С другого берега

Дай же, Господи, моей печали...

Дай же, Господи, моей печали 
милость разглядеть Тебя в другом.
Жест приязни детской изначален —
он взыскует небо в дорогом.

Горький вкус — уже почти солёный —
я привыкла, что любовь горчит.
Пусть молчит ничем не изумлённый
вздох заботы — горем нарочит.

У меня беспечности навалом —
я смогу лететь и за двоих.
Два крыла двоим не будет мало...

С неё рисовать бы ангелов, да ныне рисуют идолов...

С неё рисовать бы ангелов, да ныне рисуют идолов —
невинная песнь-радуга прискорбную мысль выдала.
И множатся лица скорбные, за ними толпят здешние,
она же была горлицей, искала во всём вешнее.

Зима наползла тёмная на лики весны светлые —
убили тоску вышнюю, отправились в путь ветренный.
Судьба — на груди, бантиком, но в душу глядит петлею.
Голубка моя вешняя, не стань никому клеткою.

Океан — в игольное ушко, возможно ли?

Океан — в игольное ушко, возможно ли?
Это больше похоже на «нет», чем на «да».
По капле, по капле... — рассекая себя,
расчленяя своё единство и радость,
и не распадаясь? Только целое может.
Целое — суть океана,
но как долго сочиться он будет
сквозь узкую щёлку иглы!
Океану никто не поможет
напор свой держать,
чтобы ушко иглы не сломалось.
Дверь — в игле, осторожно
с иглой, океан! Дни — лишь капли твои,
но куда ты сквозь щель убегаешь?

Из-под ног плывёт куда-то почва...

Из-под ног плывёт куда-то почва,
мы  — ручей, бегущий в никуда.
Карта ль нарисована неточно
или жизнь избыточно худа?

Небеса, как прежде, смотрят в душу —
долго ли продлится вечный день? 
Мой народ бездушно благодушен,
вместо солнца выбирая тень.

Кажется себе. И я, наверное,
растеряла многое в пути.
Не вмени нам, Боже, глупость — в скверное,
если зов в нас не совсем утих...

Время — чей-то забор...

Время — чей-то забор.
Нажиму не поддаётся,
если надавит вор:
время — не продаётся.
Скорость его пути
кажется откровением.
Здешнее ощутив,
стынет стихотворением
отзвук страстного сна.
Дикая тайна прячется —
комната ей тесна,
в прошлом она не значится.
Вечное отворив,
встанут шаги продрогшие —
радужный перелив
скроет часы истёкшие.

Мы встретились в полёте, не летая...

Мы встретились в полёте, не летая,
лишь искренне без неба умирая;
вниз падая, мы устремлялись встать,
ища причину перьям прорастать.

Мы встретились в полёте, не летая,
друг друга в сердце неба увлекая —
даря другому крылья, мы взлетали
и покидали ад горизонтали.

Я видела бога забившимся в угол...

Я видела бога забившимся в угол,
как малая пташка, как жалкий птенец.
Он в комнате детской рыдал среди пугал —
и в ужасе вторил: «Отец мой! Отец!»

Ведь маленький мальчик для глупого — мелок,
и всякому глупому радостна драка. 
Не богом, так боком — обычное дело:
не знает никто направлений и знаков.

Там плакал ребёнок... Утешенный свыше
он всхлипывал реже и меньше дрожал;
и губы молитву шептали всё тише —
небесную птицу к себе он прижал...

Она

В какой-то день, заведомо ненастный,
придёт она и спросит невзначай:
Зачем ты жил? Была ль звезда напрасной?
Кому послать остывшее «Прощай!»?

Не слёзы — дождь — покажется знакомым,
до боли близким, словно давний друг.
И жизни прожитой беспечные разломы
сплетутся в косы — миг замкнётся в круг.

Взмахнёт крылом забытое благое,
потащит в дом, который стал твоим —
и жизнь начнёт хлебать своё запоем...

Клеть

Клетка-жизнь и свобода-клетка —
разносортицы наглой метка.
Разве в клетке летают люди?
Значит, в клетке мы птиц забудем?

Знаешь, прутья уже не те —
не подвержены высоте.
Всё лежат и лежат —
жужжат:
человек меж низов зажат.

Мы, устроив судьбу в клеть,
вмиг поверим не в песнь — в плеть.

И забудется сон-явь,
и отнимется синь-плавь.

Даже рыбой не стать — вглубь
разрастается лишь глупь.

Всептичье

Ты повёрнута ко мне не тем ребром —
не услышишь, не поймёшь ни слова.
Снова подступаешь не с добром:
слух твой вечный эгоизмом сломан.

Атакуя душу, как врага, 
зря зовёшь меня при этом другом —
врёшь себе, что даришь дом богам,
если птичий сад тобой испуган.

Я — не я, во мне давно лишь птицы:
небеса поют тебе всегда,
только ложное земли боится
странного  всептичьего следа...

Суть небес

Язык, как старец мне даёт советы — 
ответы пишет, словно я пишу.
Я, слушая его, едва дышу — 
ловлю ума небесного приметы.
Он, друг любезный, сердцу говорит,
что суть небес — в сиянии светил,
и тем во мне он небо мастерит,
чтоб свет любви моей в других светил.

Я скучаю по тебе, мой друг стишок...

