Все произведения

Под низким потолком не выпрямить души...

Под низким потолком не выпрямить души,
и даже объяснять не стоит что к чему.
Не пробовавший встать — не получал ушиб,
и не поверит он обзору птичьему.

Ах, этот низкий дом и этот ветхий хлам —
мне хочется бежать подальше от таких.
Дорога напрямик при свете тусклых ламп,
но голос-проводник в среде чужих затих.

О христианской «наглости»

Что я называю христианской «наглостью»? То, что христианин имеет дерзновение думать, что он кому-то небезразличен в этом мире, и кто-то посторонний может «подвинуться» ради него, хоть и не должен. Наглость надеяться на чудо человечности и поддержки в трудных обстоятельствах. По нашим временам это даже — сверхнаглость, разве нет?

Не сфинкс, а феникс

Нет, я, конечно, мимо не пройду,
на миг останусь и взгляну украдкой,
пытаясь вспомнить на каком году
жизнь перестала быть твоей загадкой.

Она, как птица, вырвалась в полёт:
не сфинкс, а феникс. Просто горстка пепла.
Ведь я ждала, когда же запоёт
твоя душа — и, пламенея, крепла.

Дорога птиц — дорога не для всех:
такая высь закружит понапрасну 
любого, кто искал себе утех,
заискивая к путнику пристрастно.

Нет, я, конечно, мимо не пройду,
на миг останусь и, взглянув украдкой
на дерево дорог, склонюсь к плоду,
чтоб горечь мне сказалась манной сладкой.

Не те

Они — не те, и мы с тобой — не те.
Все те — пропали где-то в суете,
все те исчезли в глупой маете.
Живут зачем-то безнадёжные не те.

Слова-заплаты

Слова-заплаты
на прорывы жизни
накладывают —
пластырь на глаза.

Болит? Заклеим!
Слой за слоем
слова укладывают,
как асфальт.

Слова — для сна,
от зрячести —
слова.

А мне нужны слова —
для жизни.

Мне нужно Слово:
рву заплаты...

Обман

Оглохла, Господи, — и стала лучше слышать
всё, что не слышат, что не нужно здешним.
Уснула в бодрость, распростившись с внешним,
и утаила в мире то, что мира выше.

Обман настиг забывчивостью пёстрой: 
всё знала, слышала, но забывала, 
и только Богу руки целовала,
где в них впивался ужас мира острый.

Акварелье

Если лицо — не лицо, а маска,
не жди от него человечьей ласки.
Лица и те не всегда готовы
выбросить свой лжелик торговый.
Пасмурность в моде. Или веселье...
Но не прозрачное акварелье.

Твои глаза скучны...

Твои глаза скучны — в них ветхий сон
всё крутит устаревшие картинки.
Твой дух устал от безголосых — сонм
пустых словес: зачем ему пластинки?

Так предсказуемо теряется зерно,
так ожидаемо сворачивают вечность
в пустое место, где уму темно,
где торжествует бренная конечность.

Зачем? А просто так. Да, просто так...

Твоё небо, почуявши свежесть...

Твоё небо, почуявши свежесть,
штору пыльную в руки берёт,
прикрывавшую рану невежеств —
свежесть мажут на рану, как йод.

Пыльно... Пыльно и тоскно на свете,
занавешена ложью земля.
Разве небо за это в ответе,
а не мы: то есть, ты или я?..

Будь мне другом, — сказал один...

Будь мне другом, — сказал один.
Будь мне грунтом, — сказал другой...

Будь мне богом, — сказал один.
Будь мне рабом, — сказал другой...

Я могу тебя выслушать, — сказал один.
Слушай меня! — сказал другой.

Божии птички

Видя красивый полёт другого,
вспомните Бога! Пойте Бога!

Не пресекайте полёт на взлёте —
птицей нелётной иначе умрёте.

Бог, словно птица, тоже летает —
Он своих любит, Он своих знает.

Божии птички не погибают,
прямо в полёте Бог их встречает.

Слушайте птичек, пойте Бога —
​​​​​​​благословляйте полёт другого!

Нет сил...

Нет сил ни плакать, ни бороться,
ни погибать...
Хочу прилечь поближе к солнцу
и горевать;
согреться чтоб душой исподней
иль умереть;
проснуться, чтоб в саду Господнем
и песни петь.

Если голос есть...

Если голос есть,
значит, есть и весть:
голос — для говорения.

Кто сумел неска́занное
прочесть,
примет благословение.

Если длится слог —
вслух читает Бог:
в слове ищут прозрения.

Разъедает губы
солоность строк:
правда слова — спасение.

Ни тропочки... Ни листика, ни веточки... 

