Дневник

100 лет революцииCеpгей Еcенин Светлана НеретинаААНАбдуррахман ДжамиАбрахам МаслоуАвва Евагрий ПонтийскийАвторскоеАделаида ГерцыкАза Тахо-ГодиАйзек АзимовАлан МилнАлекса ШантичАлександр АбакумовАлександр БлокАлександр БогдановАлександр БронниковАлександр ДоброхотовАлександр ДюмаАлександр ЗиновьевАлександр ИванушкинАлександр ИльинскийАлександр КупринАлександр ЛопухинАлександр МарковАлександр МихайловскийАлександр НеклессаАлександр ОвчаренкоАлександр ПушкинАлександр СмулянскийАлександр ТвардовскийАлександр ТкаченкоАлександр ФилоненкоАлександр ЧирцовАлександр ЩипковАлександра АрдоваАлексей ВарламовАлексей КозыревАлексей ЛосевАлексей МашевскийАлексей ОсиповАлексей ПисемскийАлексей СидоровАлексей УхтомскийАлексей ХомяковАлен БадьюАлис МиллерАльбер КамюАльберт ЭйнштейнАльбрехт ДюрерАмос ОзАнастасия БондарукАнатолий ВассерманАнатоль ФрансАндерсенАндре МоруаАндрей АствацатуровАндрей БазилевскийАндрей БаумейстерАндрей БелыйАндрей БитовАндрей ВедяевАндрей ВеликановАндрей ВознесенскийАндрей КолмогоровАндрей КончаловскийАндрей КурпатовАндрей МакаровАндрей МаксимовАндрей НаместниковАндрей ПлатоновАндрей ФурсовАнна АхматоваАнна СаакянцАнна ТкачАнна ЯмпольскаяАнри МатиссАнсельм КентерберийскийАнтипесняАнтон МакаренкоАнтон ЧеховАнтонио ГрамшиАполлон ГригорьевАполлон КузьминАполлон МайковАристотельАркадий АверченкоАртур КёстлерАртюр РембоАртём ПерликАрхиеп. Феофан ПолтавскийАрхиеп. Иоанн ШаховскойАрхиеп. Никон РождественскийАрхиепископ Аверкий ТаушевАрхим. Амфилохий МакрисАрхим. Дионисий КаламбокасАрхим. Ефрем СвятогорецАрхим. Иоанн КрестьянкинАрхим. Киприан КернАрхим. Кирилл ПавловАрхим. Клеопа ИлиеАрхим. Мефодий МарковичАрхим. Серафим РозенбергАрхимандрит Амвросий ЮрасовАрхимандрит Андрей КонаносАрхимандрит Виктор МамонтовАрхимандрит Лев ЖиллеАрхимандрит Маркелл ПавукАрхимандрит Мелхиседек АртюхинАрхимандрит Павел ГруздевАрхимандрит Савва МажукоАрхимандрит Софроний СахаровАрхимандрит Тихон АгриковАрхимандрит Фаддей ВитовницкийАрхип КуинджиБасёБенгт ЯнгфельдтБенджамин ДизраэлиБенедикт СпинозаБернар СтиглерБернар ГрассеБернард ВерберБернард ШоуБертран РасселБиблейские цитатыБлаженный АвгустинБлж. Феофилакт БолгарскийБорис ВышеславцевБорис ПастернакБорис ЧичибабинБронислав СосинскийБруно ЯсенскийБулат ОкуджаваВадим КожиновВадим НегатуровВадим ШефнерВалентин АсмусВалентин ГафтВалентин КурбатовВалентин СорокинВалерий БрюсовВалерий ПетуховВалерий ПодорогаВарлам ШаламовВасилий БурандасовВасилий КлючевскийВасилий РозановВасилий СухомлинскийВасилий ЧуйковВасилий ШукшинВеВелимир ХлебниковВениамин БлаженныйВергилийВернер ГейзенбергВесникВиктор АксючицВиктор ГюгоВиктор КирюшинВиктор СоснораВиктор СудариковВиктор ФранклВиктор ШкловскийВильгельм ВиндельбандВинсент Ван ГогВиссарион БелинскийВиталий ДаренскийВладимир КутырёвВладимир БибихинВладимир ДальВладимир КорниловВладимир ЛосскийВладимир МасаловВладимир МаяковскийВладимир МикушевичВладимир МясищевВладимир НабоковВладимир НовиковВладимир ОдоевскийВладимир ПутинВладимир СоловьёвВладимир ФаворскийВладислав ТерлецкийВладислав ХодасевичВольтерВопросыВремяВсечеловекВячеслав ИвановВячеслав МарченкоВячеслав ПолунинГаврила ДержавинГасан ГусейновГегельГедра ВайтекунайтеГенри БокльГенри КиссинджерГенрик ИбсенГенрих ГейнеГеоргий ДимитровГеоргий ИвановГераклитГерман ГессеГи ДеборГомерГотфрид БеннГригорий АмелинГригорий ГоринГригорий ПомеранцГригорий СковородаГрэм ХарманГуманизмГумбрехтГуссерльГустав ШпетГюстав Ле БонГюстав ФлоберГёльдерлинГётеДавид СамойловДаниил ГранинДаниил ХармсДаниэль КанеманДантеДекартДжебранДжеймс БьюджентальДжек ЛондонДжойсДжон СтейнбекДжон ФаулзДжонатан СвифтДжордж ОруэллДиккенсДиоген СинопскийДита фон ТизДитрих БонхефферДмитрий БыковДмитрий ВеневитиновДмитрий КиршинДмитрий КустановичДмитрий ЛихачёвДмитрий МенделеевДмитрий МережковскийДмитрий СкворцовДмитрий СнегиревДоктор ЛизаДорис ЛессингДосократикиДугинДэвид ЛинчДэвид ЮмДэвид ЯнгЕвгений ВитковскийЕвгений ЕвтушенкоЕвгений ЛеоновЕвгений СтепановЕвгений ТрубецкойЕвгений ЧерныхЕлена Березина-ТрусоваЕлена ГромоваЕлена КлевенскаяЕлена КучеренкоЕпископ Пантелеимон ШатовЕпископ Тихон ШевкуновЖак ДерридаЖак ЛаканЖан-Жак РуссоЖан БодрийярЖан КоктоЖан ПольЖенскоеЖиль ДелёзЖильбер СесбронЖорж БернаносЖорж СандЖюльет БиношЗенонЗинаида ГиппиусЗинаида МиркинаЗинаида ШаховскаяИван АксаковИван БунинИван ИльинИван КиреевскийИван ПавловИван ТургеневИван ШмелёвИг. Арсения СебряковаИгорь ГуберманИгорь ЛунёвИгорь ПетуховИгорь СеверянинИгорь ТарабукинИгумен Агафангел БелыхИгумен Георгий ШестунИгумен Никон ВоробьёвИгумен Паисий СавосинИгумен Петр МещериновИгумен Силуан ТумановИгумения Феофила ЛепешинскаяИдентичностьИеромонах Димитрий ПершинИеромонах Иов ГумеровИеромонах КлеопаИеромонах Роман МатюшинИеромонах Серафим РоузИероним ЭгинскийИлья ЗабежинскийИлья РоготневИмант ЗиедонисИнгмар БергманИннокентий АнненскийИосиф БродскийИосиф СталинИрвин ЯломИрвинг СтоунИрина МедведеваИрина ОдоевцеваИрма КудровИсаак ЛевитанИскандерИспанияЙейтсККазимир МалевичКайгородова СветланаКалендарьКантКарен СвасьянКарл МарксКарл ЮнгКарл ЯсперсКлайв ЛьюисКлод Леви-СтросКнут ГамсунКозьма ПрутковКонстантин КедровКонстантин АксаковКонстантин АнохинКонстантин БальмонтКонстантин БатюшковКонстантин ЛеонтьевКонстантин МочульскийКонстантин ПаустовскийКонстантин СимоновКонстантин СкворчесвскийКонстантин ЯцкевичКонфуцийКорней ЧуковскийКравчик А.С.КупинаКухняКэрроллЛамаркЛао-ЦзыЛариса МиллерЛариса РубальскаяЛарошфукоЛев БолеславскийЛев ВыготскийЛев ОзеровЛев РубинштейнЛев ТолстойЛев ШестовЛеви-СтроссЛегендыЛенинЛеона Д. СамсонЛеонардо да ВинчиЛеонид АндреевЛеонид ГубановЛеся УкраинкаЛидия ГинзбургЛидия ЧуковскаяЛион ФейхтвангерЛитваЛопе де ВегаЛоркаЛоуэллЛу СаломеЛукианЛюдвиг ВитгенштейнЛюдвиг фон МизесЛюдмила ЖурбицкаяЛюдмила ПетрушевскаяЛюдмила СуроваЛютерМаксим БутинМаксим ГорькийМаксим ЯковлевМарина ЦветаеваМария ПетровыхМария ФаликманМария ЮдинаМария фон Эбнер-ЭшенбахМарк АврелийМарк ЛевиМарк ТвенМарсель ПрустМарта ИзмайловаМартин БуберМартин Лютер КингМартин ХайдеггерМахатма ГандиМейстер ЭкхартМераб МамардашвилиМикеланджелоМилан КундераМирослав БакулинМирча ЭлиадеМитр. Антоний ХраповицкийМитр. Иларион АлфеевМитрополит Антоний (Блум)Митрополит Вениамин ФедченковМитрополит Иоанн СнычевМитрополит Каллист УэрМитрополит Лимассольский АфанасийМитрополит Московский ПлатонМитрополит Серафим ЧичаговМитрополит Черногорско-Приморский АмфилохийМихаил АрдовМихаил БахтинМихаил БулгаковМихаил ГаспаровМихаил ДелягинМихаил ЖванецкийМихаил ЗадорновМихаил ЗощенкоМихаил ЛермонтовМихаил ПришвинМихаил РодинМихаил Семенов-Тян-ШанскийМихаил ХазинМихаил ШолоховМихаил ЭпштейнМишель УэльбекМишель ФукоМолитваМонахиня АлипияМоцартМужчина и женщинаМуса ДжалильМэрилин МонроНадежда МандельштамНазип ХамитовНаталия СкуратовскаяНаталья ШлемоваНикколо ПаганиниНикола ТеслаНиколай БердяевНиколай ГогольНиколай ГумилёвНиколай ЕвреиновНиколай КарамзинНиколай ЛесковНиколай ЛосскийНиколай НекрасовНиколай ЯзыковНина ЩербакНисаргадатта МахараджНоам ХомскийНовалисНьютонОйген ФинкОлдос ХакслиОлег ХлебниковОливье КлеманОльга БергольцОльга Глазунова Ольга ГумановаОльга МолдавскаяОльга СедаковаОльга СлободкинаОльга СуроваОльга ЩербаковаОмар ХайямОмилияОноре де БальзакОпыты с животными, психологические эксперименты и пр.