Дневник
Помогающие психологи, работающие в методах обеспечивающих встречу клиента с подсознанием, регулярно видят, что человек видит и знает об окружающих его людях примерно все, но большая часть этой информации оказывается заблокирована сознанием, выучившим определенные линии интерпретаций поведения окружающих, где как раз и срабатывает то, что называют триггером: простой переключатель "если так - то непременно вот это". И человек начинает плутать и путаться в отношениях, в представлениях о людях, придумывать себе каменные стены там, где есть прямые проходы, и долбиться в стену, потому что "там должен же быть проход", навешивать на себя ожидания окружающих, которым до него нет дела и т.д. Интересно, что человека, сознание которого не блокирует большую часть предоставляемой окружающими информации, окружающие считают либо святым, либо социопатом.
Татьяна Касаткина
"Любое событие лучше видится издалека, нежели с близкого расстояния. Во Франции перед началом Революции ни у кого не было ни малейшей мысли о том, что ей надлежит свершить. Среди множества наказов я нахожу лишь два, в которых заметен некоторый страх перед народом. Больше всего опасаются, что королевская власть, двор, как еще говорят, сохранит свое возвышенное положение. Слабость и недолговечность Генеральных Штатов вызывают беспокойство. Люди боятся насилия. Особенно подвержено этому страху дворянство. "Швейцарские войска, - говорят многие наказы, - дадут клятву никогда не поднимать оружия против граждан, даже в случае восстания или бунта". Только бы Генеральные Штаты получили свободу все препятствия разом будут преодолены; предстоящая реформа огромна, но осуществить се будет легко.
Между тем Революция идет своим путем. По мере того, как появляется голова чудовища и открывается его невообразимая жуткая физиономия; по мере того, как разрушаются политические институты и вслед за ними институты гражданские, а вслед за изменением законов меняются и нравы, и обычаи, и даже язык; по мере того, как, разрушив правительственную машину, революция расшатывает основы общества и, кажется, принимается уже и за Бога; по мере того, как революция выплескивается за пределы Франции, неся в себе невиданные ранее приемы, новую тактику, ( стр.11) убийственные максимы, вооруженные мнения, как говорил Питт, неслыханную мощь, сметающую границы империй; по мере того, как она срывает короны, попирая народы и - странное дело! - располагая их в свою пользу, - по мере того, как становятся очевидными все эти вещи, точка зрения на революцию меняется. То, что первоначально казалось европейским государям и политическим деятелям обычным случаем в жизни народов, осознается теперь как новый факт, столь отличный от всего, что происходило ранее в мире, и в то же время такой универсальный, такой чудовищный, такой непостижимый, что от соприкосновения с ним разум человеческий совершенно теряется. Одни считают, что невиданная сила, которую, кажется, ничто не питает и ничто не ослабляет, которую никто не способен остановить и которая сама не в состоянии остановиться, . приведет общество к полному краху. Многие рассматривают революцию как осязаемое проявление дьявола на земле. "Французская революция обладает сатанинским характером", - говорил де Местр уже в 1797 г. Другие, напротив, обнаруживают в ней благодетельный промысел Божий, направленный на обновление лица Франции и всего мира и на создание своего рода нового человечества. У многих писателей того времени мы находим нечто сходное с религиозным ужасом, испытываемым Сальвианом при виде варваров. Продолжая свою мысль, Берк восклицал: "Лишенная своего старого правительства или, вернее, всякого правительства, Франция, казалось бы, должна была стать скорее предметом хулы и жалости, чем быть бичом, устрашающим весь род человеческий. Но из могилы убиенной монархии вышло бесформенное огромное существо, куда страшнее тех, что когда-либо угнетали воображение людей. Это отвратительное и странное существо прямо продвигается к своей цели, не испытывая ни страха перед опасностью. ни угрызений совести; с презрением отвергая накопленный опыт и общепринятые средства, оно наводит ужас на людей, неспособных даже понять, каким образом оно существует".
