Полотно

Судьба дырявеет...

Судьба дырявеет
носками:
давно не штопала —
учусь.
Пути, истоптанные снами,
я — ворочусь.
И тонкой ниткой незаметной
бесхитростно наметив суть,
прошью дорогу в зазеркалье
когда-нибудь.

Аленький

Если я буду маленькой
или даже великой,
цветик в душе аленький
встречу лицом к лику.
Пусть лепестки подвявшие,
аленький станет братом —
радуги, нас зачавшие,
спаяны ароматом.

И снова рвут его платье...

И снова рвут его платье —
рвут, как прежде,
не ведая, что творят.
Словно смысл их в том,
чтобы целое разрывать на части.
И что потом делать с этим рваньём?
Кому оно нужно?
Никому!
И всё-таки рвут, рвут целое,
словно получают радость от этого.
Кто не умеет сшивать лоскуты
и штопать дыры,
тот рвёт платье на лоскуты,
чтобы потом плакать над ним.
А что ещё остаётся тем,
кто плакать над собой не может?

Не спрашивай, о ком сегодня плачу...

Не спрашивай, о ком сегодня плачу,
уж лучше пожелай слезам удачи —
пускай текут, куда зовут дороги,
и где отчаялись в судьбе и ждут подмоги.

Слезами горю не помочь?
Какая глупость!
Провозглашаю влажность почв
как антискупость.
И пусть стихи — почти грехи,
они — подмога
в борьбе за первенство стихий
несущих к Богу.

Нездешняя — а ты ко мне привык...

Нездешняя — а ты ко мне привык,
как привыкают к воздуху и чуду.
Таким путём идут в ушко верблюды
пустыни, к водопою напрямик.

Нездешней проще — грязь к стопам не липнет,
и камни-пули пролетают мимо,
хоть боль в душе порой невыносима:
живу не миром, не стереотипно.

Наш водопой ношу с собой — в кувшине
с тех самых пор, как напоила Бога,
сошедшего ходить земли дорогами.
Он, вечный, жаждет и доныне...

Если его убили — и я мертва...

Если его убили — и я мертва, 
раз у него отняли — и я лишилась...
Созданы мы из странного вещества —
телу души необходима милость.

Сколько раз умерла я — не сосчитать,
жизнь после смерти тоже не первая.
И неизвестно чья во мне нынче стать —
раз не себе, а другому верная.

Врут, кто не плачет — колоколам скажи:
все мы мертвы, если жизнь руки коснулась.
Тайну отведав, прочь бегут от нажив —
главное, чтобы тайна не оглянулась.

Неуклюжее

Знать, что умрёшь — пожалуй, это счастье,
знать, что живёшь — всё чаще рай и боль.
Нельзя сказать, что жизнь — сродни несчастью,
но распинаема она средь грубых воль.

Лишь смерть подарит от чужих спасение,
но вдруг узнаю, что и я — чужая,
что лишь мечтами приобщилась к раю,
и обрету навеки отчуждение?

Чужой лишь тот, кому сама я вчуже,
родня все те, кто чужд своим чужим.
Иду по жизни слишком неуклюже
как тот, кто жизнью слишком одержим.

Изгнанник

Меня не станет, догорю дотла,
и ты узнаешь: я жила на свете;
и ты поверишь, что была светла,
и сам тем станешь бесконечно светел.

Нам близок будет каждый встречный вздох,
и пыль дорог покажется сияньем —
ведь если в свете засветиться смог,
то ни к чему борьба за расстоянье.

Отрывочные дни календаря
сольются воедино утром ранним,
и ты придёшь, меня себе даря,
посланник мой, изгнанник и избранник.

Не лампа, а лучик...

Цветение — солнечный свет,
и плод ведь — не лампа, а лучик.
Прими непонятный совет:
надейся на солнечный случай!
Выхватывай свет из ночи,
плети для спасателей тросы,
чтоб в небе сияли лучи
в ответ на пределов запросы.

Пропасть пустот

Я не стульчик, не кресло, не мягкий диванчик —
и на мне неудобно другому сидеть;
да, меня не утащишь привычно в чуланчик,
даже если стараться, кряхтеть и потеть.
В кошелёк не положишь, как будто купюру,
не наденешь на праздник, как брошь или фрак.
И меня не примеришь, как платье — натуру
надевал много раз только вечный чудак.
Бесполезное нечто и даже не нечто —
я забыла назвать эту пропасть пустот.
И живу, в бесконечном забывшись, беспечно
не взирая на низкое с птичьих высот.

Её душа в обмен на сотни нищих...

Её душа в обмен на сотни нищих:
она сыта, в тепле - они в беде.
В его лице любой заботу сыщет,
и пищу - кто нуждается в еде.

Она тоскует - он другими занят,
она рыдает - он молитву шепчет.
Она исполнена земных терзаний,
а он хватается за небо цепче.

От причитаний он взыскует гнева,
бранится слёзно. И жена рыдает.
Она состарилась: не мать, но дева -
во снах своих младенца пеленает.

Приходи ко мне на солнце...