Ортега-и-ГассетОсип МандельштамОскар УайльдОслица ВалаамоваПабло ПикассоПаскальПатриарх Алексий IIПатриарх Сербский ПавелПатриарх Сергий СтрагородскийПатриарха Алексий IПауль КлееПауль ТиллихПауль ЦеланПесняПико делла МирандолаПит ХейнПитер УоттсПитер УстиновПлавтПлатонПобедаПоль ВалериПоль ВерленПосле ОсвенцимаПословицыПостмодернПраздникиПреподобномученица Мария ГатчинскаяПресв. Климент АлександрийскийПритчиПророк МоисейПрот. Николай ГурьяновПрот. Александр ОвчаренкоПрот. Александр ТорикПрот. Алексий МечевПрот. Алексий УминскийПрот. Андрей СпиридоновПрот. Андрей ТкачёвПрот. Андрей Хвыля-ОлинтерПрот. Владимир ВигилянскийПрот. Георгий ФлоровскийПрот. Глеб КаледаПрот. Дмитрий СмирновПрот. Думитру СтэнилоаеПрот. Иоанн ВосторговПрот. Иоанн ФотопулосПрот. Константин КонстантиновПрот. Николай МогильныйПрот. Родион ПутятинПрот. Сергий БулгаковПрот. Сергий МечёвПрот. Сергий ФилимоновПротодиакон Андрей КураевПротоиерей Илия ШугаевПротоиерей Иоанн ГончаровПротоиерей Философ ОрнатскийПротопресвитер Александр ШмеманПрп. Авва ИсаияПрп. Алексий ГолосеевскийПрп. Амвросий ОптинскийПрп. Анатолий ОптинскийПрп. Антоний ВеликийПрп. Варсонофий ОптинскийПрп. Виталий АлександрийскийПрп. Гавриил УргебадзеПрп. Георгий ЗатворникПрп. Григорий СинаитПрп. Ефрем СиринПрп. Иоанн ДамаскинПрп. Иоанн КассианПрп. Иоанн ЛествичникПрп. Иосиф ИсихастПрп. Иосиф ОптинскийПрп. Исаак СиринПрп. Исаакий ПечерскийПрп. Исидор ПелусиотПрп. Иустин ПоповичПрп. Лев ОптинскийПрп. Макарий ВеликийПрп. Макарий ЕгипетскийПрп. Максим ИсповедникПрп. Марк АфинскийПрп. Марк ПодвижникПрп. Моисей ОптинскийПрп. Нектарий ОптинскийПрп. Неофит, затворник КипрскийПрп. Никон ОптинскийПрп. Нил СинайскийПрп. Нил СорскийПрп. Паисий СвятогорецПрп. Порфирий КавсокаливитПрп. Серафим ВырицкийПрп. Серафим СаровскийПрп. Силуан АфонскийПрп. Симеон Новый БогословПрп. Симеон Псково-ПечерскийПрп. Фридесвида ОксфордскаяПрп. авва ДорофейПрпмч. Елизавета РомановаПрпмч. Мария СкобцоваПрпп. Варсонофий Великий и ИоаннПтицыПубликацииПьер Тейяр де ШарденПётр ВяземскийРабиндранат ТагорРазноеРайнер Мария РилькеРасул ГазматовРедьярд КиплингРемаркРене БуалэвРене ЖирарРене МагриттРичард БахРичард ЭкснерРоберт ФростРоберт ФростРоджер ЖелязныРоджер КорнбергРоже Жильбер-ЛеконтРолан БартРоман НосиковРоман СветловРоман ЯкобсонРомен ГариРомен РолланРусская идеяРэй БрэдбериСальвадор ДалиСартрСв. ЖеневьеваСв. Иустин ФилософСв. Косма ЭтолийскийСв. Мефодий ПатарскийСв. праведный Иоанн КронштадтскийСв. пророк ИлияСветлана АлексиевичСветлана БурлакСвт. Афанасий ВеликийСвт. Василий ВеликийСвт. Григорий БогословСвт. Григорий НисскийСвт. Григорий ПаламаСвт. Димитрий РостовскийСвт. Игнатий (Брянчанинов)Свт. Иннокентий ХерсонскийСвт. Иоанн ЗлатоустСвт. Иоанн МаксимовичСвт. Лука Войно-ЯсенецкийСвт. Макарий НевскийСвт. Николай СербскийСвт. Спиридон ТримифунтскийСвт. Тихон ЗадонскийСвт. Тихон Патриарх МосковскийСвт. Феофан ЗатворникСвт. Филарет ДроздовСвщ. Сергей ДурылинСвщмч. Иларион ТроицкийСвщмч. Мефодий КрасноперовСвятитель Григорий ДвоесловСвятитель Серафим СоболевСвященник Анатолий ЖураковскийСвященник Александр ЕльчаниновСвященник Алексий ЯковлевСвященник Василий ФермосСвященник Павел ГумеровСвященник Павел ФлоренскийСвященник Сергей КругловСвященник Сергий КругловСелезнёв ЮрийСемён ФранкСенекаСербияСергей АверинцевСергей БелорусовСергей БочаровСергей ДовлатовСергей ЕсенинСергей КапицаСергей Кара-МурзаСергей КибальникСергей КомаровСергей МарновСергей ПереслегинСергей РахманиновСергей РачинскийСергей РомановскийСергей СавельевСергей СтепановСергей СтратановскийСергей ФудельСергей ХоружийСергей ХудековСергей ХудиевСеченовСигизмунд КржижановскийСитуационистыСказкиСкороговоркиСлавой ЖижекСловарьСовыСократСомерсет МоэмСоня ШаталоваСоссюрСофияСтанислав ЛемСтанислав ЛиСтендальСтефан ЦвейгСтивен ВайнбергСтивен КовиСтишкиСтругацкиеСтэнли МилгрэмСхиархимандрит Виталий СидоренкоСхиархимандрит Гавриил СтародубСхиархимандрит Зосима СокурСхиархимандрит Илий НоздринСхиархимандрит Иона ИгнатенкоСхиигумен Иоанн АлексеевСхиигумен Савва ОстапенкоСхимонах Иосиф ВатопедскийСхимонах Симеон АфонскийСщмч. Киприан КарфагенскийСэмюель ДжонсонСёрен КьеркегорТалмудТамара ФлоренскаяТарас ШевченкоТатибана ХокусиТатьяна ЖуроваТатьяна КасаткинаТатьяна КатюхинаТатьяна ЛифинцеваТатьяна ЧерниговскаяТеодор АдорноТеодор РоззакТереза МагдиТертуллианТимирязевТолкинТомас ГоббсТомас КарлейльТомас Стернз ЭлиотТуве ЯнссонУильям БлейкУильям ВордсвортУильям ЙетсУильям СароянУинстон ЧерчилльУмберто ЭкоУолт УитменУрсула Ле ГуинФ.-Р. де ЛаменнеФазиль ИскандерФаина РаневскаяФедор ГиренокФейербахФернандо ПессоаФидель КастроФихтеФома АквинскийФотинияФранц КафкаФранческо ПетраркаФредерик ПерлзФрейдФридрих НицшеФридрих ШеллингФридрих ШлегельФридрих ЯкобиФрэнсис БэконФрэнсис ФукуямаФёдор ВасилюкФёдор ДостоевскийФёдор СамаринХавьер СубириХанс-Георг ГадамерХристиан МоргенштернХристина ЛибенсонЦветник священноинока ДорофеяЦицеронЧарлз БуковскиЧарльз Перси СноуЧестертонЧюрлёнисШарль ПерроШарль де КостерШарль де ЛиньШекспирШопенгауэрШота РуставелиЭбигайл Ван БеренЭдит СёдергранЭдмунд БёркЭдуард АсадовЭдуард БабаевЭзопЭзра ПаундЭкзюпериЭлеонора РузвельтЭльчин СафарлиЭнгельсЭнди ВейерЭпидемия плоскоумияЭрих ОстерфельдЭрих ФроммЭрленд ЛуЭрнест ХемингуэйЮлиан ТувимЮлия ДрунинаЮморЮнна МорицЮрий БирюковЮрий ГотьеЮрий КаннерЮрий КузнецовЮрий ЛевитанскийЮрий ЛотманЮрий МамлеевЮрий НагибинЮрий НорштейнЮрий ОлешаЮрий ПущаевЮрий ТыняновЮродствоЯкоб БёмеЯков ДрускинЯн ПарандовскийЯн ТвардовскийЯнуш Леон Вишневский
Разделы

