Все произведения

Птицам горсть зерна — скаредный откуп...

Птицам горсть зерна — 
             скаредный откуп,
так молчанье покупает совесть,
выжить чтобы. 
             Неизбежен подкуп:
пишем сердцу лживенькую повесть.
А иначе правда нас разрушит,
правда нас поставит на колени.
Легче верить в ложь — 
             мы в ней радушны —
поколение за поколеньем.

Белый свет давно уж слишком сер...

Анне Т.
Белый свет давно уж слишком сер,
потемнели даже его выси.
Посерел зелёный прежде сквер —
чёрным прорастает судеб высев.

Вороньё не силится белеть,
проще очернить цветное всуе.
Лень глупцам большое повелеть
ненадёжным серых будней струям.

Отрок здешний — всё равно, что сед:
стар с рожденья думами о сером,
он стремится серым в хаос сред,
упиваясь пыльной атмосферой.

Белый свет давно уж слишком стар...

Хромая лошадь

Хромая лошадь, ну и пусть хромая —
зато везёт доспехи для других.
Когда иные гневом громыхают,
она в пути с дарами для глухих.

Неблагодарное над нею вьётся
мошкой и комарами: мол, терпи;
а лошадь, хоть споткнётся — улыбнётся,
и птицей вдруг вспорхнёт среди степи.

Хромая лошадь — всё равно ведь лошадь,
она порой летит быстрее лани.
Когда ж дорога выдастся хорошая,
она и песню может загорланить.

Я тебя рисую

Галине Ч.
​​​​​​​Я тебя рисую пятнами
цвета, света и любви.
Пишешься невероятными
красками, но в них — живи!

В нарисованное верится
лишь тому, кто рисовал:
пусть получится безделица,
лишь бы сердце не сорвал.

Я тебя рисую искрами,
просвещающими мрак,
как светящимися рисками
отмечают жизни тракт.

Тюльпан и кирпич

— Тюльпан, ответь, зачем ты нежен? — 
цветку сказал кирпич-сосед. — 
Я твёрд, как камень и небрежен
в таких делах, как солнца свет.
А ты страдаешь постоянно лишь потому,
что сам дурак.
Тюльпан признался:
— Ах, пустяк — мои страданья, 
если солнце 
свои мне знаки подаёт.
И даже листик не падёт,
пока судьба его —
быть нужным. Не разглагольствуя 
натужно....
— И я им нужен, дурень! Правда ль
ты стать не хочешь кирпичом?..

Судьбу собирают, как бусы...

Елене Бойченко
Судьбу собирают, как бусы,
нанизывая на нить
плоды векового искуса,
чтоб сказанное хранить.

Молчавшее к тайне движется
в сомнениях, но в цене
та бусина, что не нижется,
и ценят её вдвойне.

Пусть катится жизнь горошиной —
вновь порвана где-то нить —
пусть прошлое позаброшено,
ты в завтра иди и видь!

Рождайте душу, вам душа зачтётся

Рождайте душу, вам душа зачтётся:
своя, чужая ли — одно и то же.
И жизни маятник опять качнётся,
страх замирания часов — ничтожен.

Рождайте душу, чтоб святые тайны
открылись как судьбы влечение.
Преодолейте сговор мира стайный,
и Луч подарит излечение.

Я стала тем, чем видеть вас желала

Я стала тем, чем видеть вас желала,
что вам дарила, тем сама владею.
Едва жива —  тверда, как снег лежалый,
и всё ж хвалю погибшую идею.

Она цветком взошла на небосклоне
и распахнула сердце всем тревогам. 
Но я звала того, кто к ней не склонен —
лишь песнею души моей растроган.

С другого берега

С другого берега слова звучат иначе,
с другого берега они другое значат.
Здесь всё смешалось: рыбы, люди, кони..,
а я по-прежнему, как будто на ладони —
смешаться не могу. Всегда отдельна,
всему, что здесь встречаю — запредельна.

На холстах твоих

Рисуй себе судьбу,
а я неподалёку
историю слеплю
из глины. Ненароком
забуду главный слог
и промолчу о главном,
чтоб ты случиться смог
героем драмы равным.
Рисуешь нас двоих?
Отличная идея!
Я — на холстах твоих,
но говорить не смею.

В царстве мёртвых

В царстве мёртвых особая тактика:
жизнь несмело снимает свой траур.
Бесполезна глупцам профилактика,
вечно могут проигрывать раунд.
Окружённые жвачками-мыслями,
потерялись здесь души заблудшие —
за беседами тела землистыми
соблюдают судьбу наихудшую.

