухотворена. Низкое близкое небо земли. В этом этическом подходе (требовании идейности, то есть высоты, с писателя) может быть вся разгадка непонятного на первый взгляд предпочтения девяностых годов Надсона — Пушкину, если не явно-безыдейному, то менее явно-идейному, чем Надсон, и предпочтения поколения предыдущего Некрасова-гражданина просто Некрасову. Весь тот лютый утилитаризм, вся базаровщина — только утверждение и требование высоты, как первоосновы жизни — только русское лицо высоты. Наш утилитаризм — то, что в пользу духу. Наша «польза» — только совесть. Россия, к ее чести, вернее к чести ее совести и не к чести ее художественности (вещи друг в друге не нуждающиеся), всегда подходила к писателям, вернее: всегда ходила к писателям — как мужик к царю — за правдой, и хорошо, когда этим царем оказывался Лев Толстой, а не Арцыбашев. Россия ведь и у арцыбашевского Санина училась жить!

Марина Цветаева. ПОПЫТКА ИЕРАРХИИ

Символ пчелы, хотя и принадлежащей к общему классу насекомых, очень особенный. Насекомые в целом всегда указывают на симпатическую систему, обычно демонстрируя некоторую активность в ней ввиду того факта, что у насекомых есть только симпатическая система, которая автоматичная и механическая. Пчела, в случае вашей пациентки показывает интенсивную деятельность, постоянную вибрацию, производящую своего рода жужжащий звук, как рой пчел. Это беспокойство в низших центрах, тесно связанных с сексом. Пчела - это символ дремлющей Кундалини, готовой ударить. Поэтому в тантра-йоге сказано, что она порождает жужжащий звук, как рой эротически возбужденных пчел. Она проявляет особое беспокойство, привлекая на себя все внимание, так что сознание становится недоступным для внешних впечатлений и аргументов.
Цель такой активности не в том, что предполагается сознанием, то есть не в непосредственном эротическом опыте. Напротив, это интенсивное усиление Самости. По этой причине такие люди постоянно влюбляются в тех кто не любит их взаимно. Нужно предотвратить эротический опыт, потому что такой опыт отчуждает ее от тайного предназначения, которым, по крайней мере, пока, является индивидуация. В таком случае она означает большую осознанность. На самом деле, пчела символизирует инстинкт, который делает ее глубоко аутоэротичной. Это нельзя назвать неправильным в данный момент, так как она еще дитя, которому нужно все либидо для собственного развития. Пчела как таковая сейчас, вероятно символизирует эротические фантазии и мысли, которые ее жалят. Ее рисунок доказывает, что инстинкт пчелы ищет Розу, т. е. мандалу, символ Самости.

Из письма Карла Густава Юнга Элинед Кошинг. 1934 год.

В Москве меня взяли на оперу, на „Фауста”... Мать дала мне несколько предварительных объяснений. — Ты понимаешь, жил-был Фауст, учёный. Он уже старик, а всё читает книги. И вот приходит к нему чёрт и говорит: „продай мне душу, тогда я сделаю тебя снова молодым”. Ну, Фауст продал, чёрт сделал его молодым, и вот они начинают веселиться... Пришли мы в театр задолго до начала, я скучал в ожидании, а тут вдруг такая интересная перспектива: приходит чёрт и потом они начинают веселиться! 

С.С. Прокофьев. Автобиография