Все произведения

С неё рисовать бы ангелов, да ныне рисуют идолов...

С неё рисовать бы ангелов, да ныне рисуют идолов —
невинная песнь-радуга прискорбную мысль выдала.
И множатся лица скорбные, за ними толпят здешние,
она же была горлицей, искала во всём вешнее.

Зима наползла тёмная на лики весны светлые —
убили тоску вышнюю, отправились в путь ветренный.
Судьба — на груди, бантиком, но в душу глядит петлею.
Голубка моя вешняя, не стань никому клеткою.

Океан — в игольное ушко, возможно ли?

Океан — в игольное ушко, возможно ли?
Это больше похоже на «нет», чем на «да».
По капле, по капле... — рассекая себя,
расчленяя своё единство и радость,
и не распадаясь? Только целое может.
Целое — суть океана,
но как долго сочиться он будет
сквозь узкую щёлку иглы!
Океану никто не поможет
напор свой держать,
чтобы ушко иглы не сломалось.
Дверь — в игле, осторожно
с иглой, океан! Дни — лишь капли твои,
но куда ты сквозь щель убегаешь?

Из-под ног плывёт куда-то почва...

Из-под ног плывёт куда-то почва,
мы  — ручей, бегущий в никуда.
Карта ль нарисована неточно
или жизнь избыточно худа?

Небеса, как прежде, смотрят в душу —
долго ли продлится вечный день? 
Мой народ бездушно благодушен,
вместо солнца выбирая тень.

Кажется себе. И я, наверное,
растеряла многое в пути.
Не вмени нам, Боже, глупость — в скверное,
если зов в нас не совсем утих...

Что толпа, что трава...

Что толпа, что трава, что бревно —
всё равно;
человека ищу с Диогеном давно,
с Ницше Бога ищу, со святыми — Христа,
вновь и вновь ухожу в дальний путь
неспроста.

Время — чей-то забор...

Время — чей-то забор.
Нажиму не поддаётся,
если надавит вор:
время — не продаётся.
Скорость его пути
кажется откровением.
Здешнее ощутив,
стынет стихотворением
отзвук страстного сна.
Дикая тайна прячется —
комната ей тесна,
в прошлом она не значится.
Вечное отворив,
встанут шаги продрогшие —
радужный перелив
скроет часы истёкшие.

Кто такой слонёнок Со?

У Мамы-Слонихи родились два сыночка, похожих друг на друга, словно две капельки росы. Одного звали Бо, другого Со. Пока они были маленькими и не задумывались о важных вопросах, им жилось весело. Повзрослев, Со стал всё чаще уходить в себя и грустить. Бо играл, как прежде, с другими слонятами, удивляясь странностям брата, а Со, казалось, что-то ищет и не находит. Его неудовлетворённость наконец стала заметна Маме-Слонихе.
- У тебя что-то болит? - спросила она у Со?..
- Я хочу понять, кто я такой, - сказал Со!
- Тебе мало знать, что ты мой сын, что ты - слонёнок?..

Мы встретились в полёте, не летая...

Мы встретились в полёте, не летая,
лишь искренне без неба умирая;
вниз падая, мы устремлялись встать,
ища причину перьям прорастать.

Мы встретились в полёте, не летая,
друг друга в сердце неба увлекая —
даря другому крылья, мы взлетали
и покидали ад горизонтали.

Солнце без пяти

Ворон обсмеял меня в пути:
время было — Солнце без пяти.

Ворон сам не знал ни дня, ни ночи,
просто голову шальным морочил:
время было — Солнце без пяти.

Сорок лет как я уже в пути.
Изменилась? Моисей глядит...

Локон солнечный в судьбу впряди
мойре старой — пусть добрее станет
и прядёт побольше светлых тканей...

Я видела бога забившимся в угол...

Я видела бога забившимся в угол,
как малая пташка, как жалкий птенец.
Он в комнате детской рыдал среди пугал —
и в ужасе вторил: «Отец мой! Отец!»

Ведь маленький мальчик для глупого — мелок,
и всякому глупому радостна драка. 
Не богом, так боком — обычное дело:
не знает никто направлений и знаков.

Там плакал ребёнок... Утешенный свыше
он всхлипывал реже и меньше дрожал;
и губы молитву шептали всё тише —
небесную птицу к себе он прижал...

Она

В какой-то день, заведомо ненастный,
придёт она и спросит невзначай:
Зачем ты жил? Была ль звезда напрасной?
Кому послать остывшее «Прощай!»?

Не слёзы — дождь — покажется знакомым,
до боли близким, словно давний друг.
И жизни прожитой беспечные разломы
сплетутся в косы — миг замкнётся в круг.

Взмахнёт крылом забытое благое,
потащит в дом, который стал твоим —
и жизнь начнёт хлебать своё запоем...

Клеть

Клетка-жизнь и свобода-клетка —
разносортицы наглой метка.
Разве в клетке летают люди?
Значит, в клетке мы птиц забудем?

Знаешь, прутья уже не те —
не подвержены высоте.
Всё лежат и лежат —
жужжат:
человек меж низов зажат.

Мы, устроив судьбу в клеть,
вмиг поверим не в песнь — в плеть.

И забудется сон-явь,
и отнимется синь-плавь.

Даже рыбой не стать — вглубь
разрастается лишь глупь.

Всептичье

Ты повёрнута ко мне не тем ребром —
не услышишь, не поймёшь ни слова.
Снова подступаешь не с добром:
слух твой вечный эгоизмом сломан.

Атакуя душу, как врага, 
зря зовёшь меня при этом другом —
врёшь себе, что даришь дом богам,
если птичий сад тобой испуган.