Алексис де Токвиль
— Помню, лет пять тому назад мне пришлось с писателями Буниным и Федоровым приехать на один день на Иматру. Назад мы возвращались поздно ночью. Около одиннадцати часов поезд остановился на станции Антреа, и мы вышли закусить.
Длинный стол был уставлен горячими кушаньями и холодными закусками. Тут была свежая лососина, жареная форель, холодный ростбиф, какая-то дичь, маленькие, очень вкусные биточки и тому подобное. Все это было необычайно чисто, аппетитно и нарядно. И тут же по краям стола возвышались горками маленькие тарелки, лежали грудами ножи и вилки и стояли корзиночки с хлебом.
Каждый подходил, выбирал, что ему нравилось, закусывал, сколько ему хотелось, затем подходил к буфету и по собственной доброй воле платил за ужин ровно одну марку (тридцать семь копеек). Никакого надзора, никакого недоверия.
Наши русские сердца, так глубоко привыкшие к паспорту, участку, принудительному попечению старшего дворника, ко всеобщему мошенничеству и подозрительности, были совершенно подавлены этой широкой взаимной верой.
Но когда мы возвратились в вагон, то нас ждала прелестная картина в истинно русском жанре. Дело в том, что с нами ехали два подрядчика по каменным работам.
Всем известен этот тип кулака из Мещовского уезда Калужской губернии: широкая, лоснящаяся, скуластая красная морда, рыжие волосы, вьющиеся из-под картуза, реденькая бороденка, плутоватый взгляд, набожность на пятиалтынный, горячий патриотизм и презрение ко всему нерусскому — словом, хорошо знакомое истинно русское лицо. Надо было послушать, как они издевались над бедными финнами.
— Вот дурачье так дурачье. Ведь этакие болваны, черт их знает! Да ведь я, ежели подсчитать, на три рубля на семь гривен съел у них, у подлецов… Эх, сволочь! Мало их бьют, сукиных сынов! Одно слово — чухонцы.
А другой подхватил, давясь от смеха:
— А я… нарочно стакан кокнул, а потом взял в рыбину и плюнул.
— Так их и надо, сволочей! Распустили анафем! Их надо во как держать!
А. Куприн, 1908 г.
И соблазнялись о Нем. Иисус же сказал им: не бывает пророк без чести, разве только в отечестве своем и в доме своем. И не совершил там многих чудес по неверию их (Мф. 13:57-58).
Посмотри на Христа: Он не укоряет их, но кротко говорит: «не бывает пророка без чести» и далее. Мы, люди, имеем обыкновение всегда пренебрегать близкими, чужое же любим. «В доме своем» присовокупил потому, что и братья его, которые были из одного дома, завидовали Ему. Господь не сотворил здесь много чудес по неверию их, щадя их самих, чтобы, оставаясь и после чудес неверными, не подверглись тем большему наказанию. Поэтому многих чудес не сотворил, а только немного, чтобы не могли сказать: если бы вообще сделал что-либо, мы уверовали бы. Ты же понимай это и таким образом, что Иисус и до настоящего дня бесчестится в Своем отечестве, то есть у иудеев, мы же, чужие, чтим Его.
Блж. Феофилакт Болгарский. Толкование на Евангелие от Матфея.
Сидим в кафе, ждем заказ. Официанты двигаются как в замедленном видео. До очередного зума полчаса. До утра нужно дописать очередной текст. До выходных далеко. Смотрю на свое отражение в окне – до слез. Все бестолково, напрасно, бессмысленно.
-- Человек обязан быть счастлив. Если он несчастлив, то он виноват. И обязан до тех пор похлопотать над собой, пока не устранит этого неудобства или недоразумения – читает из своего телефона Дана.
-- Вконтакте? – спрашиваю.
-- Мам, это Толстой, -- отвечает, надув губы.
