Дневник
В то время как в разных странах Европы набирали мощь массовые идеологии, Честертон смог осознать, что даже самые антихристианские философско-идеологические системы до конца все же не враждебны христианству. В них есть черта, близкая церковной традиции: вера в силу и значение слова, требование сознательного строительства своей жизни. В романе «Шар и крест» последний удар по христианству наносит отнюдь не ересь, а безмыслие и равнодушие. Попса. «Фабрика звезд». Воинствующий атеист — и тот оказывается союзником Христа и врагом антихриста, потому что настаивает на том, что выбор веры важнее выбора марки йогурта.
В мире «маленьких людей», «последних людей» (аналогичный эсхатологический кошмар посещал Ницше и Достоевского) тот, кто ищет и верит в неочевидное, кажется ненормальным. В романе Честертона такие люди находятся под демократическим контролем большинства, то есть под контролем полиции, которая уполномочена раздавать «справки о нормальности». Так что при всем своем подчеркнутом здравомыслии Честертон понимал, что христианин должен уметь быть и резонером, и юродивым.
Диакон Андрей Кураев
Из книги «Почему православные такие?»
Змея заползла высоко на яблоню и не могла спуститься. Случившийся рядом старик пожалел беднягу и снял с дерева. Освободившись, змея тут же принялась душить своего спасителя.
- За что?! - воскликнул старик. - Ведь я спас тебя!
- В этой жизни за добро не платят добром, - прошипела змея.
- Неправда! - запротестовал, задыхаясь, старик. - Это не так! Давай спросим кого-нибудь.
Для начала они обратились к яблоне, с которой старик снял змею.
- Я даю всем вкусные яблочки, а люди, срывая их, ломают мои ветки, - грустно отвечала яблоня.
- Пойдем спросим другого, - не сдавался старик.
Они пошли и встретили вола.
- Я работаю для людей, - сказал вол, - но люди бьют и погоняют меня, а когда я состарюсь, меня зарежут.
- Давай найдем еще кого-нибудь! - умолял старик.
Они прошли еще чуть-чуть и встретили лису. Та сразу закричала:
- Старик! Бери палку и убей змею!
Тот так и сделал. Освободившись, он той же палкой убил лису.
- Почему? - прошептала лиса, умирая. - Ведь я помогла тебе...
- В этой жизни за добро не платят добром, - ответил старик.
Те, кто не чувствуют мрака, никогда не будут искать света.
Мы часто встречаем людей, учёность которых служит орудием их невежеству, — людей, которые чем больше читают, тем меньше знают.
Общество готовит преступление, преступник совершает его.
Кто пресмыкается перед высшими, сам топчет тех, кто ниже его.
Генри Бокль
---
*Бокль Генри Томас (1821–1862). Видный английский историк и социолог-позитивист, представитель географического направления в социологии, автор "Истории цивилизации Англии". Основная мысль этого труда заключается в том, что цивилизация является необходимым результатом закономерной цепи причин и что основным фактором общественного развития в странах умеренного климата, где человек не находится в рабстве у природы, является разум, т. е. знание, наука, просвещение, тогда как в нецивилизованных странах общественная жизнь находится целиком во власти природы. Для установления законов исторического процесса необходимо поэтому изучить законы разума и природы.
Некоторые критики обнаружили в моих романах один из типичных постмодернистских элементов, так называемое «двойное кодирование».
С самого начала я знал (и честно признал это в «Заметках на полях “Имени розы”»): чем бы ни был постмодернизм, я пользуюсь как минимум двумя типичными для него приемами. Первый – интертекстуальная ирония, то есть либо прямое цитирование, либо наличие в тексте узнаваемых (в большей или меньшей степени) ссылок на прочие известные тексты. Второй прием – метанарратив, то есть мысли и идеи, которые несет в себе текст как таковой, когда автор напрямую говорит с читателем. «Двойное кодирование» есть одновременное использование интертекстуальной иронии и скрытого метанарративного обращения. Термин этот был введен в обращение архитектором Чарльзом Дженксом, по выражению которого архитектура постмодерна «одновременно изъясняется по крайней мере на двух уровнях: с одной стороны, она обращается к архитекторам и к заинтересованному меньшинству, которое волнуют специфические архитектурные значения, с другой – к публике вообще или к местным жителям, которых заботят другие вопросы, связанные с комфортом, традициями строительства и образом жизни».