Фрагмент беседы с антропологом Рене Жираром (беседует Арнис Ритупс)

- Давайте отойдем от описания интеллектуальных поветрий и философских позиций. Вы можете объяснить нам в простых выражениях, в чем состоит смысл жизни?

- Я христианин. В университетах христиане стали редкостью, но я христианин в традиционном смысле слова.

- И что это значит?

- Это значит, что я верю в возможность искупления в соответствии со Священным Писанием, с Библией, с Новым Заветом.

- И смысл жизни – в том, чтобы искупить грехи?

- Такое описание было бы слишком субъективным. Начать с того, что смысл жизни больше меня, я не верю, что он строится вокруг меня. Но я думаю, что есть некая ситуация человека, включающая в себя моменты, когда нужно сделать определенный выбор, и моя ситуация – традиционно религиозная. Все мои убеждения вполне с ней сочетаются. Сегодня мы, конечно, находимся в других обстоятельствах, в нынешних обстоятельствах мои взгляды крайне необычны, можно даже сказать аномальны.

- Мне казалось, что к христианству вы пришли с интеллектуальной стороны, через рационализацию мифологии…

- Через определенную концепцию мифологии. У слова «рационализация» плохие коннотации.

- Хорошо, пусть так. И такой путь к религии кажется мне похожим на путь, который проделал Клайв Стейплз Льюис. Льюис – актуальный для вас автор?

- Да. Льюиса вообще много читают в США. Он выступает своего рода посредником между англиканской и католической церквями.

Конечно, потому что он пришел к христианству благодаря разговорам с Дж. Р. Р. Толкином, а Толкин был католиком. Сам Льюис объяснял свой интеллектуальный поворот осознанием того, что в христианстве миф стал фактом.

- Я не знал этой формулы. Где он это говорит?

- В автобиографии «Настигнутый радостью». Это интересно, потому что сам он глубоко интересовался мифологией, и вот, придя домой после очередного долгого разговора с Толкином, он вдруг совершенно неожиданно осознает, что в христианстве миф стал фактом. Под «фактом» он имел в виду исторический факт.

Мне это нравится. Видите ли, в мифе присутствует вот этот кризис, хотя кризис есть и в христианстве, но там этот кризис имеет историческое соответствие – гибель иудейского государства под натиском Римской империи. Многие, конечно, будут настаивать, что Иисуса на самом деле не было; но если бы Иисус не был Иисусом, никто бы не стал сомневаться в его существовании, потому что оно подкреплено большим числом исторических свидетельств, чем существование массы персонажей, в реальности которых мы не сомневаемся. В этом смысле формулировка Льюиса очень точна, она полностью согласуется с тем, что я говорю.

- Этой емкой формулой К. С. Льюис описал свой интеллектуальный поворот. Как бы вы описали свой поворот к христианству, если попытаться сделать это столь же кратко?

- В англоязычном мире часто цитируют слова У. Х. Одена. Вы же знаете Одена? В поздние годы Оден часто задавался вопросом о том, что скрепляет общество, и в этой связи у него есть масса формул – вроде этой: «Без цемента крови (обязательно человеческой, обязательно невинной) не выстоит ни одна мирская стена».У него были невероятные формулы. А у меня никакой своей формулы нет.

