Все произведения

Судьба дырявеет...

Судьба дырявеет
носками:
давно не штопала —
учусь.
Пути, истоптанные снами,
я — ворочусь.
И тонкой ниткой незаметной
бесхитростно наметив суть,
прошью дорогу в зазеркалье
когда-нибудь.

Глохнем все мы...

Господи! Ну как же Ты всех слышишь...
Ведь оглохнуть можно...
Сергей Белорусов

Глохнем все мы — видно, слишком громко 
мир кричал за нас и против нас. 
Мы теперь того всего обломки, 
что когда-нибудь нас вновь создаст. 

Господи, а если на молекулы 
и обломки эти разберут? 
Ты — един, да убежать нам некуда: 
вновь хитон Твой негодяи рвут. 

Господи, Ты слышишь и безбожников,
и святых? И жертв, и палачей... — 
у кого из них теперь в заложниках? 
Чей Ты Бог? Иль Ты уже ничей?..

Горсть зерна бросаю в чьё-то небо...

Горсть зерна бросаю в чьё-то небо:
— На, дружочек, может на потребу!?

Может зря, да кто ж теперь поймёт:
жизнь идёт в полёт или в помёт.

Страшен мор, но ныне и похуже
могут выдумать житьё досужие.

— Вот тебе, дружочек, мой глоток —
выпей на пороге, хоть чуток.

Сушат небо, сушат землю — злющие,
против них в упор поют поющие.

— Пой, дружочек, слово на потребу —
пусть дурное обратится в небыль.

На па́ру с цветком

Я, как тот умирающий, радуюсь каждой травинке, 
мне нескучно вдвоём с малым цветиком: в малом горшке
он живёт свою жизнь, бесконечному друг по-старинке,
и хранит, как пароль, бесконечную песнь в корешке.

Я, как тот умирающий, всё, что есть, понимаю иначе —
мне неведом покой тех, кто верит в себя без причин.
Вознесением в плач я отныне навеки означена,
и  на па́ру с цветком мы о главном протяжно молчим.

Встреча цивилизаций. Черепаха

Здравствуй, жизнь в панцире!
Ты меня уже не боишься —
спасибо!

Ты носилась по квартире в поисках
своего черепашьего смысла,
наматывала круги по новому миру,
который открылся тебе недавно.

Корытце стало мало для тебя,
пища утратила смысл.
О, черепаха! Ты знаешь,
что жизнь не сводится к пище!

И ты пришла ко мне.
Ты смотришь на меня
и видишь меня...

Эта боль бесконечно длится...

Эта боль бесконечно длится,
эта боль и во гробе снится —
и в аду, и в раю. У неба
устранить эту боль не требуй —
принуждай лучше землю к раю:
этой болью и Бог страдает.

Мир — Иуда, его возня 
иссушает. Когда казнят,
искушают всё то, что живо.
Вновь поклон тебе, славный Иов!

Та горстка пепла...

Та горстка пепла, что бывала мной,
бывала и Христом — зовущих ради
она рядилась в свадебное платье,
но всякий раз кромсал его нагой.
Так, словно кошка, я меняла души:
гореть горела, но сгорала тоже —
меня сжигали сумерки прохожих.
Терзали, рвали, как и я рвалась,
лоскутья жгли — и я вполне сожглась.
Но дружбу не снимала — даже с кожей,
и потому мой прах меня не гложет.

Дни как ливень...

Дни как ливень 
льются, 
льются, 
льются...

И откуда всё-таки берутся
долгие печальные года?

Не было покоя
никогда...

Горечь
претворялась Богом
в сладость,

горе 
вырастало
в сердца радость...

Росток словесный

Мы люди — это всё, что мне известно,
а человек без Бога — ни ногой;
без Бога он, росток словесный,
в одежды рядится, а всё равно нагой.

Идти своим путём — себе дороже,
пока слова предшествуют Словам.
Дожди Господни впитываем кожей,
и свет Его течёт по головам.

Обыденность и вечность — не подруги:
они — как сёстры, но враги до встречи...

Рождалось слово...

Рождалось слово,
слово было болью.
Вся жизнь болела —
жизнь была гангреной.

Я умирала вновь,
давилась солью,
и возрождалась
через боль из тлена.

Отбросив жизнь,
спилив её, как ветку,
я умолкала,
но росла, как прежде...