Господи, спасибо! – думаю я, глядя на свою маленькую девочку, и официант приносит нам ужин.
Диана Светличная
"Пока Барышников еще был в Нью-Йорке, Владимир попросил его договориться о свидании с Иосифом Бродским. Миша не очень охотно, но исполнил просьбу. Условились встретиться с поэтом.
Марина лишь краем уха где-то слышала эту фамилию, а со стихами Бродского и вовсе не была знакома.
Владимир рассказал ей печальную историю Бродского, приключившуюся с ним в начале 60-х Марина не поверила:
— Как это, поэта посадили за тунеядство?
— Да, — грустно улыбнулся Владимир. — Вот почему Любимов и не советует мне бросать театр, говорит: хоть не посадят, как Бродского...
— А ты что... в самом деле решил?..
— Нет! Пока нет...
При встрече Бродский сразу поставил Высоцкого в тупик «А я о вас знаю. Первый раз услышал фамилию «Высоцкий» из уст Анны Андреевны Ахматовой. Она вас даже цитировала — «Я был душой дурного общества.». Это ведь ваши стихи?..
Посидев недолго в кафе, они отправились к Бродскому, в его малюсенькую квартирку, битком забитую книгами, — настоящую берлогу. Поэт приготовил для гостей какие-то восточные угощения. Потом предложил почитать стихи. Высоцкий читал, чуть слышно отбивая ритм ладонью по столу Бродский слушал внимательно, сдержанно одобрил некоторые рифмы и образы.
Он намеренно не расточал комплименты, потому что сам страдальчески воспринимал любую, даже самую искреннюю, похвалу. Поэт, настоящий поэт сам чувствует удачную строку, и не должен читать стихи в жадном ожидании аплодисментов и лести.
Лишь много позже Бродский скажет о своем московском собрате; «Я думаю, что это был невероятно талантливый человек, невероятно одаренный, — совершенно замечательный стихотворец. Составные рифмы его абсолютно феноменальны. В нем было абсолютное чутье языковое...»
С тем поэтических они неожиданно перешли на воспоминания о коммунальном детстве, о юношеских годах, обнаруживая одинаковость впечатлений.
— В Питере у нас была большая комната, и моя часть от родительской отделялась перегородкой, — рассказывал Иосиф. — Чтобы попасть к нам из коридора, надо было пройти... через шкаф я снял с него заднюю стенку, и получилось что-то вроде деревянных ворот. Родители все принимали как данность: систему, собственное бессилие, нищету, своего непутевого сына... Когда меня арестовали в первый раз, я был сильно напуган. Ведь берут обыкновенно довольно рано, когда ты только из кровати, тепленький и у вас слабый защитный рефлекс... Приводят в камеру. В первый раз мне, между прочим, очень там понравилось. Потому что это была одиночка...
Высоцкий почти не говорил о своем актерстве. Но не удержался, вспомнил, что один из его киногероев носил фамилию Бродский.
— Да? — удивился поэт. — И что это за фильм? Об одесских подпольщиках-революционерах? Любопытно-
Потом Бродский прочел им собственное стихотворение, написанное по-английски, а на прощание подарил маленькую книжечку русских стихов с названием «В Англии» издательства «Ардис» — «Лучшему поэту России, как внутри ее, так и извне».
Еще одну он надписал для своего старого знакомого актера Миши Козакова: «Передайте ему, пожалуйста, когда будете в Москве», другую — для Василия Аксенова
«Он прилетел из Нью-Йорка в Париж и буквально ворвался ко мне, — вспоминал Шемякин. — И такой радостный!
— Мишка! Ты знаешь, я в Нью-Йорке встречался с Бродским! И Бродский подарил мне книгу и написал: «Большому поэту — Владимиру Высоцкому». Ты представляешь, Бродский считает меня поэтом!..
Это было для Володи — как будто он сдал сложнейший экзамен и получил высший балл! Несколько дней он ходил окрыленный...»"
