Все произведения

От тоски твоей до тоски моей

От тоски твоей до тоски моей
жизни две пути — может, три.
Каждому крылу свой полёт милей —
долгий шлейф дорог мне прости.

Знаю — далеки наши две слезы,
облаком плыву над землёй.
Незачем тебе внешнего изыск —
выдержи свой взмах неземной.

Листья обрывает ветер злобно...

Листья обрывает ветер злобно —
кто его обидел в час осенний?
Ветви гнутся, листьям неудобно
падать в ноги слишком откровенно.

Осень бродит меж дерев, сутулясь —
принимает подать золотую.
Травы церемонные шатнулись,
подставлясь ветра поцелуям.

Существую! — говорит забвение
всем, кто жалуется на жестокость ветра.
Вновь порыв — ещё одно сражение:
осени добыча будет щедрой.

Обжиг словом

Обжиг словом глины человеческой —
глина закаляется в любви.
Опалённый тайной слова жреческой,
слог сожжённый розами увит.

Не сыскать дорог короче прожитой —
не сказать тропе: иди сюда!
Лист зелёный алчет света кожицей,
алчет так же и судьбы звезда.

Обжит словом! Не сгоришь, не бойся —
перья обгорят совсем немножко.
Лишь золой своей в пути умойся,
и беги по огненной дорожке.

Примерьте слово — вдруг и вам к лицу?

Примерьте слово — вдруг и вам к лицу?
Не модно —  разве? 
Все берут на случай.

Оно навстречу своему истцу 
спешит, 
чтоб не был он другим заучен,
затаскан, вызубрен. 

Примерьте слово,
оно для вас уже почти готово!

Никто при нём не будет мёртво-скучен...

Люди превращаются в заборы

Люди превращаются в заборы. Внутреннее пространство перестаёт быть актуальным и действующим, в нём постепенно поселяется пустота. А человек словно переселяется из дома внутреннего в забор, но не замечает этого. Именно потому, что не замечает происходящих внутри него перемен, он перестаёт видеть и свой дом, и себя - начинаются злоупотребления забором...

Чтобы быть человеком, человек должен играть в человека, а не в нелюдь

Чтобы быть человеком, человек должен играть в человека — это красивая игра в красивое (освоение красивого). Но есть и другая игра, которую всё чаще выбирают люди — игра в нелюдь (когда нравится быть равнодушным, эгоистичным, низким, злым), и тогда человек не может быть человеком, ибо становится тем, во что играет — нелюдью. Бесчеловечность вошла в моду как некий тренд, и все хотят носить его одежды —  примеряют на себя...

Человека никому не надо...

...Человек не нужен никому:
ни себе, ни другу, ни врагу...
Невозможна Божия отрада —
человека никому не надо:
ни себе, ни другу, ни врагу —
невозможен он в людском кругу.

Неподъёмное слово...

Неподъёмное слово... Не знают как тяжесть легка:
неподъёмное небо несёт на себе облака,
проливаются ливни из слов непрерывной рекой —
кто силён удержать непрерывный поток и покой?

Всё течёт, убегает — спешат беззаботно ручьи:
тяжелы лишь слова, что заведомо лгут и ничьи.
Занавешена тайна не шторами — просто водой,
зачерпни на бегу, становясь неизбежным собой...

Непобедимость медведя против непобедимости медведя

- Непобедимый медведь? - задумался волк. - А что если взять его непобедимость и направить на саму себя?
Так и стало его хитростью: восстала непобедимость медведя на непобедимость медведя, а волк только ухмыляется - знает, что на непобедимость медведя можно полагаться вполне, даже больше, чем на свои клыки и лукавство.

Тьма обиделась на Солнце

Тьма обиделась на Солнце:
- Много тебя, нескромное ты, - обратилась она к Солнцу, - рядом с собой не оставляешь места для меня.
- Ну, я же - Солнце, не могу не светиться.
- А я - Тьма, тоже хочу жить. Я же тебя не притесняю, а ты... Это по твоей вине между нами не может быть компромисса...

Целую ваших солнечных зайчиков

Целую ваших солнечных зайчиков —
и девочек, и мальчиков.
Целую васильковые очи
прямо в дни их, и прямо в ночи.
Пусть птицами солнце будит
воскресное счастье будней.
Целую солнечных ваших зайчиков —
и девочек, и мальчиков.

Ерунда

Дождь — вода, река — вода, и море...
Слёзы, к берегам души припав,
плачут, позабыв себя от горя —
всё в воде привычной потеряв.
Нет теперь дождя, реки и моря,
нет и слёз — везде одна вода,
топором плывёт по жизни горе:
в голове как море — ерунда.

Имена вещей — святы...