О вере и неверии

Задача человека — бескорыстно, искренне, всем существом своим возлюбить истинное добро и его Источник — Бога, ибо все остальное, как говорит старец Паисий Святогорец, «является следствием благого, которое ПРИХОДИТ в душу, КОГДА НЕ ОЖИДАЕШЬ»...

В одной чаше

Как Ты несправедлив, Господь:
палач и жертва, их кровь —
в единой чаше?!

Ты — справедлив,
мы правды не вмещаем:
мы — чаша, мы с Тобой,
и эти оба — наши.

Томимся вместе:
мы — один Адам

Выпустила из рук...

Выпустила из рук
слов пух,
высказала тебя
чужим вслух.

Внешнему отдала
тебя зря,
вытерла пот надежд
близ алтаря.

Ласточкою лететь
в твой ад-рай,
с ангелами теперь
жди-встречай.

Высекатели

Светочи — веточки,
Вечности весточки,
Лучики горнего,
Радуги дольнего,
Вы для меня —
Голоса Вездесущего,
Вы для Него —
Высекатели сущего.
Всюду, всегда
Вы дарители света
И возжигатели
Сердца в поэтах.

Светочка

Светлане Новомлинской

Светочка — веточка цвета и света.
Девочка-ласточка, Божия мета.
Девочка-душечка, девочка-крошечка,
ангел мой ласковый, друг мой хороший!
Светом своим освети меня зябкую,
светом иди, как дорогою зыбкою:
будь окружающим Божьей улыбкою —
словно цветов ты мне даришь охапку.

Глаза другого смотрят на меня

Глаза другого смотрят на меня
и ждут чего-то. Встречи или службы?
Я инструмент иль повод к светлой дружбе?
Зависит всё от щедрости огня,
живущего в душе, огню послушной.

Мимо

Ветры жестоки —
плакать душа не в силах.

Милые люди, что ж вы всё время —
мимо?

Страшные люди, как вы жестоки
стали!

Глупые люди —
быть людьми перестали...

Умерли люди?
Я почему живая?

Остановите,
выскочу из трамвая!

Этот — не мой,
бессловесный...

Я — глупая, опять скажу...

Я — глупая, опять скажу.
И вновь, и вновь себя я нахожу глупей, 
чем прежде.

Вечно глупый ищет 
потерянный свой ум, 
и дух в нём ветром свищет
сквозным.

Жилой ли это дом? Живой,
по стенам бьётся вой — людской прибой, 
шатая волю, дышащую слухом.

Кто спросит: а была ль в дому старуха?
Была, наверное. Разрухой полон дом, 
как счастьем у других.
В мечтах, конечно, в памяти.
 
Дух вечный глух к тому, 
что не бывало пламенем...

Мне мир огромный — только келия

Мне мир огромный — только келия,

В ней отлучаюсь от неверия,

От самоволия и самомнения,

И в покаянии ищу прощения…

Младенчеством своим живу на свете...

Младенчеством своим живу на свете —
простите, взрослые, я навсегда дитя,
послушное тому, кто сердцем светел
и добр, плодами вечности светя.

Чужое разноцветье — признак солнца —
храню я, как любви карандаши,
рисую ими жизни волоконце,
которым каждый мой стишок прошит.

Топот листьев по мостовой...

Топот листьев по мостовой.
Догоняют? Нет, просто пляшут
танец жёлтый — уже сухой:
не дождались осенней гуаши.

В пыльном вихре кружит хоровод
незаметную старость природы,
пока пляску не оборвёт
встреча с дворником рыжебородым.

Она — как острая игла...

Она — как острая игла
вонзается
глазами, словом,
силой...

Мертва своею жизнью,
славой и бесславьем,
чужой нежизнью,
гордостью, своей-чужой
любовью...

Пристанище искать
смешно —
не сыщется:
иглы страшатся люди...

Путём луча

Елене Бойченко
Путём луча — быстрей стрелы —
сквозь мрак. И напрямик
следы идут — они белы,
к ним судеб блик приник.

Путём луча — залогом утр —
с беспечностью святых
идут сквозь страх, когда замрут
часы дорог витых.

Лучом — на зов, и поперёк
всегда кривых страстей...

Какой ценой

Какой ценой? Плати, понять несложно:
всё отдала за жемчуга глубин.
Превозмогла себя как невозможность,
прочь убегая от людских чужбин.

Звала родное, и оно звалось —
рвалось в груди чужое по соседству,
бросала комья грязи чья-то злость
и заклинала комом сердца: бедствуй!

Какой ценой не спрашивай — плати!
И ничего не жди взамен оплаты...