(из книги Ю.Сушко)
На фото - Владимир Высоцкий и Иосиф Бродский в квартире Михаила Барышникова. Нью- Йорк, август 1977 год. Фото Леонида Лубяницкого.
Автор публикации: Леонид Санкин
Удивительные времена наступают. Человек обесценивает и отказывается от того, что сделало его человеком. Он теряет осмысленную речь, логос. Все шумы в СМИ, в социальных сетях, в "политических" пространствах, теперь можно легко заменить на мычание, крики и прочие звуковые сигналы. Да, совершается великий переход с пропозиционального языка на сигнальный. Сигналы выражают узкий набор "уведомлений": гнев, возмущение, негодование, ненависть, одобрение, подчинение, доминирование. Желание унизить, желание подчиниться.
Время полной потери осмысленной речи не за горами. Прекрасное наступит время. Полное слияние с природой, великий путь вниз. Его прекрасно описал когда-то поэт (фрагмент стихотворения прилагается в первом комментарии). Что остается? Волшебная и целительная сила медитации. Сила безмолвия. Тишина...
Андрей Баумейстер
Одно обстоятельство поражает нас прежде всего: Революция, целью которой было повсеместное уничтожение остатков средневековых институтов, разразилась не в тех странах, где институты сохранились гораздо лучше и где народы в большей степени ощущали на себе их давление и строгость, но, напротив, в тех странах, где тяготы эти ощущались слабее. Таким образом, бремя феодализма казалось совершенно непереносимым именно там, где в действительности оно было наименее тяжелым.
Алексис де Токвиль. "Революция и старый порядок"
БЫК, КОТОРЫЙ ШОКИРОВАЛ МИР
На одной из скотобоен Гонконга был обычный рабочий день, но внезапно один бык, ожидающий своей очереди, упал на колени и стал плакать.
Все произошло в то время, когда работники бойни тащили животное по направлению к убойному цеху. Внезапно бык опустился на землю, и слезы покатились из его глаз.
«Когда я увидел, как бык плачет с грустью и страхом в глазах, меня начало трясти, – рассказал мясник Фонг. – Я позвал других рабочих, и они тоже очень удивились. Мы стали тащить и толкать быка, но он совершенно не желал двигаться. Просто сидел и плакал. Волосы на моем теле встали дыбом, потому что это животное вело себя, как человек. Мы переглянулись, и всем стало ясно, что ни один из присутствовавших не сможет поднять руку на этого быка. Посоветовавшись, мы решили собрать деньги и направить быка доживать свой век в обществе буддийских священников. Мы не могли его сдвинуть с места, пока не пообещали, что сохраним ему жизнь. Только после этого он встал и пошел с нами».
Некоторые работники бойни не перенесли случившегося. Фонг сказал: «Трое рабочих сразу же после этого случая уволились по собственному желанию. Они сказали, что больше никогда в жизни не будут убивать животных, потому что никогда не забудут того, как из больших печальных глаз быка катились слезы».
Митрополита Кирилла (Смирнова), Казанского и Свияжского, везли в ссылку. В одну глухую ночь он был выброшен из вагона на полном ходу поезда.
Стояла снежная зима. Митрополит Кирилл упал в огромный сугроб, как в перину, и не расшибся. С трудом вылез из него, огляделся – лес, снег и никакого признака жилья. Он долго шел цельным снегом и, выбившись из сил, сел на пень. Мороз пробирал до костей сквозь изношенную рясу. Чувствуя, что начинает замерзать, митрополит стал читать себе отходную.
Вдруг видит: к нему приближается что-то очень большое и темное, всмотрелся – медведь.
«Загрызет», – мелькнула мысль, но бежать не было сил, да и куда? А медведь подошел, обнюхал сидящего и спокойно улегся у его ног. Теплом повеяло от огромной медвежьей туши и полным доброжелательством. Но вот он заворочался и, повернувшись к владыке брюхом, растянулся во всю длину и сладко захрапел.