Я имел в виду не поворот от мифологии к христианству, а ваш личный поворот к христианству.

Это, в общем, одно и то же. Потому что я пережил обращение благодаря своей работе.

- Благодаря вашим собственным работам? То есть это было самообращение?

- (Смеется.) Пожалуй, да. Самообращение. Я как последний человек. Надеюсь, что тем самым я не обратился к вере в самого себя. (Смеется.)

- Вы не могли бы рассказать, по каким причинам христианство является для вас лучшим объяснением мира?

- Потому что… Вы знаете, у меня четкая система взглядов на человеческие отношения. Я рассматриваю конфликт как нечто базовое для человека, и этот конфликт не нужно рассматривать моралистически. Это антропологический факт: человек – животное, для которого характерны соперничество и соревновательность. Я полагаю, что архаическая религия, и прежде всего жертвоприношение, – это средства, которые культура выработала для того, чтобы сделать человеческую жизнь вообще возможной; они находятся у истоков определенной культурной жизни и развития. Мне удалось показать, как это интерпретируется в христианстве: в христианстве вы имеете дело с тем же самым феноменом. Я рассматриваю человеческую жестокость и насилие главным образом как общественный феномен; жестокость принимает форму соперничества, и когда оно достигает своего пароксизма, люди склоняются к тому, чтобы перейти от «войны всех против всех», от общественного беспорядка к позиции «все против одного». Этого одного я называю козлом отпущения – он и становится богом.

- Пока мы не ушли дальше: если жестокость – это в первую очередь социальный феномен, то какова важность соперничества между разными силами, которое идет внутри человека?

- Конечно, мы живем в мире, который сильно отличается от архаического. Тем не менее у нас и по сей день есть козлы отпущения, мы до сих пор ощущаем на себе соперничество и соревновательность, в человеческих отношениях масса самых разных проблем – это и позволяет нам вообразить совсем иной мир, в котором это соперничество будет выливаться в своего рода эпидемии насилия и приводить к созданию козла отпущения. Эпидемии настолько жестокие, причем в мире настолько архаичном, что в результате возникает то, что мы называем богом.

- Означает ли это, что сам бог – это тоже некий продукт?

- В этом смысле да. Это сложная история, потому что… Миметическая теория – теория в основе своей атеистическая, хотя большинство людей так не думают. Это научная теория, теория, основанная на подражании. Но имеют ли сами феномены какую-то другую значимость, станут ли они в итоге значимыми в религиозной картине мира – об этом нельзя спрашивать на этом уровне, потому что на этом уровне моя теория имеет чисто научный характер. Я полагаю, что евангелия говорят о том же самом, только в них мы получаем не взгляд толпы на эти феномены, а взгляд инакомыслящего меньшинства. Есть прямая связь – и вот это в евангелиях новое – между евангелиями и архаической религией. Евангелия рассказывают не только о том, что произошло с Христом, но и о том, что произошло с архаическими религиями на этом пространстве, следовательно, они реабилитируют всех козлов отпущения прошлого. Поэтому с антропологической точки зрения я смотрю на евангелия как на демистифицирующую силу – видите, что я имею в виду? Это сила, раскрывающая сущность архаической религии, то есть и в самом деле сила демистификации и деконструкции.

- Как эти два уровня – научное описание архаической религии и евангелия – относятся к вам лично?

- Они соотнесены исторически. В евангелиях Христос все время говорит о своем часе, своем моменте; они захвачены историческим временем. То есть можно сказать, что есть несколько типов человечества. Есть архаическое человечество, которое живет жертвоприношением, и есть современное человечество, которое избавляется от жертвоприношения, но которое должно постараться понять, почему у прежнего человечества это жертвоприношение имело место. Это проблема, к которой современная антропология отнеслась, на мой взгляд, глупо, заявив, что жертвоприношение – это чуть ли не предрассудок, отрицая за ним всякую функциональную ценность. В соответствии с современными воззрениями можно даже сказать, что жертвоприношение – это чистое воображение, прихоть, каприз, это не может быть правдой. Жертвоприношение – это человеческая институция, которой у нас больше нет, потому что мы находимся по другую сторону уничтожившего ее христианского нарратива: он раскрыл ее ложность, он раскрыл, что жертва не виновна, поэтому нельзя переносить на нее собственный гнев. Полагаю, в этом и есть сущность жертвоприношения: это стратегия, направленная против насилия. Оно дает тебе еще одну жертву, но эта жертва спасает других жертв – тех, кого общество рассматривает в качестве более ценных.

- Расскажите, пожалуйста, как ваше открытие, указавшее на вещи, которые, как вы говорите, оставались скрытыми со времен основания мира, соотносится с откровением Христа?

Откровение Христа, если хотите, всегда прочитывается в теологических терминах, но даже теологов должно беспокоить то, что за этим не стоит никакой антропологии, а если и стоит, то это греческая антропология, которую они позаимствовали у греческих философов. Но греческие философы ничего не знали о жертве. Я же утверждаю, что за этим должна стоять реальная антропология и что начинаться она должна с архаической религии. Атеисты правы, когда говорят, что христианство – это миф, потому что оно сильно напоминает архаическую религию. С этим нужно бороться. Это возможно, но чтобы это сделать, нужно объяснить жертвоприношение, а мы его даже не осознаем. Другими словами, христианство можно возродить в качестве самого современного видения мира, а не в качестве чего-то абсолютно устаревшего, как его теперь принято воспринимать.

- Но разве ваше открытие не было сделано задолго до вас – уже в Новом Завете?

- Ну конечно. Взять даже козла отпущения: вы скажете, что в Новом Завете его нет, но я вам скажу, что там есть его усовершенствованный эквивалент – агнец божий. Его невинность выражена гораздо лучше, а вульгарность козла изъята. Что означает агнец божий, отправленный на заклание ради спасения мира? Задайте этот вопрос, и вы увидите, что единственная возможная интерпретация – это то, что я говорю: агнец божий идет на заклание, чтобы обнажить в корне неверную систему жертвоприношения.

- Кто помог вам открыть эту истину?

- С антропологической точки зрения моим прямым предшественником был Дюркгейм. Это он сказал: общество и религия – это одно и то же. Думаю, все его неправильно поняли: люди религиозные решили, что Дюркгейм сводит религию к обществу, тогда как американские социологи заявили, что он сводит общество к религии. А он не делал ни того, ни другого; он просто понял, что загадка архаической религии и загадка общества – это одна и та же загадка. Другими словами, он утверждает, что архаическая религия бесконечно важнее, чем думает антропология. То есть меня можно назвать радикальным последователем Дюркгейма.

- Расскажите, пожалуйста, какие жизненные факторы привели вас к этому открытию.

- Если говорить о моем личном опыте, то он связан с дилеммой, которую ставит перед тобой миметическое соперничество. В какой-то момент ты понимаешь, что человеческое общество работает не слишком хорошо, но в то же время осознаешь, что оно вообще не должно работать, потому что миметическое соперничество – процесс нескончаемый, и все должно становиться только хуже и хуже. Видите ли, моя антропология не является уже гуманистической, она основана на теории эволюции. В теории эволюции речь идет о животном сообществе с четкими схемами доминирования. Откуда у них вообще эти схемы доминирования? Они появились, потому что у них уже было миметическое соперничество: два самца воюют за одну и ту же самку или за одну и ту же территорию, но довольно быстро один из них соображает, что он слабее, и сдается – над ним этот второй и устанавливает доминирование. Схемы доминирования можно назвать смягченной формой рабства, но они работают! Почему же они не работают у человека? Потому что человек никогда не сдается, соперничество сидит в нем настолько глубоко, что он никогда не сдастся, в силу чего кризисы миметического соперничества приобрели такую интенсивность, что достигли точки, в которой появился козел отпущения. Возник новый тип общества, чисто человеческий, с огромным потенциалом для обучения. Почему? Потому что схема с козлом отпущения примиряет сообщество: у тебя теперь не много врагов, а всего один, ты уничтожаешь врага, и наступает мир. Но мир этот никогда не длится долго. Что в такой ситуации делать этому умному зверю, человеку? Думаю, что первая человеческая инициатива была в том, чтобы заявить: давайте снова это сделаем, давайте убьем еще каких-нибудь жертв. Если мы сделаем это намеренно, это должно сработать. Это мы и называем ритуальным жертвоприношением.

