Все произведения

Музы не молчат

Inter anna silent Musae*

Музы не молчат,
а бьют по пушкам —
чувством, словом,
вздохом, тишиной.
Музы равнодушны
к заварушкам,
но не умолкают
за спиной.

Правду петь,
когда болит другому,
музы не обучены
никем —
слёзы льют,
и другу дорогому
дарят горсть
своих мифологем.

Такова жизнь

...Единственное, что у него хорошо получалось - скандал. Вот закатит концерт на несколько часов и, глядишь, чувствует себя живым. Жена пришла с работы, устала, ребёнок орёт о переутомления - неважно, потому что такова жизнь. Не зря же от неё  умирают.

Прот. Николай Агафонов: «Писателем я себя почувствовал, когда мне было лет пять-шесть»

17 июня 2019 года, на 65-м году жизни от рака умер православный писатель, клирик Самарской епархии протоиерей Николай Агафонов. Он ушёл в Духов день, второй день праздника Троицы, что некоторым образом утешает всех, кто скорбит о кончине доброго человека и пастыря. Предлагаем читателям сокращённую версию интервью 2008 года, которое прот. Николай дал Светлане Коппел-Ковтун

Так вытоптать чужого сердца землю...

Так вытоптать чужого сердца землю
способен лишь ослепший человек —
ад производится глупцом издревле,
он плод и вопль, он смрадный пот калек.

Ободранные лозы винограда
стоят пред небом — ждут последний суд.
Путь листьев ветром верно предугадан —
они толпе свои дары несут.

Распад, разрыв, раздоры разрушений —
процесс пошёл, их не остановить.
Гниёт листва, гниёт без сокрушений,
терзая тленом Ариадны нить.

Тайна становления богом

Человек смертен потому, что не выбирает бессмертие, т.е. Бога. А что значит выбрать Бога не на словах, а на деле? Как минимум, надо перестать желать урвать что-то только для себя. Все мы делаем это - заботимся о себе, о своей безопасности, и потому хотим хорошее и лучшее присвоить себе, и желательно так, чтобы ТОЛЬКО себе - это повышает статусность. Богу это несвойственно. Бог - богат и щедро делится всем, что имеет, Он может потому и богат, что не присваивает ТОЛЬКО себе ничего. Другое дело, что взять у Бога божье можно только богоподобием своим - т.е. не всем дано взять то, что даёт Бог (но всем дана возможность стать таким)...

Как ласточка

Взлетая, падаю и падая, взлетаю — 
таков закон, придуманный не нами.
Дорога — словно лестница витая,
пропитанная мужеством и снами.

Как ласточка, в падении взлетаю,
как облачко дождливое, рыдаю.
В падении под небом вырастаю
и постигаю сердцем свою стаю.

Нет способа удачней стать другим,
чем покаяние: слезой взлетаю,
чтоб стать святому другом дорогим —
витая лестница к другому кольцевая...

Преступник

Жить небом —
грех,
и жить землёю —
грех,
не зная меры:
всё превышает
глупый человек,
живя без веры.
Всё превозносит
слабый человек,
живя без Бога:
путь преступлений
и грехов —
его дорога.
И преступление себя
— последний подвиг
того,
кто к благу бытия
большой охотник.

Господи, хвала Тебе! Хвала!

Господи, хвала Тебе! Хвала!
Ты — велик, а я во всём мала,
я — слаба, а Ты — не просто мощь,
управитель городов и рощ,
Ты — любви источник, Ты — Един,
с нами Сын Твой — брат, не господин!
Чудо ли? Ты — мой, а я — Твоя,
я всегда с Тобой, дела творя.
Ты со мной, когда томлюсь в беде,
я в Тебе живу, живя нигде.
Господи, хвала тебе! Хвала
за Твои всегдашние дела,
за покой мой, за мои недуги,
за друзей, предавших рай в испуге.
Не страшусь, моя рука в Твоей
до скончания текущей жизни дней.

Я устала от призраков...

Я устала от призраков,
Жизнь моя — привидение.
Вижу множество признаков
Новой жизни рождения.

Жаль, любовь только грезилась
И растаяла в вечности.
Всё же на сердце весело
От любви-человечности.

В песне Господней птицам нетесно...

В песне Господней птицам нетесно —
каждой подарен щебет воскресный.
Было бы сердце — счастье найдётся,
зря что ли скорбным милость даётся?
Радость зияет раной небесной —
в сердце Господнем жаждам нетесно.
Воля была бы — правда найдётся,
каждый, кто верен, Бога напьётся.

Когда споются все, кто петь не может...

Когда споются все, кто петь не может —
настанет ночи предрассветный час:
мы запоём своё «Помилуй, Боже!»,
никто иной нам руку не подаст.

Вдруг заалеет как заря, как парус,
святая рана, что всегда была —
в алмазы превратится душ стеклярус,
и каждый обретёт судьбу крыла.

Летать и петь, встречать святые тайны,
как стайку птиц, попутную ветрам,
и украшать цветами сад бескрайний...

Если вводят тебя в тень...

Если вводят тебя в тень
те, кто должен вести в день,
значит, эти — уже не те,
сам ищи в темноте ступень.