Приходи ко мне на солнце
солнечным лучом:
мы с тобою много смыслов
вместе напечём.
Золотое волоконце
в скатерть превратим
и на Божие суконце
мир свой разместим.

И меня зови на солнце, 
чтоб к плечу плечом
мы струились сквозь оконца 
золотым ручьём.
Угощенье золотое — 
радость на двоих:
мы поделимся мечтою
нитей световых...

Я вас люблю  — как птицы любят солнце...

В. Микушевичу

Я вас люблю  — как птицы любят солнце,
вы любите  — как любит солнце нас.
В руках у вас златое веретёнце,
а у меня  — роса блестит у глаз.

Я вас люблю, хотя едва вас знаю:
мне солнечные нити все  — родня.
Я никогда о вас не забываю...

Лестница

Лестница или верёвка —
по ней забираться неловко.
Слушаю — грёзы дышат,
в себе их дыханием слышу.
​​​​​​​Тихое кошки мурчание
кажется тигра рычанием.
Грезится величание
в том, что случилось нечаянно.

Набрасываю чьи-то сети...

Набрасываю чьи-то сети,
словно наряды примеряю.
Хоть ничего о них не знаю,
я постигаю: незапретен
секрет, открытый снам и детям.
Вдох делаю и расширяюсь —
вдыхаю таинство, как ветер:
закрыв глаза и слух от сплетен,
я узнаю́, чего не знаю.

Авось

Набрасываю на себя твою сеть,
словно мантию примеряю,
и получаю имена
для разговора с тобой
и собой.

Пути спрятаны в именах,
создающих  всё -
мы храним их в «авось».

Чтобы поймать надежду,
забрасываем свою сеть -
узелки в  Божьей авоське.

Глупцы если - ловим узлами
мелкую рыбёшку.

Грустит река...

Грустит река, 
разводит берегами,
как давний друг 
порожними руками.
Не повстречаться нам,
как берегам:
не погрустить вдвоём — 
себя довольно вам.
Нет, я — не берег,
не река, но быстротечна.
Вам нужен мелкий водоём,
я — бесконечна.
Самой идти по водам
мало духу — 
с рекой пойду по небу,
как по суху.

Сцепление крестами

Сцепление крестами — мета времени,
и различают ныне — по крестам.
К чему сегодня различать по имени,
когда обрывки жизни по верстам,
обломки жизни, разбросала вьюга?
Не успеваем узнавать друг друга,
но смело различаем по крестам —
как по сердцам...

Притяжение солнца 

Притяжение солнца 
в чьей-то груди —
жжётся, 
но в одночасье 
я его посреди.
Притяжение сердца —
куда небесам? —
здесь толпиться не стоит
другим чудесам.

Если облачной ночью 
меня позовёт
чей-то солнечный взгляд, 
чей-то радужный свод,
я заплачу от счастья,
зажмурив глаза,
ведь на солнце глядеть
до рассвета нельзя.

Разберут все полотна на нити...

Разберут все полотна на нити,
и, присвоив немного себе,
всё смотает в клубок охранитель
и оставит моток на столбе.

Ткань сползётся в единую тучу
и потоком помчится с вершин:
нити, нити повсюду — колючий
дождь прольётся в готовый кувшин.

Мокрый город встряхнётся, как кошка
и погонит куда-то клубок,
где окошко блеснёт понарошку,
и на нитке вспорхнёт голубок.

Преемственность

Причастилась ветром от поэта,
хоть и сам поэт о том не ведал:
он играл словами — не ветрами.
Ты  — верхами, словно веерами,
и горами, будто рук перстами.
Пользовала душу не частями:
целое пеклось в твоём костре —
оттого и слог твой был острей,
оттого и мыслилось быстрей.
Будь стихии здешние кострами, 
загребала б жар двумя горстями.
Но порабощённое страстями
скукой тлело — твой же вздох воскрес
пламенем, взлетевшим до небес.

Край

Край перешагнуть во все стороны  —
во всю ширь и высь в одночасье.
Поделить неравное поровну,
чтобы обрести в себе счастье.
Вороны кружат, всюду бороны —
развернулась даль как пристанище.
Голосом зовёт, криком сорванным —
ожиданием силы ранящим.
Воздухом манят реки горные,
рыбы сонные чешуёй блестят —
замолчат вконец мысли вздорные,
крайней прелестью не прельстят.

Ушли отец и мать, и мой черёд настанет...

Ушли отец и мать, и мой черёд настанет:
я — старшая, за мной уже крадётся смерть.
Её приход всегда так неизбежно странен,
пред ней плывёт, как воск любая наша твердь.
Она возьмёт своё, а не своё — не тронет,
укутанных в лучи она сама боится.
Хоть бег часов судьбы по жизни монотонен...

Внахлёст

...Ладонью касаюсь немыслимо дальних высот,
с которых к ветрам летят фейерверками сны.
И каждого песнь как будто овечку пасёт —
рождается звук, взыскующий странствий иных.

Внахлёст облака, и завтрашний луч поперёк —
здесь солнечный блик, как пленник уставших веков.
Небес оберег меня от судьбы не сберёг,
но крыльями утренних птиц прикрыл от стрелков.