- Но эта идея не древнее, чем идея греческих софистов о том, что религия является изобретением нескольких мудрых людей.

- Но это изобретение работает…

- Но вы согласны, что это изобретение?

- На этой стадии – да. Я не рассматриваю религию как человеческое изобретение в глобальном смысле; и быть может, даже человеческое изобретение можно заново воспринять на другом уровне и наделить его значимостью, которая станет в итоге религиозной.

- Но в том, как вы описываете плавный переход от животных сообществ к человеческим, переход, который не имеет никаких серьезных разрывов, помимо того, что в людях соперничество проявлено сильнее…

- Так и должно быть, потому что процесс гуманизации осуществляется очень и очень небыстро. С интеллектуальной точки зрения он характеризуется главным образом увеличением объема головного мозга, что приносит с собой усиление умственных способностей, но в то же время и рост насилия, создавая таким образом систему более эффективную, но в то же время систему, в которой нельзя жить, не придумав какого-то средства, позволяющего справляться с насилием; и таким средством является жертвоприношение.

- То есть люди являются жестокими от природы?

- Отношения между людьми сопряжены с насилием, поэтому можно сказать, что люди жестоки.

- Но что можно сказать о человеке как таковом?

- Человека как такового не существует.

- Значит, люди существуют только внутри отношений…

- Только внутри отношений.

- Вы когда-нибудь разговариваете сами с собой?

- Да. Но послушайте, мы же живем в мире, который очень сильно отличается от того, что мы здесь обсуждаем. Мы должны проводить различие между первобытным человеком и человеком гуманизированным. Если вы ищете первую человеческую черту, то это будет постоянно воспроизводящееся коллективное насилие против отдельного человека.

- Это первый человеческий акт?

- Думаю, что да.

- То есть если обратиться к библейской истории, то первым человеческим поступком будет убийство Авеля?

- Совершенно верно.

- А вовсе не поедание яблока?

- Главы 3 и 4 Книги Бытия – история одновременно невероятно мощная и чрезвычайно умная, но я не фундаменталист. Поедание яблока, если внимательно его проанализировать, это миметическое желание; сама идея съесть яблоко внушена Еве змеем, и только потом Ева внушает эту идею Адаму. Когда с ними начинает разбираться Бог, вся эта цепь опять воспроизводится, только в обратном порядке. Но в любом случае присутствие миметического желания тут очевидно. После этого по-настоящему серьезная проблема возникает со смертью Авеля. Если внимательно прочитать историю Каина и Авеля, можно увидеть, что там подразумевается коллективное убийство. Каин – это не отдельный человек, там явно имеется в виду какой-то клан, племя или что-то такое. Я убил своего брата, и теперь каждый может убить меня. Каин бы не смог этого сказать, если бы он был там один.

- Вы сказали, что вот эта идея о том, что люди существуют только в отношениях с другими людьми, описывает лишь одну стадию, стадию гуманизации…

- Нет, это не так, но на том уровне упрощения, на котором мы пребываем в этом разговоре…

- Давайте усложним разговор. На какой стадии появляется способность разговаривать с самим собой?

- Этого я не знаю.

- Но, может быть, вы сможете вспомнить собственный опыт.

- Но мой собственный опыт захвачен обществом, которое я не создавал, в силу чего мой личный случай особого интереса не представляет.

- Получается, что каждый из нас – всего лишь аппендикс в огромном теле, которое мы называем обществом?

- Нет, не обязательно. Индивид приобретает все большую значимость, порой даже ложную значимость – как в определенных формах современного эгоизма, но все-таки в ходе человеческого развития он приобретает и реальную значимость вкупе с реальной свободой. Но я не могу составить какую-либо точную карту этого процесса, я и не пытаюсь этого делать.

- Священно ли насилие?

- У первобытного человека насилие было источником священного. Иными словами, именно опыт насилия интерпретировался как нечто сверхъестественное, потому что когда люди спасаются через опыт коллективного насилия, они не могут думать, что они сами совершили насилие – им приходится придумывать какую-то стоящую над ними силу; это и есть начало религии. Началом религии может быть только интерпретация какого-то опыта, не являющегося полностью вымышленным, но уже освобожденного от насилия: это создает возможность для мышления, для действия, для каких-то новых маневров против насилия. Это и есть начало культуры.

- А может быть так, что культура начинается, скажем, с навыка удержания мочи? Человек появляется тогда, когда он перестает отправлять свои естественные надобности непосредственно в тот момент, когда ему этого захочется.

- Если они научились удерживать мочу, как вы говорите, то для этого должна была быть какая-то причина, и эта причина должна быть как-то связана с ближними, с обществом и так далее. Этот навык укрепился благодаря Другому, в каком-то смысле из почтительности к другим. Это форма социальности, несомненно.

- Но нет ли какой-то более базовой вещи?

- Более базовой? Должна быть общественная сила, принуждающая тебя к этому поведению; всегда будут какие-то другие люди, которые не дадут тебе напрыгнуть на жену соседа и так далее.

- Если насилие – источник священного для древних обществ, то давайте попробуем приблизиться к современности. Есть мнение, что убийства, насилие – единственный подлинный опыт, который еще можно пережить в современном искусственном мире, и что убийца – последний художник, который может прикоснуться к реальному.

- Мне это не интересно. Я не эстет насилия. Вы знаете, есть два типа людей – одни думают, что я пацифист, что я против насилия, но когда я только начал рассуждать на эти темы, было больше других людей – тех, которые думали, что я эстетизирую насилие. Когда я начал заниматься Шекспиром и доелизаветинским театром, мне говорили: ах вот вы, значит, какой! И мне все время приходилось объяснять, что нет, меня не интересует насилие, оно не приносит мне никакого удовольствия, но в то же время я и не пацифист. Мне кажется, у меня совершенно обычное отношение к насилию.

- Помогла ли вам ваша теория насилия в том, чтобы стать менее жестоким человеком?

- Не уверен. Мне кажется, менее жестоким становишься просто с возрастом.

- Но если эта теория не помогает вам стать менее жестоким, какой в ней вообще смысл?

- Как бы то ни было, я сам никогда не жил среди насилия и жестокости. Но если во мне самом эта жестокость есть, то это чисто психологическая вещь, и это совсем не то, о чем мы с вами сейчас рассуждаем. Но я же не философ, я антрополог, мне интересны культура и религия, мне интересно объяснять конкретные вещи. Я ко всему подхожу со стороны интеллекта – я верю, что есть истинные теории и ложные теории, и я всегда защищаю свою.

- Но я все равно не могу понять, почему нельзя предположить, что источником насилия является не культура или общество, а…

- А индивид. Конечно, должен быть какой-то аспект, в котором индивид…

- Потому что когда вы говорили о себе, вы имели в виду насилие на психологическом уровне.