Сам! И верь лишь тому, кто верен,
кто, как Бог, открывает двери
не богатым, а странно-нищим,
кто, как Бог, стал для бедных пищей.

Верным будь — Бог своих найдёт
прежде, чем сей мир отойдёт.

Нет никаких приличий...

Нет никаких приличий, знаешь, нет!
Приличия — для тех, кто неприличен,
кто заменил приличием обет
быть любящим, живым — и тем обычен.
Все нормы — в клочья,
если льётся жизнь,
как кровь из ран
и как слова из Бога.
Душа — разборчивая недотрога —
бежит условностей, взмывая ввысь,
законы Неба если в ней зажглись.

Сорняк

Радмиле Матрениной

Ах, этот глянец! Ну, его к чертям!
Вот пишет девушка, что ей сорняк дороже,
чем роза: на сорняк вся жизнь похожа —
не задавить её, не вырвать, не убить.
Не розой ведь на свете этом жить —
морозы грянут  (люди — что морозы,
они уверенной рукой карают розы).

По тонкому льду...

По тонкому льду никогда не прощающих лиц
лучом пролегла улыбка ничейных надежд:
не лица, а стражи скучнейших бездушных темниц.
Подобия душ — творения сердца невежд.

Их скованный жест ужасен своей полнотой,
в нём тёмные воды, которые света не ждут.
Но если, как зонт, растянется миг золотой
и зов пригласит достойных на таинство утр,

они побегут. Устроят вселенский забег,
желая во всём схватить полумеру — не суть.
Застенчивый голос сомнительно-странных омег
не может указывать гибнущим альфам их путь...

Забываю слова — пусть они не забудут меня...

Забываю слова — пусть они не забудут меня:
где-то встретимся вскоре, узнаем, надеюсь, друг друга.
Не ищи никого среди свет продающих менял —
их рождает как сон судьбы постаревшей округа.

Где живу — не живут, лишь дорог торжествующий след
говорит о былом, которое тенью стучалось.
Время сказки свои сложило, как старенький плед,
и плетётся за мной, хоть раньше ведущим казалось.

Сломана, но не сломлена...

Сломана, но не сломлена. 
Слово мной переломлено, 
как хлеб. Слово трижды живо —
хоть странным было, им жило 
всё, чем я дорожила.

Сломана, но не сломлена  —
как дорога я выровнена.
Даже как песня — спета,
пою без потери цвета.
Сломана, но не сломлена...

Другая

Я разучилась быть не тем, что есть,
но каждый давит: «Будь другой, не этой!».
Нужна, как воздух, здешним только лесть,
мне если песней быть, то ими спетой.

Нас разлучила света полоса:
теперь я там, где солнце не садится.
Слова мои согреют небеса,
а голос разнесут по миру птицы.

Я разучилась быть не тем, что есть,
отныне я не ваша, я — другая.
Звучит во мне надежды вышней песнь,
пути мои от лжи оберегая.

Белая птица

Татьяне Журовой
Белая птица, что тебе снится,
где ты летаешь, с кем ты мечтаешь?
Белая птица — света частица —
атомом неба в мире порхаешь.

Белая птица раем лучится,
в радость стремится песней и тайной.
Белая птица в души стучится
солнечной вестью песенок стайных.

Распадается мир на куски — без меня...

Распадается мир на куски — без меня,
отпадают всё новые лишние части.
Ничего не давай этим серым теням,
этот морок давно свет взыскующий застит.

Дальний берег плывёт лучше всех кораблей —
не осматривай пристань, не думай о суше!
Первый утренний звук несравнимо круглей,
он всегда на виду: не думай, а слушай!..

На ладошке — солнечный лучик...

На ладошке — солнечный лучик,
протяну его — не пугайся:
он не жжёт ладони, приручен;
вместе с ним за здешних сражайся.

Если тьма похитит — не бойся:
мрак его боится и струсит.
Просто песней утренней пойся
посреди тревожащих русел.

Под нимбом неба

Под нимбом, как под шляпой или зонтиком 
взрастают мысли людям на потребу:
по ним гадают — что-то вроде сонника. 
Мой дом — без крыши, я живу под небом. 

Здесь горизонт, как молоко белёсый, 
за всё, чего не вижу, не в ответе. 
Дорога лесом, домик на колёсах — 
а думала живу на белом свете. 

Обычная история — убийство, 
всё между делом, жизнь полна свободы...

У мёртвых не просят...

У мёртвых не просят какой-нибудь жизни, какой-нибудь веры,
у мёртвых не сыщется то, что заведомо здешнее.
У них только мысль, что умеет сквозить сквозь барьеры,
и то, что светилось — что было хоть капельку вешнее.

Я не погасну, а зайду за горизонт...

Я не погасну, а зайду за горизонт, 
как солнце — тьма настанет без меня. 
В судьбу ворвётся свет — сердечный зонд, 
частицами безмерности во мне звеня. 

Обычай возвестит начало новых дней 
с той стороны, где всё — песок сверкающий. 
Найду ль опору для себя верней, 
чем образ Твой в меня стихом врастающий?..