О природе

Листья обрывает ветер злобно...

Листья обрывает ветер злобно —
кто его обидел в час осенний?
Ветви гнутся, листьям неудобно
падать в ноги слишком откровенно.

Осень бродит меж дерев, сутулясь —
принимает подать золотую.
Травы церемонные шатнулись,
подставлясь ветра поцелуям.

Существую! — говорит забвение
всем, кто жалуется на жестокость ветра.
Вновь порыв — ещё одно сражение:
осени добыча будет щедрой.

Солнце-лейка поливает город...

Солнце-лейка поливает город
не дождём, а светом и теплом —
запотевших душ незримый холод
тает, как мороженого ком.

Летняя простуда уступает
скромному осеннему огню:
каждый пеший в солнце утопает.
Я, как голубь в стае, гомоню

с лучиками — братьями по крови,
небу шлю свой радостный «курлык».
Листьев ткань становится багровей,
предвкушая журавлиный крик.

Осеннее

А у природы настроение осеннее —
ей надоели летние фантазии,
и у погоды дождевое обострение,
скрывающее лиц многообразие.

Привычка жить не беспокоит совесть,
хоть надоедлива порой не в меру.
Обычай говорит, что всё — не внове:
живя вчерашним, в завтрашнее веруй.

Желтеют листья, ожидая осень —
до срока меркнут сны ветвей уставших
(не все дождутся веселящих вёсен).
Готовность умереть — надежда ставших...

Еда и беда

Я для кого-то, может быть, еда:
как рыба или птица.
И что с того, что для меня беда,
едой его осуществиться.
Стремится жить всё то, что ем и я —
но без еды я умираю.
Себе еда — лишь грань небытия
или еды тропинка к раю?

Еда — всегда кому-нибудь беда,
беда, порой, кому-нибудь еда...

На па́ру с цветком

Я, как тот умирающий, радуюсь каждой травинке, 
мне нескучно вдвоём с малым цветиком: в малом горшке
он живёт свою жизнь, бесконечному друг по-старинке,
и хранит, как пароль, бесконечную песнь в корешке.

Я, как тот умирающий, всё, что есть, понимаю иначе —
мне неведом покой тех, кто верит в себя без причин.
Вознесением в плач я отныне навеки означена,
и  на па́ру с цветком мы о главном протяжно молчим.

Топот листьев по мостовой...

Топот листьев по мостовой.
Догоняют? Нет, просто пляшут
танец жёлтый — уже сухой:
не дождались осенней гуаши.

В пыльном вихре кружит хоровод
незаметную старость природы,
пока пляску не оборвёт
встреча с дворником рыжебородым.

Птицам горсть зерна — скаредный откуп...

Птицам горсть зерна — 
             скаредный откуп,
так молчанье покупает совесть,
выжить чтобы. 
             Неизбежен подкуп:
пишем сердцу лживенькую повесть.
А иначе правда нас разрушит,
правда нас поставит на колени.
Легче верить в ложь — 
             мы в ней радушны —
поколение за поколеньем.

Хромая лошадь

Хромая лошадь, ну и пусть хромая —
зато везёт доспехи для других.
Когда иные гневом громыхают,
она в пути с дарами для глухих.

Неблагодарное над нею вьётся
мошкой и комарами: мол, терпи;
а лошадь, хоть споткнётся — улыбнётся,
и птицей вдруг вспорхнёт среди степи.

Хромая лошадь — всё равно ведь лошадь,
она порой летит быстрее лани.
Когда ж дорога выдастся хорошая,
она и песню может загорланить.

Тюльпан и кирпич

— Тюльпан, ответь, зачем ты нежен? — 
цветку сказал кирпич-сосед. — 
Я твёрд, как камень и небрежен
в таких делах как солнца свет.
А ты страдаешь постоянно лишь потому,
что сам дурак.
Тюльпан признался:
— Ах, пустяк — мои страданья, 
если солнце 
свои мне знаки подаёт.
И даже листик не падёт,
пока судьба его —
быть нужным. Не разглагольствуя 
натужно....
— И я им нужен, дурень! Правда ль
ты стать не хочешь кирпичом?..

То ли дождь, то ли снег...

То ли дождь, то ли снег, 
то ли свет и смех 
чьих-то будущих жизней 
летит в глаза. 

По зажмуренным векам 
мгновений бег 
дуновений капризней: 
вперёд — назад. 

Ветер будущих странствий, 
как солнца блик 
семенами растений 
ко мне приник...

Сложили головы, как люди, тополя...

Сложили головы, как люди, тополя;
берёзки полегли на поле боя —
никто не слышит как обрубки их скулят,
как листья, отмирая, воют.

Старушка плачется: «И что они творят?
У нас была повсюду травка...»
Теперь оденут двор в асфальтовый наряд —
природе подобает правка.

И сомневаться в этом вроде не с руки,
но стон в ушах моих откуда?
Чей плач и зов? Деревья или старики
взывают не терять рассудок?