- Да. Ревность и прочее. Я начинал с анализа романов и только потом перешел к обществу и вопросам его происхождения. C моей точки зрения, великие романы действительно посвящены миметическому желанию. В моей первой книге, «Ложь романтизма и правда романа», я разбирал романы Сервантеса, Стендаля, Флобера, Достоевского и Пруста – с их помощью я и обнаружил механизм миметического желания.

- В одной из ваших работ я нашел утверждение о том, что философия исчерпала свои ресурсы. Что вы имеете в виду?

- Современная философия начинается с Декарта – с этим даже Хайдеггер согласен. Она начинается с эго, и проблема с этим эго состоит в том, что вся современная философия, кроме разве что некоторых работ Гегеля, недооценивает человеческие отношения.

- Но, может быть, любая подлинная интроспекция должна приходить к тому, что в нас есть некий уровень, не зависимый от человеческих отношений?

- Да, несомненно, но это довольно безобидный уровень, он не заставит меня убивать ближних своих.

- Можно ли сказать, что механизм козла отпущения действует и в современном обществе?

- Да, но в очень ослабленной форме. Невозможно просто равнодушно отвернуться от современного мира, в котором мы контролируем козлов отпущения, осознаем факт их присутствия – по крайней мере, коллективных. С козлами отпущения до сих пор связана какая-то тайна, потому что сами вы никогда не поймаете себя на том, что у вас есть козел отпущения, и я себя на этом не поймаю, но при этом все мы говорим, что мир полон козлов отпущения. Другими словами, козлы отпущения – это не субъективный опыт, это часть того, что Фрейд называл бессознательным; это, вероятно, и было первым элементом бессознательного. Принадлежать к какой-то нации – значит в определенном смысле разделять ее представления о козлах отпущения или, как говорят французы, наследственных врагах. (Смеется.) Если у тебя нет того же наследственного врага, что у твоей страны, значит ты к ней не принадлежишь. И наличие больших проблем у всей этой национальной системы подтверждается как раз тем, что люди начинают отрицать традиционных козлов отпущения, за счет которых эта страна сохраняла единство. Но в то же время и хорошо, что люди начинают с этим бороться.

- То есть в идеальном обществе будущего уже не будет наций?

- Там не будет козлов отпущения.

- Но вы же только что сказали, что нации не могут существовать без козлов отпущения.

- В мире, каким мы его сейчас знаем, нации устроены так, что они действительно не могут существовать без козлов отпущения.

- В чем главная разница между Иисусом и Махатмой Ганди или Мартином Лютером Кингом?

- Махатма Ганди был пацифист, замечательный человек, у которого были определенные представления о том, как он может помочь своей стране обрести независимость без насилия и кровопролития. И это вызывает восхищение. Полагаю, что Иисус стоит вне всего этого – он основатель религиозной традиции, причем куда более мощной, чем любая философия ненасилия…

- Но Ганди же тоже принадлежал к определенной религиозной традиции.

- Да, для него это было важно, но его отношение к этой традиции было таким же, как у любого современного религиозного гуманиста, если можно так выразиться.

- То есть главная разница состоит в том, что религиозность Иисуса была глубже религиозности Ганди?

- На основании евангелий мы не можем рассуждать об Иисусе как исторической фигуре с той же степенью достоверности, с какой мы можем рассуждать о Ганди. Если бы мне нужно было написать биографию Иисуса, она, скорее всего, получилась бы насквозь фальшивой, потому что мы ничего не знаем об Иисусе как о человеке. Мы видим, что евангелия имели такое почти не представимое для нас влияние на историю, что, быть может, они свидетельствуют о чем-то находящемся далеко за нашими пределами и о религиозной истине, о которой нам не дано судить, потому что она судит нас.

- В чем смысл распятия Христа?

- Если вы вчитаетесь в рассказ о распятии, вы увидите, что это миметический феномен. Скажем, даже те два вора, которых распяли вместе с Христом, проклинают и оскорбляют его. Почему? Потому что так поступает толпа. Ты распят, но тебе хочется верить, что ты по-прежнему часть этой толпы. Но что делает Пилат? Он боится толпы, он боится восстания, потому что если оно произойдет, ему достанется от начальников. Ему хочется этого избежать. В итоге они все подражают друг другу – так и возникает тот тип феномена, о котором мы только что с вами говорили. Если вы посмотрите на миф об Эдипе, он вам расскажет, что Эдип виноват, – в этом мифе не говорится, что фивяне, подражая друг другу, ополчились всей толпой на Эдипа или какого-то другого человека. Тогда как евангелия сообщают вам истину, они рассказывают о миметическом явлении, за Иисусом никакой вины нет. Евангелия сообщают правду об этом событии, рассказывают о феномене козла отпущения. Это научный подход.

- То есть смысл распятия в том, что оно сообщает научную истину?

- Один из смыслов, антропологический. Если ты христианин, ты веришь в то, что Иисус принял смерть ради всего человечества, во искупление человеческих грехов. Об этом можно говорить по-разному.

- Конечно, об этом можно говорить по-разному, но вы всегда довольно резко выступали против традиционных интерпретаций.

- Нет-нет, я выступал только против определенного типа словоупотребления. Но в чем-то я пересмотрел свои взгляды. Сейчас смысл распятия для меня состоит в том, что это искупление, и все.

- Но как оно работает?

- Мы не можем сказать, как оно работает, но нам известны определенные черты распятия, человеческие черты. Скажем, оно дает мне возможность читать и понимать миф об Эдипе.

- Христос помогает вам понять Эдипа?

- Если под Эдипа подложить страсти, то можно понять, почему в Византии и в Средние века люди продолжали читать и ставить «Царя Эдипа». Вы знаете, как его ставили? Как Эдиповы страсти. И они были правы. Они понимали, что Эдип был невинной жертвой, они не могли создать по этому поводу теорию, но они понимали истину. Они понимали, что он совершенно не виновен ни в каком инцесте – это же какая-то безумная история, серьезно отнестись к которой может только современный человек да поклонники Фрейда; они понимали, что это просто обвинение, это то, в чем толпы всегда обвиняют своих жертв. Это и по сей день самое стандартное обвинение. По-английски вы говорите mother-fucker. К чему это отсылает? К инцесту, к любовной связи с матерью. Это базовое оскорбление. Каждый раз, когда вы становитесь частью толпы, вы воспроизводите миф об Эдипе, вы слетаете с катушек, напиваетесь, начинаете крушить все вокруг и причинять боль окружающим.

- Какую роль в жизни играет смерть?

- Роль, которую играет смерть, относится к смерти, а не к жизни. (Смеется.)

- Давайте я переформулирую вопрос: какую роль в жизни играет смерть кого-то другого?

- Смерть других учит нас тому, что и мы когда-нибудь умрем, что само по себе довольно важно.

- В чем важность этого знания?

- Любая жизнь проживается под знаком смерти, вы прекрасно об этом знаете. Так уж мы устроены. Это во многом определяет наше поведение. Кто-то осознает это лучше, кто-то хуже, разные люди сосредотачиваются на разных аспектах жизни, но я очень сомневаюсь, что есть много людей, в жизни которых смерть не играла бы огромной роли.

- Старое определение человека сводилось к тому, что это рациональное смертное существо, существо, которое мыслит и которое в какой-то момент умрет. Есть ли еще что-то, что было бы важнее этих двух черт?

- Есть люди настолько амбициозные, что все их существо оказывается подчиненным этим амбициям – деньги, власть, истина.

- Может, они просто идиоты.