Имена вещей — святы, 
и будут на небо взяты 
Небом.

Имена вещей в мире
доверились Слову — 
не олову.

Имена вещей — птицы:
в них всё глядится
как в зеркало.

Имена небом заняты
и станут хлебом
занятых.

Имя, пущенное по рукам...

Имя, пущенное по рукам —
словно карта шулеру в рукав.
Воздержись хватать его без дела,
имя — жизнь, которая летела.
Имя — слава, незачем бесславить
то, что не сумели отщеславить.
Имя — рай, но может стать и адом:
жизнь и смерть всегда хранятся рядом.
Занавеска имени — личина —
всех времён защитная причина.
Имя — молния, и пусть сожжёт пустое...

Человек как ландшафт, по которому течёт Мысль

Человек может быть рассмотрен как ландшафт, по которому течёт его/не его Мысль. И это поразительное «его/не его» не понято до сих пор. Наше Я — не ландшафт (тут всё — другие люди и обстоятельства) и не река (это Бог и божественное в нас), а русло, которое проложено рекой по данному ландшафту...

Океан — океану

Океан не разделишь, не делится океан,
океан — океану: единственный диалог.
Океан с океаном — вещественный жизни роман,
океан в океане создать беспредельное смог.

Океан — не один, с океанами он океан,
и не знает тоски, всегда окружённый водой.
Океан океаном на встречу заветную зван,
где становится он не просто водой, а судьбой.

Невстреча

Он удивился:
— Ты ещё жива?
— Представь, жива — я преуспела в смерти.
— А знаешь, ты была тогда права.
— О, да — права... Средь адской круговерти
не устоять тому, кто адом занят.
— Я вспоминал тебя.
— А я забыла... 
Всем сквозняки, как колпаки теперь напялят,
и все забудут, что в начале было.

Прожектор или луч? 

Прожектор или луч?
О, разница большая!
Луч солнечный — певуч,
ни в чём не застревая,
летит прямей стрелы
всегда навстречу свету.
Прожекторы — смелы,
ложь делая предметной.
Не факел, не фонарь —
простой и честный лучик —
всесолнечный тропарь,
что небесам созвучен.
Гляди, он весь — полёт,
ничем не омрачённый,
раз солнца свет несёт
на купол золочёный.
Горит своим огнём,
сияет — слава Богу!—
вздох сердца ясным днём
на фоне голубого.

Две совести, или Поэзия по-житейски

Рискнём сказать, что в человеке голос совести как бы двоится — в зависимости от этажа, на котором он слышится человеком: ветхом или новом. Первый уровень — законнический, второй — поэтический, песенный. Мне повезло, что благодаря прекрасной попутчице, у меня есть наглядный, житейский пример того и другого — из обыденной жизни...

Вороньё

* * *
Чёрный рот и чёрные глаза, 
что вы доброго могли сказать?
Голос злобы так привычно густ —
он вгоняет поколенья в грусть.
Память детства, слёзы на лице —
а потом опять берёт в прицел.
19/09/2019 

* * *
Черно твоё враньё —
черно, как вороньё.
30/07/2018

Можно ли злого исцелить добром?

Можно ли злого человека исцелить добром? (Дать ему много всего прекрасного и доброго, отнестись к нему с добром, и он станет...) На первый взгляд может показаться, что да. Однако... Злой от доброго отличается тем, что чем большее добро видит, тем больше озлобляется. Зависть рождает недобрые чувства, а быть добрым для злого — слишком дорогое удовольствие...

Шар и круг

Не вписывай меня в свои круги —
я — шар, не круг, и не вмещаюсь в стаи.
Твои заборы чересчур строги,
дома твои — для тучных кур сараи.

В них не живут ни радость, ни печаль —
там жизни призрак теплится случайный.
Во всём твоём царит горизонталь,
и места нет для зова вертикалей.

Ах, этот скучный, глупый, плоский мир...

Время душевного проходит...

Важно понять, что душевного, духовно нейтрального, больше не будет. Душевное, которое не обрело себя в духе, неизбежно будет порабощено злыми духовно. Добрые - не порабощают (зовут и приглашают), потому злые усиливаются за счёт нейтральных, лишая их невинности и приобщая к нечистому...

Мне нравится быть древней черепахой...

Мне нравится быть древней черепахой
как будто опечаленной не миром,
не буйности бессмысленной размахом,
а долгой жизни тлеющим кумиром.

Мне нравится быть мудрой черепахой,
которая знакома с тайной моря
и, ползая по дну, как будто птаха
летит по небу, с глупыми не споря.

Мне нравится быть кроткой черепахой,
несущей домик по своим дорогам.
Так посетитель скромного монаха,
на келью глядя, нищетой растроган.