Все произведения

Нет никаких приличий...

Нет никаких приличий, знаешь, нет!
Приличия — для тех, кто неприличен,
кто заменил приличием обет
быть любящим, живым — и тем обычен.
Все нормы — в клочья,
если льётся жизнь,
как кровь из ран
и как слова из Бога.
Душа — разборчивая недотрога —
бежит условностей, взмывая ввысь,
законы Неба если в ней зажглись.

Сорняк

Радмиле Матрениной

Ах, этот глянец! Ну, его к чертям!
Вот пишет девушка, что ей сорняк дороже,
чем роза: на сорняк вся жизнь похожа —
не задавить её, не вырвать, не убить.
Не розой ведь на свете этом жить —
морозы грянут  (люди — что морозы,
они уверенной рукой карают розы).

По тонкому льду...

По тонкому льду никогда не прощающих лиц
лучом пролегла улыбка ничейных надежд:
не лица, а стражи скучнейших бездушных темниц.
Подобия душ — творения сердца невежд.

Их скованный жест ужасен своей полнотой,
в нём тёмные воды, которые света не ждут.
Но если, как зонт, растянется миг золотой
и зов пригласит достойных на таинство утр,

они побегут. Устроят вселенский забег,
желая во всём схватить полумеру — не суть.
Застенчивый голос сомнительно-странных омег
не может указывать гибнущим альфам их путь...

Забываю слова — пусть они не забудут меня...

Забываю слова — пусть они не забудут меня:
где-то встретимся вскоре, узнаем, надеюсь, друг друга.
Не ищи никого среди свет продающих менял —
их рождает как сон судьбы постаревшей округа.

Где живу — не живут, лишь дорог торжествующий след
говорит о былом, которое тенью стучалось.
Время сказки свои сложило, как старенький плед,
и плетётся за мной, хоть раньше ведущим казалось.

Сломана, но не сломлена...

Сломана, но не сломлена. 
Слово мной переломлено, 
как хлеб. Слово трижды живо —
хоть странным было, им жило 
всё, чем я дорожила.

Сломана, но не сломлена  —
как дорога я выровнена.
Даже как песня — спета,
пою без потери цвета.
Сломана, но не сломлена...

Другая

Я разучилась быть не тем, что есть,
но каждый давит: «Будь другой, не этой!».
Нужна, как воздух, здешним только лесть,
мне если песней быть, то ими спетой.

Нас разлучила света полоса:
теперь я там, где солнце не садится.
Слова мои согреют небеса,
а голос разнесут по миру птицы.

Я разучилась быть не тем, что есть,
отныне я не ваша, я — другая.
Звучит во мне надежды вышней песнь,
пути мои от лжи оберегая.

Белая птица

Татьяне Журовой
Белая птица, что тебе снится,
где ты летаешь, с кем ты мечтаешь?
Белая птица — света частица —
атомом неба в мире порхаешь.

Белая птица раем лучится,
в радость стремится песней и тайной.
Белая птица в души стучится
солнечной вестью песенок стайных.

Распадается мир на куски — без меня...

Распадается мир на куски — без меня,
отпадают всё новые лишние части.
Ничего не давай этим серым теням,
этот морок давно свет взыскующий застит.

Дальний берег плывёт лучше всех кораблей —
не осматривай пристань, не думай о суше!
Первый утренний звук несравнимо круглей,
он всегда на виду: не думай, а слушай!..

На ладошке — солнечный лучик...

На ладошке — солнечный лучик,
протяну его — не пугайся:
он не жжёт ладони, приручен;
вместе с ним за здешних сражайся.

Если тьма похитит — не бойся:
мрак его боится и струсит.
Просто песней утренней пойся
посреди тревожащих русел.

Под нимбом неба

Под нимбом, как под шляпой или зонтиком 
взрастают мысли людям на потребу:
по ним гадают — что-то вроде сонника. 
Мой дом — без крыши, я живу под небом. 

Здесь горизонт, как молоко белёсый, 
за всё, чего не вижу, не в ответе. 
Дорога лесом, домик на колёсах — 
а думала живу на белом свете. 

Обычная история — убийство, 
всё между делом, жизнь полна свободы...

У мёртвых не просят...

У мёртвых не просят какой-нибудь жизни, какой-нибудь веры,
у мёртвых не сыщется то, что заведомо здешнее.
У них только мысль, что умеет сквозить сквозь барьеры,
и то, что светилось — что было хоть капельку вешнее.