- Не обязательно идиоты. Хайдеггер думал не о смерти, а о том, что ему делать с бытием. Может, он и был идиотом, но по меркам этого мира его идиотом не назовешь. (Смеется)

- Но если он не понимал того, что понимаете вы, то приходится признать, что по сравнению с вами он был тупой.

- Не обязательно. Меня в Хайдеггере интересует то, что он писал о досократиках, о роли насилия у досократиков, – вы понимаете, о чем я говорю: «Война – отец всех, царь всех: одних она объявляет богами, других – людьми, одних творит рабами, других – свободными». Для меня это и есть определение. Хайдеггер говорит, что он делает шаг назад, к досократикам, а я говорю, что нужно сделать еще один шаг назад – к мифологии. Тогда станет понятно, что Гераклит куда лучше нас понимал, что такое архаическая религия. Здесь он именно о ней и говорит, потому что «война – отец и царь всех вещей» – это и есть мое определение жертвоприношения и культуры.

- Когда вы сказали, что первым отчетливо человеческим поступком было убийство Авеля…

- Нет, я сказал, что первым отчетливо человеческим поступком было ритуальное жертвоприношение. Поиск жертвы это религиозный акт. Это очень важно – это не какое-то безумное насилие. Напротив, это насилие против насилия.

- Хорошо, если ритуальное убийство было первым отчетливо человеческим актом, то что бы вы назвали первой отчетливо человеческой мыслью?

- Надо подумать… Вероятно, это было бы благоговение перед священным, некое религиозное чувство. То, что греки называют катарсисом. Основная религиозная вещь в архаическом обществе – это катарсис, то есть очищение. Очищение чем? Рождением, жертвой. Жертва помогает обуздать насилие, она обеспечивает мир.

- О чем бы вам хотелось подумать непосредственно перед смертью?

- Никогда об этом не задумывался, но, вероятно, о семье, о людях, которых я больше всего люблю. Или о Боге. Или о том и о другом сразу.

Из интервью «Покой убийством»

11
ноября
2019

...я всегда их спрашиваю: почему же вы не доверяете своим инстинктам? А не доверяют они, потому что думают, что быть интеллектуалом – значит идти против всех своих инстинктов, и вот с этого я как раз и начинаю: неужели вы не понимаете, что это опасно? Потому что если вы отказываетесь от нормального для себя поведения, у вас должна быть веская причина. Вы знаете достаточно о мире и философии со времен Декарта, чтобы понимать, что мир уже рассматривали как идеалистическую выдумку и что после Ницше эта идеалистическая выдумка обернулась нигилистической. Неужели не ясно, что нужно быть готовым поставить все это под вопрос? Нужно понимать, что вы живете в мире, где все время приходится выбирать, просто чаще всего в момент выбора вы не осознаете, что делаете выбор, потому что в интеллектуальных кругах, в академической среде все уже делают этот выбор – по крайней мере, люди, которыми вы восхищаетесь.

По сути своей я реалист. Это значит, что я не думаю, что важно исключительно означающее, что я не пользуюсь языком деконструкторов, с которыми я провел немалую часть своей жизни, это значит, что я верю в то, что означаемое и референт важнее означающего.

Я рассматриваю человеческую жестокость и насилие главным образом как общественный феномен; жестокость принимает форму соперничества, и когда оно достигает своего пароксизма, люди склоняются к тому, чтобы перейти от «войны всех против всех», от общественного беспорядка к позиции «все против одного». Этого одного я называю козлом отпущения – он и становится богом.

Рене Жирар

(Покой убийством. С антропологом Рене Жираром беседует Арнис Ритупс)

11
ноября
2019

 Фрагменты из «МИФ ЛИ ЕВАНГЕЛИЕ?»

Событие Распятия не имеет параллелей, равно как и то, что его жертва – Сын Божий, но в остальном это событие человеческой истории. Анализ этого события, исследующий антропологические аспекты Страстей, которые мы не можем игнорировать, если всерьез принимаем догмат о воплощении Бога в человеческом теле, не только обнаруживает ложность скептической позиции, занятой современной антропологией в отношении человеческой природы, но и полностью дискредитирует представление о мифологических основаниях христианства. Мифы народов мира не дают никакого ключа для истолкования евангельского текста; наоборот – евангелия дают нам ключ к пониманию мифов.

Конечно, Иисус сравнивает собственную историю с некоторыми другими, когда говорит, что его смерть будет как смерть пророков: «…да взыщется от рода сего кровь всех пророков, пролитая от создания мира, от крови Авеля до крови Захарии» (Лука, 11:50-51). Но следует спросить: что в действительности означают эти слова? В рассказе о страданиях раба в книге Исайи (52- 53), чья смерть поразительным образом напоминает Страсти, мы видим толпу, объединившуюся против своей одинокой жертвы, – и точно такие же толпы выступают против Иеремии, Иова, рассказчика покаянных псалмов и т.д. Иосифа в «Книге Бытия» изгоняет толпа завидующих ему братьев. Эти эпизоды имеют одну и ту же структуру «все против одного».

Поскольку Иоанн Креститель – пророк, можно ожидать, что и его гибель будет похожа на гибель его предшественников; и действительно, Иоанн умирает, потому что гости царя Ирода превращаются в толпу убийц. Сам же Ирод склонен сохранить Иоанну жизнь, подобно Пилату, склонному сохранить жизнь Иисусу, но лидеры, у которых нет духу противостоять толпе гонителей, вынуждены присоединиться к ней, что и происходит как с Иродом, так и с Пилатом. В древности самым миметическим из всех искусств считался ритуальный танец, сплачивающий участников жертвоприношения против ожидающей смерти жертвы. Всеобщая вражда по отношению к Иоанну возникает как результат танца Саломеи, организованного Иродиадой именно с целью добиться этого, ожидаемого, результата.

Танец Саломеи не имеет аналога в Страстях, но миметическое или имитативное измерение здесь все же есть. Толпа, выступающая против Иисуса – это та же самая толпа, которая с восторгом приветствовала его в Иерусалиме несколькими днями ранее. Такая неожиданная инверсия типична для нестабильных толп: речь идет не о глубоко укорененной ненависти к жертве, а о волне заразительного насилия.

Красноречивой иллюстрацией миметической заразительности служит рассказ о св. Петре. Окруженный людьми, враждебно настроенными к Иисусу, он имитирует их враждебность. Подобно Пилату и Ироду, он в конечном счете подчиняется той же миметической силе. Даже разбойники, распятые вместе с Иисусом, покоряются ей и чувствуют необходимость присоединиться к толпе. И все же, я думаю, Евангелия не пытаются заклеймить ни Петра, ни разбойников, ни толпу в целом, ни еврейский народ, но вместо этого выставляют напоказ чудовищную силу миметического заражения – откровение, проливающее свет на всю цепь убийств, тянущуюся от Страстей вглубь веков, до самого «основания мира». Авторы Евангелий имели весьма вескую причину постоянно ссылаться на эти убийства, и это касается двух принципиально важных и при этом странным образом игнорируемых слов – «скандалон» и Сатана.