Долго колебался владыка, глядя на спящего медведя, потом не выдержал сковывающего холода и лег рядом с ним, прижавшись к теплому животу. Лежал и то одним, то другим боком поворачивался к зверю, чтобы согреться, а медведь глубоко дышал во сне и обдавал его горячим дыханием.
Когда начал брезжить рассвет, митрополит услышал далекое пение петухов. «Жилье близко», – мелькнула радостная мысль, и он осторожно, чтобы не разбудить медведя, встал на ноги. Но тот поднялся тоже, встряхнулся и вразвалку побрел к лесу. А отдохнувший владыка пошел на петушиные голоса и вскоре дошел до небольшой деревеньки.
Когда то, Платон рассматривал социум как место, где раскрывается природа индивида, его цели и способности.
Сейчас, все перевернуто с ног на голову. Социум оказывается местом, где индивиды обречены становиться инструментами чужих влечений. А по сути, средством избегания своей природы. Индивид становится средством отчуждения от себя для других индивидов, чтобы потом с помощью других индивидов быть отчужденным от себя. Вот формула ада: "человек это система услуг для других людей".
Где тут место для уникального, сокровенного, танственного? Его нет. Клетка. Комфортабельный склеп.
Олесь Манюк (Oles Maniuk)
20 декабря 2020 г.
Роман Надирян. Чудеса человек делает тогда, когда не думает о себе...
Это случилось на Аляске. В городе Ном началась эпидемия дифтерита, грозившая погубить всех детей. Срочно нужна была вакцина, которой не было в городе. Снежная буря не позволяла взлетать самолетам, поэтому сыворотку доставили поездом в город Ненана.
Оставшуюся часть пути (1085 километров) лекарство предстояло перевезти на собачьих упряжках — единственном возможном транспортном средстве в таких погодных условиях. За вакциной отправился владелец лучшей в городе собачьей упряжки.
На обратном пути упряжку застигла пурга. Собаки, напрягая все силы, шли и шли вперед. Но постепенно, обессиленные, они, одна за другой, ложились в снег, взглядом прося прощения у хозяина. Выбился из сил и человек. И только вожак Балто не сдался.
Хозяин перерезал постромки и прикрепил к ошейнику собаки пакет с лекарствами. Другого выхода не было. И пес будто понял это. Человек уже не думал о себе. Он думал только о детях и о собаке: доберется ли Балто до Нома, пройдет ли оставшийся путь?
Человек знал, что погибнет и, когда вдруг почувствовал на своих щеках горячий собачий язык, он был уверен – это лишь бред. Но это был Балто, который, доставив в поселок вакцину, привел на помощь хозяину людей. Он был обессилен и его лапы кровоточили, но какое все это имело значение, если там, в снегу погибает хозяин...
Роман Надирян
Тогда я почувствовал нежность мира, глубокую благость всего, что окружало меня, сладостную связь между мной и всем сущим — и понял, что радость, которую я искал в тебе, не только в тебе таится, а дышит вокруг меня повсюду, в пролетающих уличных звуках, в железном и нежном гудении ветра, в осенних тучах, набухающих дождем. Я понял, что мир вовсе не борьба, не череда хищных случайностей, а мерцающая радость, благостное волнение, подарок, не оцененный нами.
Владимир Набоков. «Возвращение Чорба»
Будь добрее, чем принято, ибо у каждого своя война, бои и потери. Живи просто, люби щедро, вникай в нужды другого пристально, говори мягко... А остальное - предоставь Господу. Именно любовь, - ни вера, ни догматика, ни мистика, ни аскетизм, ни пост, ни длинные моления не составляют истинного облика христианина. Все теряет силу, если не будет основного — любви к человеку.
Святитель Лука (Войно-Ясенецкий)