Я — не я, во мне давно лишь птицы:
небеса поют тебе всегда,
только ложное земли боится
странного  всептичьего следа...

Суть небес

Язык, как старец мне даёт советы — 
ответы пишет, словно я пишу.
Я, слушая его, едва дышу — 
ловлю ума небесного приметы.
Он, друг любезный, сердцу говорит,
что суть небес — в сиянии светил,
и тем во мне он небо мастерит,
чтоб свет любви моей в других светил.

Я скучаю по тебе, мой друг стишок...

Я скучаю по тебе, мой друг стишок.
Ты ушёл — покинул «стадо» пастушок.
Говорил, но так недолго, так полно — 
не успела разглядеть я полотно.
Обаял не до конца — недообнял,
приоткрыл лишь тайну счастья, 
промелькнул.
Как прохожий у ворот, чуть постоял
и про тайну цвета солнца мне сверкнул.

Мы — Твои стихи? Слова для рифмы...

Мы — Твои стихи? Слова для рифмы
Ты, возможно, долго подбирал:
мы рифмуемся как алгоритмы,
хоть порой рычим из-под забрал.

Дань стихам — всегдашние капризы,
как поэты мы идём стихом:
каждый шаг на прежний шаг нанизан.
Вышивка! — при зрении плохом.

Путь искусен, бисером уложен —
как асфальтом: не растёт трава.
Миф уходит — может слишком сложен?..

Живому

Ты умер? Что ж, отличное решение,
чтоб оказать себе сопротивление.
Теперь вставай! Будь тем, кто быть хотел,
но убежал от злобы грубых дел.
Дерзай дерзать! Желай — хотеть твой долг:
живущий в умираньях знает толк.

Брызги горя на камне горячем остынуть не могут...

Брызги горя на камне горячем остынуть не могут,
но крылатая речь превращает страдание в день.
Надвигаются сумерки, может терпение дрогнуть —
не страшись и пройди сквозь усталого мира плетень.

Этот ужас знаком даже тем, чьё страдание — песня,
этот ужас ничто, если веришь не в ужас, не в тень;
верить надо в цветы, их движения нити прелестней.
Вот и ты нарядись — их беспечность, как платье надень...

Как бабочка на солнце

Не за тебя ли мне грозит расплата?
Не о тебе ль заботятся стихи?
Мне песнь Господня — на судьбе заплата,
с ней ночи жизни здесь не так плохи.

Крылатый звук, как бабочка на солнце,
расправит крылья — и в словесный рай.
Держи всегда распахнутым оконце,
но только песням сердце поверяй.

Лети, лети — звучи, моя отрада,
гори огнём нездешним до зари.
Ведь ничего пылающим не надо,
была бы высь, зовущая творить.

Я знаю, сон и явь — одно и то же...

Я знаю, сон и явь — одно и то же,
подай мне знак, что Ты меня простил.
Потерянная радость сердце гложет
и душу разрывает, как тротил.

Я тот, кто умер на чужой дороге,
хочу воскреснуть — дай мне пару строк!
Стою как нищий на чужом пороге
и повторяю: «Да воскреснет Бог!»

Небрежность — грех, я заслужила муку:
куда ж теперь с потерянной душой?
Подай скорей Твою святую руку
и песенный куплет, хоть небольшой.

Стихи — для «там» или они для «здесь»?

Стихи — для «там» или они для «здесь»?
Кому пишу,  когда слагаю песнь?
Когда теряю — кто её теряет?
Стихи теряя, автор умирает —
и кто же автор? Кто сей персонаж —
лирический герой чужих продаж?
Герой рассказов или повестей?
Он — возгласитель всех благих вестей
или не всех? Кого поёт поэт?
Того, Кого не принял здешний свет.

Оглохнуть от горя — легко, трудней — не оглохнуть...

Оглохнуть от горя — легко, трудней — не оглохнуть;
рыдать на развалинах просто, сложней — выживать.
Всё горнее в мире без радости искренней сохнет:
неужто так важно, так нужно для жизни страдать?

Не надо мне слёз, хочу небесам улыбаться —
а слёзы текут по мокрым, холодным щекам...
Хочу отдохнуть, нельзя же всё время сражаться?!
Но темень грядёт, и, кажется, плач — на века.

Собеседник Серафимов — Серафим...

Игумену Серафиму

Собеседник Серафимов — Серафим,
он горит, огнём с другими не сравним.
В небе чертит он для путников маршрут —
крылья дарит, ждёт пока крылом взмахнут,
наберут потоки света — и взлетят,
ощутив хранящий сердце Бога взгляд.

Слова, которые оглушают...

Слова, которые оглушают,
что за слова? Что за люди,
которые их не слышат?
Прибита словами, как будто гвоздями.
Не больно. И больно...
Слова твои сражаются, как солдаты:
дерутся с вечным врагом —
пустотой на месте святыни.
Слова — защитники.
Они наполнены радостью
жизни и правды,
они сочатся светом,
как спелые фрукты соком.
Слова-кормильцы, слова-няньки,
питающие и воспитывающие богов.
Нет ушей, достойных вас услышать,
нет слышащих высоту неба словесную.
Ушные перепонки скорее готовы лопнуть...

Меня касались эти ваши руки...

Меня касались эти ваши руки,
меня ловили ваши голоса,
хоть ластилась в уме, как нить разлуки,
всегдашняя меж нами полоса.

Мне ваши пальцы — словно мира льдины:
зачем я им, горящая огнём? 
Они бывали тем огнём любимы,
но мы-то не были в огне вдвоём.

Разлука?! Ах, зачем слова пустые?
Играли вы, подруга, не всерьёз,
и потому нам дали голубые
отныне — счастье, близкое до слёз.