Все произведения

Аленький

Если я буду маленькой
или даже великой,
цветик в душе аленький
встречу лицом к лику.
Пусть лепестки подвявшие,
аленький станет братом —
радуги, нас зачавшие,
спаяны ароматом.

Художник и делец

Художник и делец в моём воображении соотносятся как ребёнок и взрослый. Ребёнок по природе своей — игрив и беспечен, взрослый, наоборот, — предельно серьёзен и ответственен. Но вспомним слова захаровского того самого Мюнхгаузена: «Я понял, в чём ваша беда: вы слишком серьёзны! Умное лицо — это ещё не признак ума, господа. Все глупости на земле делаются именно с этим выражением лица». Это голос художника-ребёнка...

И снова рвут его платье...

И снова рвут его платье —
рвут, как прежде,
не ведая, что творят.
Словно смысл их в том,
чтобы целое разрывать на части.
И что потом делать с этим рваньём?
Кому оно нужно?
Никому!
И всё-таки рвут, рвут целое,
словно получают радость от этого.
Кто не умеет сшивать лоскуты
и штопать дыры,
тот рвёт платье на лоскуты,
чтобы потом плакать над ним.
А что ещё остаётся тем,
кто плакать над собой не может?

Снег — бел

Снег — бел,
как мел

и смел —
поспел.

К земле
идёт,

себя
кладёт

как путь
для чистых,

не-земных...

Последний Поэт

Сердцем, истёртым до дыр,
Поэт обратился к Богу:
«Ты потерпи немного —
я протираю мир.

Держу его на плечах,
и берегу до времени.
Дыры мои — в свечах
чтоб пламень горел у племени».

И светел был лик,
и ярок был блик —
но умер старик.

Тематическая подборка «Ветви деревьев целую, как руки любимых...»

Ветви деревьев целую, как руки любимых —
искренний сок их шумит неизменной заботой.
Листья-ладошки готовы для ветров игривых,
ластятся к путнику, что неизбывным измотан.

Вечное кажется временным рядом с живыми —
выше деревьев взлетают лишь птицы да крыши...

«Привет-привет», — мне машет лист кленовый...

«Привет-привет», — мне машет лист кленовый.
«Привет-привет», — молчу ему в ответ,
и он смущается, как будто поцелован,
и восторгается, как будто бы воспет.
Ладошка листика сродни ладошке друга —
она играет на ветру со мной.
Вмиг согревается прохладная округа,
и наступает день творения восьмой.

Говорят, все песни — лебединые...

Говорят, все песни — лебединые,
не поёт иначе человек:
если не болит в душе единое,
сердца ток не замедляет бег.
Смерть и Вечность — главные наставницы;
ставни настежь, и душа — в полёт,
покидая тело. Смерть — как здравница,
умирающему дарит взлёт.

Меч на тать поднимает мечтатель...

Меч на тать поднимает мечтатель,
он силён наяву — не гадатель:
тать бежит от него, как от беса,
и кружит, и кружит, да всё лесом.

Меч пылает огнём ожидания —
испаряются глупые ме́чты.
Им мечтатель поёт «до свидания»,
ведь мечты настоящие — вечны.

Я — как бокал...

Я — как бокал,
заполненный
до половины
вином и радостью,
но больше — пустотой.
Не кланяюсь,
чтоб не пролить,
но поклоняюсь,
дабы исполниться.
Неведомой тоской
душа томится,
предвкушая чудо.
Я гостя жду —
из ниоткуда.

Из наших сомкнутых рук...

Из наших сомкнутых рук,
из наших парящих крыл
давай создадим круг,
чтоб каждый крылатый взмыл
в небесной земли лазурь,
чтоб жажда крылатых сил
смогла отвратить грозу,
которую мрак сулил.
Из наших замкнутых рук,
из наших царящих крыл
быть может вырвется звук,
которым Творец творил.

Не спрашивай, о ком сегодня плачу...

Не спрашивай, о ком сегодня плачу,
уж лучше пожелай слезам удачи —
пускай текут, куда зовут дороги,
и где отчаялись в судьбе и ждут подмоги.

Слезами горю не помочь?
Какая глупость!
Провозглашаю влажность почв
как антискупость.
И пусть стихи — почти грехи,
они — подмога
в борьбе за первенство стихий
несущих к Богу.

Мой поезд скорость набирает...

Мой поезд скорость набирает,
Лечу неведомо куда.
От страха сердце замирает
И в венах кровь, как в проводах
Гудит от напряженья воли.
Лишь ветер в лоб и пустота...
Рассудок мой устал от боли.
Как жаль, что я всегда одна.