Ни тропочки... Ни листика, ни веточки...
Пути — Господни, а моих уж нет:
ни линии, ни точечки, ни сеточки.
Рассвет мне продал утренний билет,
но в мире полумер мой поезд умер,
и мой билет как будто обезумел.
Не совпадают имя и билет —
такой меня, как на билете, нет.

Когда-нибудь мечта догонит вас

Не зови меня осень, не надо:
Скрыто тленье в твоей красоте!
Я затеплил иную лампаду,
Покорился нездешней мечте.
М.Малеин

Когда-нибудь мечта догонит вас,
и в ней узнаете вы ту же осень
и выдохнете в Небо просинь
небес осенних, словно первый крик.
Душа заплачет: как Господь велик!

Душа — хрусталь

Хрустальный шарик или материк;
галактика — и та хрусталь,
хотя душа великая — как сталь.
Хрусталь, поверьте, очень многолик.

Душа — хрусталь: чужая и своя,
всё вдребезги в который раз,
хоть только что держал её, боясь
разбить и получить удар-отказ...

Ах, руки, вы и в трепете опасны —
не отыскав в заборчике зазор,
дадите повод огоньку погаснуть.
Откуда знать, сколь хрупок этот взор?..

Еда и беда

Я для кого-то, может быть, еда:
как рыба или птица.
И что с того, что для меня беда,
едой его осуществиться.
Стремится жить всё то, что ем и я —
но без еды я умираю.
Себе еда — лишь грань небытия
или еды тропинка к раю?

Еда — всегда кому-нибудь беда,
беда, порой, кому-нибудь еда...

Судьба дырявеет...

Судьба дырявеет
носками:
давно не штопала —
учусь.
Пути, истоптанные снами,
я — ворочусь.
И тонкой ниткой незаметной
бесхитростно наметив суть,
прошью дорогу в зазеркалье
когда-нибудь.

Глохнем все мы...

Господи! Ну как же Ты всех слышишь...
Ведь оглохнуть можно...
Сергей Белорусов

Глохнем все мы — видно, слишком громко 
мир кричал за нас и против нас. 
Мы теперь того всего обломки, 
что когда-нибудь нас вновь создаст. 

Господи, а если на молекулы 
и обломки эти разберут? 
Ты — един, да убежать нам некуда: 
вновь хитон Твой негодяи рвут. 

Господи, Ты слышишь и безбожников,
и святых? И жертв, и палачей... — 
у кого из них теперь в заложниках? 
Чей Ты Бог? Иль Ты уже ничей?..

Горсть зерна бросаю в чьё-то небо...

Горсть зерна бросаю в чьё-то небо:
— На, дружочек, может на потребу!?

Может зря, да кто ж теперь поймёт:
жизнь идёт в полёт или в помёт.

Страшен мор, но ныне и похуже
могут выдумать житьё досужие.

— Вот тебе, дружочек, мой глоток —
выпей на пороге, хоть чуток.

Сушат небо, сушат землю — злющие,
против них в упор поют поющие.

— Пой, дружочек, слово на потребу —
пусть дурное обратится в небыль.

На па́ру с цветком

Я, как тот умирающий, радуюсь каждой травинке, 
мне нескучно вдвоём с малым цветиком: в малом горшке
он живёт свою жизнь, бесконечному друг по-старинке,
и хранит, как пароль, бесконечную песнь в корешке.

Я, как тот умирающий, всё, что есть, понимаю иначе —
мне неведом покой тех, кто верит в себя без причин.
Вознесением в плач я отныне навеки означена,
и  на па́ру с цветком мы о главном протяжно молчим.

Встреча цивилизаций. Черепаха

Здравствуй, жизнь в панцире!
Ты меня уже не боишься —
спасибо!

Ты носилась по квартире в поисках
своего черепашьего смысла,
наматывала круги по новому миру,
который открылся тебе недавно.

Корытце стало мало для тебя,
пища утратила смысл.
О, черепаха! Ты знаешь,
что жизнь не сводится к пище!

И ты пришла ко мне.
Ты смотришь на меня
и видишь меня...

Эта боль бесконечно длится...

Эта боль бесконечно длится,
эта боль и во гробе снится —
и в аду, и в раю. У неба
устранить эту боль не требуй —
принуждай лучше землю к раю:
этой болью и Бог страдает.

Мир — Иуда, его возня 
иссушает. Когда казнят,
искушают всё то, что живо.
Вновь поклон тебе, славный Иов!

Та горстка пепла...

Та горстка пепла, что бывала мной,
бывала и Христом — зовущих ради
она рядилась в свадебное платье,
но всякий раз кромсал его нагой.
Так, словно кошка, я меняла души:
гореть горела, но сгорала тоже —
меня сжигали сумерки прохожих.
Терзали, рвали, как и я рвалась,
лоскутья жгли — и я вполне сожглась.
Но дружбу не снимала — даже с кожей,
и потому мой прах меня не гложет.