Далее он поясняет свою мысль: «Постмодернистское здание или произведение искусства одновременно обращается к меньшинству, к избранным, используя для этого “высокие” коды, и к широким массам при помощи общедоступных кодов».
В качестве примера приведу отрывок из собственного романа. «Имя розы» начинается с рассказа о том, как именно в руки к автору попал средневековый манускрипт. Это весьма прямолинейный образец интертекстуальной иронии, поскольку сам по себе топос (то есть литературное клише) найденной рукописи стар, как мир. Тут есть и двойная ирония, и намек на метанарративность, поскольку утверждается, что оригинальный манускрипт дошел до нас только в переводе XIX века (ремарка, оправдывающая некоторые присутствующие в книге элементы неоготического романа). Неискушенный, массовый читатель не сможет в полной мере оценить последующий нарратив, не осознав этой игры в матрешку, этой многоуровневой отсылки от одного из источников повествования к другому, распространяющей ауру двусмысленности на произведение в целом. Однако, если помните, вступительная глава «Имени розы», в которой говорится о средневековом источнике, названа «Разумеется, рукопись». Подразумевалось, что слово «разумеется» определенным образом повлияет на восприятие искушенного читателя, который обязан понять, что имеет здесь дело с литературным топосом, что таким образом автор открывает перед ним свой «страх влияния», поскольку (как минимум для итальянского читателя) намеренно отсылает к творчеству величайшего итальянского романиста XIX века Алессандро Мандзони, начавшего роман «Обрученные» с заявления, будто в его основе – манускрипт семнадцатого столетия. Сколько читателей уловило ироническое значение моего «разумеется»? Если судить по количеству писем с вопросом, существовал ли манускрипт на самом деле, – не много. Однако, если упомянутая аллюзия осталась незамеченной, сможет ли читатель насладиться повествованием и уловить большую часть его оттенков? Думаю, сможет. Он всего лишь упустил один дополнительный авторский намек. Согласен, используя в произведении технику двойного кодирования, автор тем самым вступает в некий необъявленный сговор с искушенным читателем, тогда как массовая аудитория, не уловив львиную долю присутствующих в тексте культурных аллюзий, чувствует, что важная часть произведения «прошла стороной».
Я, однако, считаю, что предназначение литературы не только в том, чтобы развлекать и помогать расслабиться. Она также должна воодушевлять и провоцировать на повторное или даже многократное прочтение одного и того же текста, чтобы лучше понять его.
Таким образом, по моему глубокому убеждению, двойное кодирование – не аристократическая придурь, а способ проявить уважение к доброй воле и умственным способностям читателя.
«Откровения молодого романиста»
«Он есть камень, пренебреженный вами зиждущими, но сделавшийся главою угла» (Деян. 4:11). Напомнил им и о слове, которого достаточно было, чтоб устрашить их, так как сказано: «и тот, кто упадет на этот камень, разобьется, а на кого он упадет, того раздавит» (Мф. 21:44). «И нет ни в ком ином спасения» (Деян. 4:11). Какие, думаешь, раны получили они от этих слов? «Ибо нет другого имени под небом, данного человекам, которым надлежало бы нам спастись» (Деян. 4:12). Здесь возвещается и (нечто) возвышенное. Когда не было нужды чего-либо достигнуть, а надлежало только показать дерзновение, тогда (апостол) не щадит, потому что не боялся поразить их. И не сказал просто: чрез другого, но: «и нет ни в ком ином спасения», – этим показывая, что Он может спасти нас, а в то же время желая и устрашить их.
Свт. Иоанн Златоуст. Гомилии на Деяния Апостолов
* * *
«Все предано Мне Отцем Моим, и никто не знает Сына, кроме Отца; и Отца не знает никто, кроме Сына, и кому Сын хочет открыть» (Мф. 11:27).