Вопрос по существу

За то ли умирали деды, 
чем мы живём?
И тем ли будут живы дети —
когда умрём?

Пароли

Мне сегодня не по себе,
словно что-то в нашей судьбе
накренилось и лжёт по кругу:
мы совсем не нужны друг другу —
лжём привычно, играем роли,
но теряем к себе пароли.

Ветви деревьев целую, как руки любимых...

Ветви деревьев целую, как руки любимых —
искренний сок их шумит неизменной заботой.
Листья-ладошки готовы для ветров игривых,
ластятся к путнику, что неизбывным измотан.

Вечное кажется временным рядом с живыми —
выше деревьев взлетают лишь птицы да крыши.
Здесь небеса предстают неизменно жилыми —
весь горизонт щедро бисером истины вышит...

Красные листья...

Красные листья
и ели:
зеленые —
о-сто-чер-те-ли!
И розовые, и голубые,
и ёлки-палки седые —
все надоели
всем.
Голос оглох
совсем.
Море желает пить.
Значит, придётся
быть.

Такая или нет...

Такая или нет —  какая разница?
Другой не будет,
не сумею быть другой.
Не потому, что не смогу отважиться,
а потому, что стала я собой.

Какою быть — не спрашивай!
Не спрашивай!
Не притвориться, не сыграть теперь.
Я приоткрыла тайну жизни страшную,
и затворила за собою дверь.

Мой гроб некрашеным стоял —
всегда некрашеным.
Что проку красить то, что не живёт?
Вернусь однажды я —
к тебе вернусь однажды я,
когда Господь пшеницу соберёт.

Не сочиняйте лица — маски лгут...

Не сочиняйте лица — маски лгут:
бездушно, бессердечно и серьёзно.
Они вас по траншеям поведут,
просчитывая казни скрупулёзно.

Лицо — нерукотворно, чудный дар,
божественной любви произведенье;
оно без Бога — попранный Икар
бескрылый, падаль восхожденья.

Проклятая безликость так подла —
за маской прячется её уродство.
И будет смерть торжественно бела,
отыгрывая право первородства.

Удивись, если можешь...

Удивись, если можешь, тому, что «сегодня» — прошло,
а «вчера» — не настало, оно никогда не настанет.
В «завтра» верь, потому что не верить — грешно,
«завтра» длится сегодня, лишь завтрашний день — неустанен.

Я не тот, кто уходит, а тот, кто всегда остаётся

Я не тот, кто уходит, а тот, кто всегда остаётся.
Безнадёжное дело — забывчивый сад посещать:
если зимнее тело с весеннею песней сольётся,
кто-то тут же начнёт своё зимнее зло вымещать.

Птицы жаждут не песен — для песен наш мир слишком тесен —
ищут птицы того, кому песня как воздух нужна,
и поют от любви для того, кто причина всех весен,
и поют для того, кому мертвенность зимних чужда...

Деревьями-нервами слушает небо старушка Земля...

Деревьями-нервами слушает небо старушка Земля,
ветвистые судьбы о чём-то кому-то спешат сообщить.
И внемлет беспечное синее небо тревогам стебля,
что тянет сквозь землю живительной влажности нить.

Угрюмые сумерки свет не отнимут небесно-земной,
деревья и травы сокроют секреты открытых дорог.
Цветы, как солдаты стоят нерушимой покуда стеной,
и держат высоты, пока не настанет их срок.

Нездешняя — а ты ко мне привык...

Нездешняя — а ты ко мне привык,
как привыкают к воздуху и чуду.
Таким путём идут в ушко верблюды
пустыни, к водопою напрямик.

Нездешней проще — грязь к стопам не липнет,
и камни-пули пролетают мимо,
хоть боль в душе порой невыносима:
живу не миром, не стереотипно.

Наш водопой ношу с собой — в кувшине
с тех самых пор, как напоила Бога,
сошедшего ходить земли дорогами.
Он, вечный, жаждет и доныне...

Если его убили — и я мертва...

Если его убили — и я мертва, 
раз у него отняли — и я лишилась...
Созданы мы из странного вещества —
телу души необходима милость.

Сколько раз умерла я — не сосчитать,
жизнь после смерти тоже не первая.
И неизвестно чья во мне нынче стать —
раз не себе, а другому верная.

Врут, кто не плачет — колоколам скажи:
все мы мертвы, если жизнь руки коснулась.
Тайну отведав, прочь бегут от нажив —
главное, чтобы тайна не оглянулась.