Вру

Я врать учусь, конечно же во благо —
иначе больно многим дорогим.
Когда по-детски сердце моё наго,
оно не может угодить другим.

Враньём укутавшись, легко гуляю
по чьим-то равнодушным берегам —
так, кажется, следов не оставляю,
и потому врать завещаю вам.

Мой свет

Мой свет, уж ночь, а всё равно светло.
Луна как будто в отпуск отпросилась,
трава росой привычно оросилась,
и светит не Луна, а ты. В ночи
ужасно громки песни саранчи.
Мой свет! Уж ночь, а всё равно светло...

Заграничье

Деревья, реки — одно и то же:
растут, текут и потоки множат.
И род наш — дерево или река —
потомками движется сквозь века.
И веточки — детки — во все концы
от нашего рода в веках гонцы:
книги, картины, песни, люди.
В руслах своих поток нетруден.
Но можно — дальше, можно — выше:
пусть воробьём,  зато над крышей.

Приголубить

Приголубить — это полюбить
не землёй, а небом и крылами.
В душу поселенца поселить
как царя. И, шевеля горами,
не ходить за тридевять земель,
не искать потерянное счастье.
Тот, кто рядом, в центре жизни — цель,
окрыляющая в одночасье.

Наша птица

Знаешь, жизнь ведь — это  наша птица,
рвётся из груди тебе навстречу.
Хоть нельзя крылами поделиться,
лишь дарящий крылья — безупречен. 

Как река, струится сердце птицы —
пей её живительную влагу
и взлетай, чтоб птичьим небом длиться,
а затем ложиться на бумагу.

Не грежу — на земле стою...

Не грежу — на земле стою,
руками в небо упираюсь.
И Бога, кажется, люблю —
в доверии пред Ним склоняюсь.

Зов неба, накрест — зов земли.
В гармонии и совершенстве
родится вечный крест любви,
но как вместить его блаженство?

Компромисс — ни слово, ни молчание...

Компромисс — ни слово, ни молчание,
ни судьба, ни бегство от судьбы,
средь людей привычное скучание:
надо жизнь свою средь них пробыть.

Убежать не пробуй, не получится —
вновь придёшь на скорбные пути,
до конца собой придётся мучиться,
чтобы голос зова не утих.

Ни живы, ни мертвы...

Ни живы, ни мертвы,
ни люди и ни звери:
шаблон, разлёт листвы —
наш зов не достоверен.

Трава цветёт щедрей,
чем наша человечность
в подобии камней —
свята её беспечность...

Декор

Судьба — не ветер, душу не простудит,
от сквозняков людских сквозит сума.
Туман дорог забывчивостью скуден,
ложь жизни — беззастенчивый дурман.

Живи и плачь — завещано природой,
умри и верь всему наперекор.
И даже если мир души распродан,
дари любовь, пустой сумы декор.

Год за десять, может быть за тридцать...

Год за десять, может быть за тридцать —
долгожитель! Скорость — велика.
Вот уж солнце за гору садится,
спать ложится щедрый великан.

Жизнь — что птица: пой, летай на воле;
лишь в полёте всё на высоте.
Умереть бессмертный слух неволен,
даже если все слова — не те.

Луч за десять, может быть за тридцать:
скорость света — что ещё хотеть?
У земного есть своя граница,
но для света невозможна клеть.

Снегом пали вчерашние песни...

Снегом пали вчерашние песни —
иней в душах, замёрзли слова.
Озаботился радостей вестник:
неужели напрасно он зван?

Кем изношен кафтан? Кем изранен
долговязый застенчивый слог?
Отчего каждый слышащий странен,
если вступит с глухим в диалог?...

То ли дождь, то ли снег...

То ли дождь, то ли снег, 
то ли свет и смех 
чьих-то будущих жизней 
летит в глаза. 

По зажмуренным векам 
мгновений бег 
дуновений капризней: 
вперёд — назад. 

Ветер будущих странствий, 
как солнца блик 
семенами растений 
ко мне приник...

Обнять бы вас, да вы рукам солжёте...

Обнять бы вас, да вы рукам солжёте,
отряхивать придётся прах веков
и наблюдать как врёте мне в просчёте,
терзая нежность дружбы черенков.

Любовь смирить пред вами — дар стократен,
лицо прикрою винограда гроздью
и улизну от глупых бюрократий,
не впечатлившись бессердечной рознью.