«Никто не может прийти ко Мне, если то не дано будет ему от Отца Моего» (Ин. 6:65)
* * *
Благодать Господа (нашего ), Иисуса Христа, и любовь Бога (Отца ), и общение Святого Духа со всеми вами. Аминь " ( 2 Кор.13 ,13).
Демократия – это власть процедуры. Но чтобы демократия не стала диктатурой процедуры, нужны предохранители. А эти предохранители не могут быть ни в структуре самой процедуры, ни в сознании людей, с головой погруженных в процедурные практики и их обоснования.
Для того, чтобы процедура работала на демократию, нужно чтобы ее проводили люди, свободные от любви ко всему процедурному.
Назип Хамитов
Человек существо, которое не может отрешиться от себя и которое знает других только преломлёнными сквозь него.
*
Мир незаметно, но вечно движется.
*
Истинная сущность искусства возникает в его текучей материи в лучшие из минут нашей жизни, когда мы вне реальности и вне настоящего времени.
Марсель Пруст
*
Пруст по его собственному утверждению стремился в своих произведениях «передать наше видение раньше, чем на него наложил деформирующий отпечаток наш рассудок», используя для этого своеобразный синтаксис, как бы сопротивляющийся рассудочному восприятию.
Мк. 3:28–35
28 Истинно говорю вам: будут прощены сынам человеческим все грехи и хуления, какими бы ни хулили;
29 но кто будет хулить Духа Святаго, тому не будет прощения вовек, но подлежит он вечному осуждению.
30 Сие сказал Он, потому что говорили: в Нем нечистый дух.
31 И пришли Матерь и братья Его и, стоя вне дома, послали к Нему звать Его.
32 Около Него сидел народ. И сказали Ему: вот, Матерь Твоя и братья Твои и сестры Твои, вне дома, спрашивают Тебя.
33 И отвечал им: кто матерь Моя и братья Мои?
34 И обозрев сидящих вокруг Себя, говорит: вот матерь Моя и братья Мои;
35 ибо кто будет исполнять волю Божию, тот Мне брат, и сестра, и матерь.
Мф. 11:27-30
27 Все предано Мне Отцем Моим, и никто не знает Сына, кроме Отца; и Отца не знает никто, кроме Сына, и кому Сын хочет открыть.
28 Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас;
29 возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим;
30 ибо иго Мое благо, и бремя Мое легко.
Лк. 6:17-23
17 И, сойдя с ними, стал Он на ровном месте, и множество учеников Его, и много народа из всей Иудеи и Иерусалима и приморских мест Тирских и Сидонских,
18 которые пришли послушать Его и исцелиться от болезней своих, также и страждущие от нечистых духов; и исцелялись.
19 И весь народ искал прикасаться к Нему, потому что от Него исходила сила и исцеляла всех.
20 И Он, возведя очи Свои на учеников Своих, говорил: Блаженны нищие духом, ибо ваше есть Царствие Божие.
21 Блаженны алчущие ныне, ибо насытитесь. Блаженны плачущие ныне, ибо воссмеетесь.
22 Блаженны вы, когда возненавидят вас люди и когда отлучат вас, и будут поносить, и пронесут имя ваше, как бесчестное, за Сына Человеческого.
23 Возрадуйтесь в тот день и возвеселитесь, ибо велика вам награда на небесах. Так поступали с пророками отцы их.
Вы куплены дорогою ценою; не делайтесь рабами человеков.
(1 Кор. 7:23)
Свт. Василий Великий:
Цена человека есть кровь Христова. Ибо сказано: Вы куплены дорогою ценою; не делайтесь рабами человеков. Эту-то цену замыслили сделать для нас бесполезной воины лукавого, снова вводя в рабство однажды освобожденных.
Гомилии на Псалмы (Пс. 61).
Лидия Чуковская о намерении Цветаевой работать судомойкой:
«...дай ей Бог! Но неужели никому не будет стыдно: я, скажем, сижу за столом, хлебаю затируху жую морковные котлеты, а после меня тарелки, ложки, вилки моет не кто-нибудь, а Марина Цветаева? Если Цветаеву можно определить в судомойки, то почему бы Ахматову не в поломойки, а жив бы был Александр Блок — его бы при столовой в истопники».