Тематическая подборка «Ветви деревьев целую, как руки любимых...»

Ветви деревьев целую, как руки любимых —
искренний сок их шумит неизменной заботой.
Листья-ладошки готовы для ветров игривых,
ластятся к путнику, что неизбывным измотан.

Вечное кажется временным рядом с живыми —
выше деревьев взлетают лишь птицы да крыши...

«Привет-привет», — мне машет лист кленовый...

«Привет-привет», — мне машет лист кленовый.
«Привет-привет», — молчу ему в ответ,
и он смущается, как будто поцелован,
и восторгается, как будто бы воспет.
Ладошка листика сродни ладошке друга —
она играет на ветру со мной.
Вмиг согревается прохладная округа,
и наступает день творения восьмой.

Ветви деревьев целую, как руки любимых...

Ветви деревьев целую, как руки любимых —
искренний сок их шумит неизменной заботой.
Листья-ладошки готовы для ветров игривых,
ластятся к путнику, что неизбывным измотан.

Вечное кажется временным рядом с живыми —
выше деревьев взлетают лишь птицы да крыши.
Здесь небеса предстают неизменно жилыми —
весь горизонт щедро бисером истины вышит...

Деревьями-нервами слушает небо старушка Земля...

Деревьями-нервами слушает небо старушка Земля,
ветвистые судьбы о чём-то кому-то спешат сообщить.
И внемлет беспечное синее небо тревожным стеблям,
что тянут сквозь землю живительной влажности нить.

Угрюмые сумерки свет не отнимут небесно-земной,
деревья и травы сокроют секреты открытых дорог.
Цветы, как солдаты стоят нерушимой стеной
и держат высоты, пока не настанет их срок.

Царственные

У Солнца — тоже корона,
оно, как царственный инок,
лоскутик света из нимба 
в окошко утра бросает.

Лучами тьму растерзает,
как лев — ведь грива игрива
у Солнца. Светится крона,
и липа в золоте скромном
царит на углу дома.

А я люблю, когда светло и грустно...

А я люблю, когда светло и грустно,
когда в заснеженном окне - мороз,
и в росчерке, оставленном искусно,
сверкает тайна миру странных грёз.

Когда подружки, белые снежинки -
под инеем прекрасные вдвойне -
не победили в гордом поединке,
в них близость чуда видится полней.

Что-то высказать...

Что-то высказать — это счастье!
Словом мир земной очарован —
как же трудно мычать коровам,
лаять псам и кудахтать курам...
Мы  от них отличны структурой,
именуемой ипостасью.
Но глаза у животных — наши:
жизнь мы пьём из единой чаши.

Белый лист на рыжее отчаянье...

Белый лист на рыжее отчаянье
снегом лёг и грезит чистотой.
Знает — за осенними печалями
снег придёт морозами честной.
Зимний лист — всегда уходит летним,
седина — его второе Я.
Он как лист мне кажется бессмертным,
павшим на исходе октября.

Свет под ногами

Свет под ногами — это осень. Осень!
Она у неба больше света просит
для листьев павших и укрывших землю,
и небо листьям, впавшим в осень, внемлет.

Свет под ногами — это просто листья,
сорвавшиеся с места зимней мыслью,
мятущиеся памятью о лете
и греющие землю разноцветьем.

Листья

Осень жизни — сплошные листья:
опадает с прохожих кожа.
Всё потухшее сумрак гложет,
лесть смущённые взгляды лижет.
Обожглась рябина корыстью —
загорелась, стыдом алеет;
гонит лист сухой по аллее
ветер, скачущий рыжей рысью.
Уползают часы по-лисьи,
отдаляют вешние дали:
соблазняют упавших высью,
чтобы листья в стае летали.

Стоять, как липа из последних сил...

Стоять, как липа из последних сил,
как дуб, что эту липу подпирает.
Тот дуб ей, видно, бесконечно мил,
раз до сих пор она не умирает.
Дряхлеет, чахнет, но листочки вновь,
как первые ростки пускает в небо.
И сок её, как юной девы кровь,
спешит весной по веткам на потребу.
Бегут ручьи живительной любви,
и дуб стоит, как великан плечистый,
и липа летом нежится в тени
его листвы пронзительно лучистой...

Голый ствол

Облетела листва,
голый ствол созерцать ты не в силах:
кто не видел плодов,
тот и ствол почитает за ересь,
кто не видел цветов,
голый ствол почитает за нечесть.
Но сегодня — зима,
а зимой и цветы, и листва —
ни к чему.

Август

Мне сегодня грустится с утра,
и погода хандрит, к сожалению.
Дуют холодом жизни ветра,
предвещая мокроту осеннюю.
Горизонт сухостоем белёс,
и картинно вздымается небо.
Воет в будке оставленный пёс:
сон продрогшему — хлеб на потребу.
Но дубравы, листвой разодетые,
врут бесстыдно о тёплой поре —
им пока ещё грезится лето:
август, август стоит на дворе.