Поэт, эссеист, публицист, автор сказок для детей и взрослых
Странно, что некоторые вступают в сговор с диаволом, надеясь «заговорить ему зубы» и получить поблажки. Это в принципе невозможно — по природе вещей. Особенно странно, когда на это рассчитывают как бы верующие люди. Диавол жестоко посмеётся над ними. Спастись отступничеством — невозможно.
Мимо боли времени нельзя молиться по-настоящему — не родишь подлинный вопль, подлинную жажду, ибо не будешь знать, понимать нужду ближнего. Равнодушие не может входить в молитву как в истину о Боге, мире и человеке.
Свобода — это богообщение. Общение с Богом и в Боге, общение богом в себе с богом в другом. Свобода — это бытие в Боге. Быть собой с самим собой или с другими, или с Богом, можно только пребывая в Боге.
Только впустив в сердце Другого, можно войти и самому. Потому и сказано: кто говорит, что любит Бога, а ближнего своего ненавидит, тот — лжец.
Кто верит во Христа и силу Христову, кто знает, что по-настоящему злы очень немногие люди, тот понимает: средний, т.е. ещё не добрый и не злой человек попадает в злые только потому, что злые активничают, а добрые — пассивничают. Ибо встреча с Истиной, со Христом, неизбежно преображает человека — «вербует» его, кроме редких случаев упорного богопротивления, которые единичны (и которые следует оставлять Богу).
Когда критичный взгляд на другого более критичен, чем взгляд на себя, истину невозможно увидеть и правду сотворить невозможно.
Истина открывается при взаимодействии людей. И дело не в советах, а в Присутствии. Когда два человека присутствуют в Присутствии, происходит чудо Встречи («Где двое или трое собраны во имя Моё, там Я посреди»). Присутствовать в Присутствии можно только для другого, это и есть любовь. Любить — это присутствовать в Присутствии (для другого). Я становлюсь Присутствием в Присутствии Другого (Бога и человека). Жизнь — в Присутствии
«Надо подумать» — это о чём? О том, что надо пожить с той или иной мыслью в свете Луча. Акт мышления по сути своей схож с совестным актом, он осуществляется одним и тем же методом обращения к Лучу. Мы думаем — совестью.
Я с вороной была любезна, и она над несносной бездной вознесла мой небесный слух, что, казалось, уже был глух к нежным песням моей надежды. Я в вороньих лечу одеждах к светам райским своей души по следам, где слова прошли.
Старость мира и юность бога приглашают в мой дом тревогу. Прилагаю усилие света, чтобы вновь отыскать аскета посреди кровожадных толп - воздвигаю небесный столп.
Пронзили бабочку иглой и спрашивают: «Что с тобой?» Она сама не знает что, ей просто невозможно всё, что было бабочкой. Конец, она - крылатый не живец.
Упал, не кружась, словно камень - не птица. Листва под ногами от ветра кружится - не зная полёта, под ноги ложится. И я - словно камень, не лист и не птица...
Я - Орфей, и спасаю свою Эвридику, спускаясь в свой ад. Я - Орфей, не ищу и не знаю отныне дорогу из ада назад - лишь вперёд и вперёд. Моя песня зовёт, и кого-то ведёт под чужой голубой всех времён и природ небосвод.
Мазками ветер рисовал мои взлохмаченные нервы. Душа - всегдашний экстримал - гадала, кто прибудет первым то в сладкий май, то в горький рай; то вспоминала невзначай игру слезинок на щеке; то заходила вдруг в пике, то расслаблялась, то играла, то падала, то вновь взлетала.
Душа - как ветер: вся в пути, Живи душа моя, цвети!
Мы на разных витках этой хитрой, лукавой спирали, я иду не туда, куда хочет твой ветреный ум. Нас не знаю зачем, словно в губку, в надежду вобрали, и мы странно идём неизвестно куда наобум.
Не поётся, не ревётся и не дышится - а надо! Не живётся, но жуется - хоть животному отрада ненадолго. Всё без толку растеряли, разорили. Втихомолку шьём по шёлку, а шитьё то заложили.
«Включись, включись, иначе отключусь», - кричу в уме и думаю: «Грешно ведь!» «Терпи, терпи», - шепчу. И вновь плетусь туда, где ищет мёд святой медведь.