ПОПЫТКА ИЕРАРХИИ
Большой поэт. Великий поэт. Высокий поэт. Большим поэтом может быть всякий — большой поэт. Для большого поэта достаточно большого поэтического дара. Для великого самого большого дара — мало, нужен равноценный дар личности: ума, души, воли и устремление этого целого к определенной цели, то есть устроение этого целого. Высоким же поэтом может быть и совсем небольшой поэт, носитель самого скромного дара — как тот же Альфред де Виньи — силой только внутренней ценности добивающийся у нас признания поэта. Здесь дара хватило как раз в край. Немножко меньше — получился бы просто герой (то есть безмерно больше).
Великий поэт включает — и уравновешивает. Высокий — великого — нет, иначе бы мы говорили: великий. Высота как единственный признак существования. Так, нет поэта больше Гëте, но есть поэты — выше, его младший современник Гëльдерлин, например, поэт несравненно-беднейший, но горец тех высот, где Гëте — только гость. И великий ведь меньше (ниже), чем: высокий, будь они даже одного роста. Так: дуб — велик, кипарис — высок.
Слишком обширен и прочен земной фундамент гения, чтобы дать ему — так — уйти в высь. Шекспир, Гëте, Пушкин. Будь Шекспир, Гëте, Пушкин выше, они бы многого не услышали, на многое бы не ответили, ко многому бы просто не снизошли.
Гений: равнодействующая противодействий, то есть в конечном счете равновесие, то есть гармония, а жираф — урод, существо единственного измерения: собственной шеи, жираф есть шея. (Каждый урод есть часть самого себя.)
«Витание поэта в облаках» — правда, но правда только об одной породе поэтов: только-высоких, чисто-духовных. И даже не витанье, а обитанье. Горбач за свой горб платит, ангел за свои крылья на земле тоже платит. Бесплотность, так близкая бесплодности, разреженный воздух, вместо страсти — мысль, вместо слов — речения — вот земные приметы небесных гостей.
Единственное исключение — Рильке, поэт не только равно-высокий и великий (это можно сказать и о Гëте), но с тою же исключительностью высоты, здесь ничего не исключающей. Точно Бог, который у других поэтов духа, дав им одно, взял все, этому — это все — оставил. В придачу.
* * *
Высоты, как равенства, нет. Только как главенство.
* * *
Для только-большого искусство всегда самоцель, то есть чистая функция, без которой он не живет и за которую не отвечает. Для великого и высокого — всегда средство. Он сам — средство в чьих-то руках, как, впрочем, и только-большой — в руках иных. Вся разница, кроме основной разницы рук, в степени осознанности поэтом этой своей держимости. Чем поэт духовно больше, то есть, чем руки, его держащие, выше, тем сильнее он эту свою держимость (служебность) сознает. Не знай Гëте над собой и своим делом высшего, он никогда бы не написал последних строк последнего Фауста. Дается только невинному — или все знающему.
По существу, вся работа поэта сводится к исполнению, физическому исполнению духовного (не собственного) задания. Равно как вся воля поэта — к рабочей воле к осуществлению. (Единоличной творческой воли — нет.)
К физическому воплощению духовно уже сущего (вечного) и к духовному воплощению (одухотворению) духовно еще не сущего и существовать желающего, без различия качеств этого желающего. К воплощению духа, желающего тела (идей), и к одухотворению тел, желающих души (стихий). Слово для идей есть тело, для стихий — душа.
Всякий поэт, так или иначе, слуга идей или стихий. Бывает (о них уже сказано) — только идей. Бывает — и идей и стихий. Бывает — только стихий. Но и в этом последнем случае он все-таки чье-то первое низкое небо: тех же стихий, страстей. Через стихию слова, которая, единственная из всех стихий, отродясь осмысленна, то есть одухотворена. Низкое близкое небо земли.