Я скучаю по тебе, мой друг стишок.
Ты ушёл — покинул «стадо» пастушок.
Говорил, но так недолго, так полно — 
не успела разглядеть я полотно.
Обаял не до конца — недообнял,
приоткрыл лишь тайну счастья, 
промелькнул.
Как прохожий у ворот, чуть постоял
и про тайну цвета солнца мне сверкнул.

Собеседник Серафимов — Серафим...

Игумену Серафиму

Собеседник Серафимов — Серафим,
он горит, огнём с другими не сравним.
В небе чертит он для путников маршрут —
крылья дарит, ждёт пока крылом взмахнут,
наберут потоки света — и взлетят,
ощутив хранящий сердце Бога взгляд.

Сохрани своё детство, пусть даже ценою безумья...

Сохрани своё детство, пусть даже ценою безумья:   
всё равно этот ум отнимают — как хвост у мартышки. 
Распадается век, исчезает чело вольнодумья:
вместо вечности сном овладели сквозные мыслишки.

Опрокинутость радуг — и нет бездорожью конца,
оглянись, прежний дом перевёрнут и ранен снаружи.
Прежний зов накануне рассвета теряет гонца,
подменяет святого не демон, а сердцем досужий.

Распадается всё, умирают не тени, а выси...

Я хочу, чтоб тебе пелось...

Елене 
Я хочу, чтоб тебе пелось,
несмотря на тоску и стужу,
ведь в душе у тебя смелость —
с этой смелостью Бог дружен.

Вот глоточек  — дыханье неба 
окружит кислородом дочек —
и души твоей жизнь-треба
ощутит, что Господь прочен.

Ночь темна, оттого строки,
как огни на пути — с дрожью,
но струятся с небес потоки,
шлют тебе благодать Божью.

След

Уйди — затухающий свет
не терпит сиянье вблизи.
И тот, кто одеждами ветх,
не любит при свете сквозить.

Будь милостив, сам удались,
но тех, кто замёрз — согревай.
Твоя лучезарная высь
иначе падёт невзначай.

Будь странником, дом не ищи:
не примут ни стены, ни друг.
Ускорил часы часовщик,
раз всё замерзает вокруг.

Тепла, не хватает тепла —
иное не смей предлагать...

А если сердце — в разрыв...

А если сердце — в разрыв,
что делать с сердцем?
Ведь мир ему — верный взрыв
и ад инерций...
А что, если невтерпёж
и слишком больно?
Попробуй, не оттолкнёшь —
судьбы невольник,
неведомый друг другим,
небесный школьник —
попробуй, и всполыхнёшь
как богомольник.
И будет сердце — в разрыв,
и боль — как вечность,
раз птицей радужной взмыв,
царит сердечность.

Лицо улыбается лицам

Лицо улыбается лицам,
в которые просто влюбиться,
в которых святыня таится,
хоть с ними легко и сшибиться.

Лицо улыбается лицам,
чтоб доброй улыбкой светиться,
чтоб вечной улыбкой лучиться,
и в этой улыбке случиться.

Под низким потолком не выпрямить души...

Под низким потолком не выпрямить души,
и даже объяснять не стоит что к чему.
Не пробовавший встать — не получал ушиб,
и не поверит он обзору птичьему.

Ах, этот низкий дом и этот ветхий хлам —
мне хочется бежать подальше от таких.
Дорога напрямик при свете тусклых ламп,
но голос-проводник в среде чужих затих.

Не сфинкс, а феникс

Нет, я, конечно, мимо не пройду,
на миг останусь и взгляну украдкой,
пытаясь вспомнить на каком году
жизнь перестала быть твоей загадкой.

Она, как птица, вырвалась в полёт:
не сфинкс, а феникс. Просто горстка пепла.
Ведь я ждала, когда же запоёт
твоя душа — и, пламенея, крепла.

Дорога птиц — дорога не для всех:
такая высь закружит понапрасну 
любого, кто искал себе утех,
заискивая к путнику пристрастно.

Нет, я, конечно, мимо не пройду,
на миг останусь и, взглянув украдкой
на дерево дорог, склонюсь к плоду,
чтоб горечь мне сказалась манной сладкой.

Не те

Они — не те, и мы с тобой — не те.
Все те — пропали где-то в суете,
все те исчезли в глупой маете.
Живут зачем-то безнадёжные не те.

Обман

Оглохла, Господи, — и стала лучше слышать
всё, что не слышат, что не нужно здешним.
Уснула в бодрость, распростившись с внешним,
и утаила в мире то, что мира выше.

Обман настиг забывчивостью пёстрой: 
всё знала, слышала, но забывала, 
и только Богу руки целовала,
где в них впивался ужас мира острый.

Акварелье

Если лицо — не лицо, а маска,
не жди от него человечьей ласки.
Лица и те не всегда готовы
выбросить свой лжелик торговый.
Пасмурность в моде. Или веселье...
Но не прозрачное акварелье.

Твои глаза скучны...

Твои глаза скучны — в них ветхий сон
всё крутит устаревшие картинки.
Твой дух устал от безголосых — сонм
пустых словес: зачем ему пластинки?

Так предсказуемо теряется зерно,
так ожидаемо сворачивают вечность
в пустое место, где уму темно,
где торжествует бренная конечность.

Зачем? А просто так. Да, просто так...