Дневник
Есть два рода сострадания. Одно — малодушное и сентиментальное, оно, в сущности, не что иное, как нетерпение сердца, спешащего поскорее избавиться от тягостного ощущения при виде чужого несчастья; это не сострадание, а лишь инстинктивное желание оградить свой покой от страданий ближнего. Но есть и другое сострадание — истинное, которое требует действий, а не сантиментов, оно знает, чего хочет, и полно решимости, страдая и сострадая, сделать всё, что в человеческих силах и даже свыше их.
Стефан Цвейг. Нетерпение сердца
Известный художник-иллюстратор Владимир Андреевич Фаворский, когда работал над иллюстрациями к книгам, всегда пририсовывал в уголке собачку. Когда редактор начинал возмущаться, зачем на рисунке изображена собачка, художник начинал с пеной у рта доказывать, что собачка на рисунке необходима. В итоге художник сдавался, собачку с изображения убирали и довольный редактор отдавал рисунок в печать. А когда художника спросили, зачем ты эту собаку везде рисуешь, он ответил: «Не было бы собаки, он бы к чему-нибудь другому придрался!..»
Есть на свете предметы, которые можно воспринять только глазом (напр., свет или цвет); есть такие предметы, которые доступны только уху и слуху (напр., звук, пение, музыка); подобно этому есть такие предметы, которые могут быть восприняты, пережиты и приобретены только любовью (будь то любовь чистого инстинкта или любовь, прокаленная духом). К таким предметам принадлежит и родина.
Иван Ильин. Путь духовного обновления
Какие верные слова:
«Пока человек для тебя чужой, единственное, что ты можешь в нем разглядеть, – это внешность. Вспомним известную поговорку: «Встречают по одежке, а провожают по уму». Внутренний мир чужого человека остается за завесой его внешности.
Но в близких нам людях внешность становится «прозрачной», и мы никогда не оцениваем красоту своих родных и близких. Мы видим сразу движение их душ. Это очень важно: чтобы заглянуть в душу человеку, нужно, чтобы его внешняя оболочка стала для нас «прозрачной».
Пока мы не полюбим человека так, что наше отношение к нему никак не будет зависеть от его внешнего облика, душа его будет закрыта от нас. Поэтому первый признак того, что мы полюбили человека, – это то, что мы перестаем замечать его внешность».
Протоиерей Илия Шугаев
Нет сомнения, что глубокий фундамент всего теперь происходящего заключается в том, что в европейском (всем, — и в том числе русском) человечестве образовались колоссальные пустоты от былого христианства; и в эти пустóты проваливается все: троны, классы, сословия, труд, богатства. Всё потрясено, все потрясены. Все гибнут, всё гибнет. Но все это проваливается в пустоту души, которая лишилась древнего содержания.
Василий Розанов. Апокалипсис нашего времени (1918)
Стихи сами ищут меня, и в таком изобилии, что прямо не знаю — что писать, что бросать. Можно к столу не присесть — и вдруг — всё четверостишие готово, во время выжимки последней в стирке рубашки, или лихорадочно роясь в сумке, набирая ровно 50 копеек. А иногда пишу так: с правой стороны страницы одни стихи, с левой — другие, рука перелетает с одного места на другое, летает по странице: не забыть! уловить! удержать!.. — рук не хватает!
Марина Цветаева
Очевидно, что христианство — этот таинственный духовный дар Божий человекам — удаляется неприметным образом (для невнимающих своему спасению) из общества человеческого пренебрегшего этим даром. Надо увидеть это, чтоб не быть обманутым актерами и актерством благочестия; увидев это, надо отвратить взоры от грустного зрелища, чтоб не подвергнуться пороку осуждения ближних, надо обратить взоры на самих себя, позаботиться о собственном спасении, так как милость Божия еще дарует возможность спастись тем, которые произволяют спастись.
Свт. Игнатий (Брянчанинов). Письма к мирянам
Да, свобода действительно это: состояние, когда два человека так друг друга любят, с таким глубочайшим уважением друг к другу относятся, что они не хотят кромсать друг друга, менять друг друга, они взаимно в созерцательном положении, то есть они друг на друга смотрят как на – говоря уже христианским языком – икону, как на живой Божий образ, который нельзя трогать: перед ним можно преклониться, он должен явиться во всей красоте, во всей глубине, но перестраивать его нельзя.
Митрополит Антоний (Блум). О свободе и подвиге
* * *
Человек любящий дает, хочет давать. Но для того, чтобы давать, для того, чтобы давать совершенно, давать, не делая получающему больно, нужно уметь давать. Как часто бывает, что мы даем не по любви, настоящей, самоотверженной, щедрой любви, а потому, что, когда мы даем, в нас нарастает чувство своей значительности, своего величия. Нам кажется, что давать — это один из способов утвердить себя, показать себе самому и другим свою значительность. Но получать от человека на этих условиях — очень больно. Любовь только тогда может давать, когда она забывает о себе.
Митрополит Антоний (Блум)
Растворение в любой безличности и несвободе — окаменение и смерть (Юрий Лотман)
Вот это правда про русских. Сверчок безобиден и беззащитен, его обидеть - грех, в отличие от того или иного «людоеда».
быть убитым -
входит в обязанности врага.
*
У нас была чистая совесть людей,
посмотревших в глаза войне.
И мы слишком много видели днем,
чтобы видеть еще во сне.
Мы спали, как дети,
*
У нас была чистая совесть людей,
посмотревших в глаза войне.
И мы слишком много видели днем,
чтобы видеть еще во сне.
Мы спали, как дети
*
А сапог был большой -
сорок третий номер,
с гвоздями на каблуке,
и мы не успели еще подумать,
как он стоял на сверчке.
Мы решили, что было б смешно сердиться,
и завели разговор о другом,
но человек из соседней юрты
был молча объявлен нашим врагом.
Немецкий писатель-романтик Жан Поль: «Я имею счастье быть несчастным». Хорошо его объясняет русский писатель и поэт Николай Некрасов: «Счастливые глухи к добру».
О том же размышляет и французский писатель Ромен Роллан в «Очарованной душе»: «Надо двигаться! Если остановишься, то упадешь… Нет, ты не упадешь! Тебя поднимут страдания».
Как вспоминает Д.С. Мережковский, его отец познакомился с Достоевским у вдовы поэта А.К. Толстого С.А. Толстой в 1880 г., а затем повез сына на квартиру писателя, чтобы тот смог оценить стихи Д.С. Мережковского, причем на слова Достоевского: «Чтоб хорошо писать — страдать надо, страдать!», Мережковский возразил: «Нет, пусть уж лучше не пишет, только не страдает!».