* * *
В этом этическом подходе (требовании идейности, то есть высоты, с писателя) может быть вся разгадка непонятного на первый взгляд предпочтения девяностых годов Надсона — Пушкину, если не явно-безыдейному, то менее явно-идейному, чем Надсон, и предпочтения поколения предыдущего Некрасова-гражданина просто Некрасову. Весь тот лютый утилитаризм, вся базаровщина — только утверждение и требование высоты, как первоосновы жизни — только русское лицо высоты. Наш утилитаризм — то, что в пользу духу. Наша «польза» — только совесть. Россия, к ее чести, вернее к чести ее совести и не к чести ее художественности (вещи друг в друге не нуждающиеся), всегда подходила к писателям, вернее: всегда ходила к писателям — как мужик к царю — за правдой, и хорошо, когда этим царем оказывался Лев Толстой, а не Арцыбашев. Россия ведь и у арцыбашевского Санина училась жить!
М. Цветаева. Искусство при свете совести
Свою последнюю встречу с Цветаевой в Париже Ирина Одоевцева описала в книге «На берегах Сены».
«Марина Ивановна, вы рады, что возвращаетесь в Россию?» – спросила Одоевцева.
Цветаева покачала головой:
«Ах, нет, совсем нет. Вот если бы я могла вернуться в Германию, в детство. Туда бы я хотела – там такие широкие площади и старинные готические здания. А в России все теперь чужое. И враждебное мне. Даже люди. Я всем там чужая. Все же я довольна, что покидаю Париж. Я его изжила. Сколько горя, сколько обид я в нем перенесла. Нигде я не была так несчастна. А когда-то в Праге – там я очень скучала – я мечтала, как хорошо будет в Париже. А в Париже Прага стала казаться мне чуть ли не потерянным раем.... А теперь я еду в Москву. Сыну там будет лучше. Но мне?..»
Луна ярко светила. Слишком ярко. В ее свете все начинало казаться нереальным.
«А вы совсем другая, чем мне казались», – сказала тогда Цветаевой Ирина Одоевцева.
«Значит, еще одной несостоявшейся встречей больше. Будьте счастливы. А мне ни счастья, ни счастливого пути не желайте. Ни к чему это мне».
Нина Щербак. Любовь поэтов Серебряного века
Ирма Кудрова, автор книги «Гибель Марины Цветаевой», побывавшая в Елабуге много лет спустя, в 1993 году, нашла случайных людей, которым довелось встречать Марину Цветаеву незадолго до смерти. По ее словам, Тамара Петровна Головастикова, тогда совсем молоденькая, увидела Цветаеву посреди базара: «Не запомнить эту необычную женщину было нельзя! Стоя посреди уличного базара в каком-то жакетике, из-под которого виден был фартук, она сердито разговаривала с красивым подростком-сыном по-французски. Цветаева курила, и жест, каким она сбрасывала пепел, тоже запомнился – он показался Тамаре Петровне странно красивым. Сын отвечал Цветаевой тоже сердито, на том же языке; потом побежал куда-то, видимо по просьбе матери. Лицо Цветаевой было как будто вырезанное из кости и предельно измученное, „как будто сожженное“…»
Нина Щербак. Любовь поэтов Серебряного века
Небо дороже хлеба. Главное с первой секунды Революции понять: всё пропало! Тогда - всё легко. У меня были чудесные друзья среди коммунистов. Ненавижу коммунизм. Ненавижу - поняла- вот кого: толстую руку с обручальным кольцом и кошелку в ней, шелковую - клёш (нарочно!) юбку на жирном животе, манеру что-то высасывать в зубах, презрение к моим серебряным браслетам (золотых-то видно нет!). Мещанство! Во мне уязвлена, окровавлена самая сильная моя страсть: справедливость. Сколь восхитительна проповедь равенства из княжеских уст - столь омерзительна из дворницких.
Марина Цветаева, 1941
Несколько лет назад было страшное цунами в Индийском океане, которое ударило по многим курортам. И вот мне человек, который это наблюдал и который выжил там, рассказывал такую историю. Когда увидели, что идёт волна, народ начал разбегаться. И вдруг кто-то закричал: Русские есть на пляже? И прибежали русскоязычные. Говорит: Все сюда! Человек 30 собралось, они быстро сорганизовались. Они взабрались на второй этаж, на крышу двухэтажного здания, сцепились руками, и все они остались живы. Западный люд: немцы, американцы, которые пытались спастись в одиночку, погибли.
Андрей Фурсов