Я не погасну, а зайду за горизонт...

Я не погасну, а зайду за горизонт, 
как солнце — тьма настанет без меня. 
В судьбу ворвётся свет — сердечный зонд, 
частицами безмерности во мне звеня. 

Обычай возвестит начало новых дней 
с той стороны, где всё — песок сверкающий. 
Найду ль опору для себя верней, 
чем образ Твой в меня стихом врастающий?..

Последний камушек

Последний камушек — в кого б швырнуть:
не бисер — бриллиант?

Запас бессилия рискнёт дерзнуть
в путях зарыть талант.

Последний камушек — программы гвоздь
(торчащий вечно шпиль) —

он скрепит воедино смежных рознь,
и станет прежним в штиль.

Нереальность

нереальность
сон-мечта-фантазия
грёза
нелюбовь
нежизнь
убийство

Не по поверхностям скользи...

Не по поверхностям скользи —
меня там нет.
Да и тебя там нет.
Покуда будешь без души сквозить,
как здешний метр,
как ветхий ветр,
утратишь не меня — себя.
И станет свет оскалом правд,
осколком нужд.
И ты узнаешь, что дорог уж нет,
и сам себе ты бесконечно чужд,
и мне...

Неверный шаг и верная душа

Прозрачно-синим мажет воздух день —
такое утро нравится туманам —
на лоб ложится свежей мысли тень,
глядеть на мир с утра едва ль гуманно.

Откуда спящим знать ничейный сон?
Кому далась возвышенная драма,
тот серый ворон средь других ворон.
Забывчив он,  не торжествует прямо...

Каждый напялит мне свой ярлык...

Каждый напялит мне свой ярлык,
а я им — брык, а я им — блик!
И пусть говорят, и пусть корят —
себя — не меня олицетворят —
и даже не вымолвят мой звук,
покуда не кончится мой стук.
Каждый напялит мне свой ярлык,
а я им — брык, а я им — блик...

У кого нет голоса — не слышит...

У кого нет голоса — не слышит,
слушает лишь тот, кто говорит,
потому что ухо тоже дышит
духом слов, когда свой слух творит.

У кого нет голоса — не видит:
голос зряч поболее, чем глаз.
Глас немой и глазу незавиден —
не создаст дорожный парафраз.

Цветок

Наперекор тебе, наперекор всему
во мне цветёт цветок, и я его приму
как щедрый дар небес и мой сладчайший миг —
всеаромат цветов меня вполне настиг.

Ваша стена развернулась во мне как преграда...

С.М.
Ваша стена развернулась во мне как преграда —
зря. Я всегда залетевшему лучику рада. 
Есть ведь лучи и по разные стороны солнца —
незачем им затуманивать Божье оконце.
​​​​​​​Ложный призыв, принуждающий быть через силу? —
нет в нём путей. Но я тропочку нам воскресила...

С людьми одиночества больше, чем в одиночестве...

С людьми одиночества больше, чем в одиночестве —
душа окунается в воды мирского пророчества.
Теряются признаки вечного ей откровения —
их гонят, как призраков демоны здесь устроения.

К одеждам нетления тянутся жадные руки,
а взгляд — что прицел: безжалостный и близорукий.
Душа-кошелёк забыла кому наряжалась,
как глупая девка к чужому забору прижалась...

Скажи хоть что-нибудь, скажи!

Скажи хоть что-нибудь, скажи!
Мне грусть опять велела: «Здравствуй!»,
и я Христа просила: «Царствуй!» —
дорог дерзания свежи.
Отмерь мне неба до межи.

Сколько рек!

Сколько рек! И все — в моё окно: реки-люди. 
Люди — это реки. Бесконечны, хоть и человеки —
мы о вечных в душных залах судим.

Там, где ты говоришь, слова беззастенчиво лгут...

Там, где ты говоришь, слова беззастенчиво лгут —
мне не стыдно смотреть в направлении дальнего зова.
Смысла нет тосковать среди здешних рассеянных груд,
если каждый рассвет обманными правдами скован.

Лучше вдаль, в никуда... Лучше в раннюю радость уткнусь:
слишком громки следы — они для кого-то остались.
Я не стану глядеть. Дороги, как веки, сомкну
и укроюсь в путях, которые домом казались.