Традиционный английский перевод «камень преткновения» (stumbling block) значительно превосходит робкие современные переводы, поскольку греческое слово «скандалон» обозначает некое неминуемое препятствие, которое почему-то становится более притягательным (и одновременно отталкивающим) всякий раз, когда мы натыкаемся на него. Когда Иисус в первый раз предсказывает свою насильственную смерть (Матфей, 16:21-23), его заявление ужасает апостола Петра, который пытается внушить учителю мирское, честолюбивое желание («будь милостив к Себе, Господи!»): вместо того чтобы подражать Иисусу, Петр хочет, чтобы Иисус подражал ему. Если каждый из двух друзей подражает желанию другого, они оба начинают желать один и тот же предмет. А если они не могут разделить этот предмет, то начинают соперничать за него, становясь друг для друга одновременно моделью и препятствием. Конкурирующие желания взаимно усиливают друг друга, что ведет к эскалации миметического соперничества; восхищение сменяется негодованием, завистью, ревностью, ненавистью и, в конечном итоге, насилием и местью. Начни Иисус подражать желанию Петра, они оба стали бы соперничать за лидерство в политизированном «движении сторонников Иисуса». Чувствуя такую опасность, Иисус резко обрывает Петра: «Отойди от Меня, сатана! ты Мне соблазн [скандалон]!»

Чем больше наши модели препятствуют нашим желаниям, тем более привлекательными они становятся в качестве моделей. Соблазн (скандал) может иметь сексуальный характер, но с таким же успехом он может касаться честолюбивых устремлений. Его следует определять не в терминах его объектов, а в терминах модели/препятствия, вызывающего его эскалацию: миметическое соперничество является движущей силой человеческого конфликта, ведущего к физическому насилию и страданию. Упустив из виду проблему миметического соперничества, мы можем ошибочно принять предписания Иисуса за некую социальную утопию. Но истина состоит в том, что скандалы представляют собой опасность, которой нужно избегать любыми средствами. И в первую очередь нам следует уступать оспариваемый предмет нашим соперникам в борьбе за него и соглашаться с их самыми оскорбительными требованиями: мы должны «обратить другую щеку» своему обидчику.

Выбирая в качестве модели для подражания Иисуса, мы одновременно выбираем его собственную модель – Бога Отца. Не присваивая себе никаких желаний, Иисус провозглашает возможность освободиться от соблазна. Но если мы выбираем собственнические модели, мы обрекаем себя на бесконечные соблазны, ибо нашей подлинной моделью становится Сатана. Искуситель, предлагающий нам желания, более всего способные породить соперничество, Сатана мешает нам завладеть предметом, желать который он нас одновременно побуждает. Он превращается в «дьяволов» (еще одно слово, обозначающее модель/препятствие миметического соперничества). Сатана – это персонифицированный скандалон, что ясно формулирует Иисус в своем упреке Петру.

Поскольку большая часть человечества не следует примеру Иисуса, соблазны (scandals) оказываются неизбежными, и их распространение ставит под угрозу выживание человеческого рода – ведь никакое общество не в силах противостоять чудовищной силе растущего миметического желания. И все же, хотя многие общества гибнут, на их месте удается возникнуть новым, а ряд уже существующих обществ находит пути для выживания или регенерации. Должна быть какая-то противодействующая сила – пусть недостаточно мощная, чтобы остановить соблазны раз и навсегда, но способная, тем не менее, смягчить их воздействие и удержать под контролем.

Такой силой является, я полагаю, мифологический козел отпущения – жертва, которую описывают мифы. По мере того как скандалы растут и ширятся, люди оказываются настолько одержимы своими соперниками, что теряют из виду предмет борьбы и концентрируют все свое внимание и весь свой гнев друг на друге. И поскольку заимствование объекта чужого желания уступает место заимствованию ненависти конкурента в борьбе за этот объект, мимесис обладания уступает место мимесису антагонизма. Все большее количество людей ополчаются против все меньшего количества врагов, пока наконец это количество не сводится к одному-единственному. Все верят в виновность этой последней жертвы и обращают против нее всю свою ненависть – и поскольку эта жертва теперь одинока и беспомощна, можно преследовать ее, не опасаясь ответного насилия с ее стороны. В результате ни у кого из членов этого сообщества не остается врагов. Скандалы прекращаются, и вновь устанавливается мир – до поры до времени.

Защитой обществу от порождаемого соблазнами, ничем не ограниченного насилия служит миметическая коалиция против одинокой жертвы, ведущая к насилию лимитированному. Насильственная смерть Иисуса является, с человеческой точки зрения, примером этого странного процесса. Еще до его начала Иисус предупреждает своих учеников (в особенности Петра), что они «соблазнятся» о нем[1] (Марк 14:27). Тем самым он дает понять, что миметическая сила, приводящая в действие механизм насилия всех-над-одним – та же, что подталкивает людей к миметическому соперничеству. Поскольку распятие предотвращает мятеж и рассеивает толпу, оно служит примером катарсического жертвоприношения. В Евангелии приводится одна замечательная деталь, демонстрирующая катарсический результаат миметического убийства – и позволяет нам установить различие между ним и тем результатом, который имеет распятие Христа.

В конце своего рассказа о распятии Лука пишет: «И сделались в тот день Пилат и Ирод друзьями между собою, ибо прежде были во вражде друг с другом» (23:12). Это примирение внешне напоминает единение христиан в их вере – ведь оно тоже происходит от смерти Христа, – и все же оно не имеет ничего общего с этим последним. Это лишь катарсический эффект – результат миметической эпидемии.

Гонители Христа не сознают, что они миметически воздействуют друг на друга. Их неведение не снимает с них ответственности за содеянное, но смягчает ее: «Отче! прости им, ибо не знают, что делают», - восклицает Иисус (Лука 23:34). Сходная формулировка в Деяниях апостолов (3:17) показывает, что эти слова нужно понимать буквально. По словам Петра, поведение толпы и ее лидеров объясняется их неведением. Его личный опыт овладевающего толпой миметического принуждения не позволяет ему считать себя невосприимчивым к заразе виктимизации.

Роль сатаны как персонификации соблазнов помогает нам понять миметическую концепцию евангелий. Ответом на вопрос: «как может сатана изгонять сатану?» (Марк 3:23) ответом служит: посредством единодушного избрания жертвы.

С одной стороны, сатана – зачинщик соблазна, сила, дезинтегрирующая общество; с другой стороны, он есть разрешение соблазна посредством единодушной виктимизации. Этот трюк, благодаря которому источник зла оборачивается противоядием от него, позволяет князю мира сего спасать свое царство в минуту крайней опасности, когда существование этого царства висит на волоске из-за посеянного им самим раздора. Будучи одновременно и принципом беспорядка, и принципом порядка, сатана находится буквально в раздоре с самим собой.

Знаменитая сцена убийства Иоанна Предтечи приводится – и Марком и Матфеем – как ретроспекция. Начав с рассказа о том, как царь Ирод жадно цепляется за слухи о воскресении Иоанна, и только после этого переходя к его смерти, Марк и Матфей показывают источник маниакальной уверенности Ирода в том, что он сыграл решающую роль в этом убийстве. Евангелисты дают краткий, но весьма ценный отчет о зарождении мифа, об упорядочивающей власти насилия, его способности учреждать культуру. Вера Ирода, безусловно, рудиментарна, но тот факт, что она упоминается в двух евангелиях, на мой взгляд, доказывает евангельское происхождение теории, усматривающей корни мифологии в миметической виктимизации.

Современные христиане часто испытывают дискомфорт из-за этого ложного воскресения, которое так напоминает настоящее, но у Марка и Матфея оно не вызывает никакого замешательства. Вместо того чтобы приглушить сходство между ними, они, наоборот, привлекают к нему наше внимание – примерно так же, как это делает Лука, когда он привлекает наше внимание к сходству между единением христиан и порочным союзом Ирода и Пилата в результате смерти Христа. Евангелисты видят нечто очень простое и фундаментальное – то, что и нам следует увидеть. Как только мы признаем сходство между насилием в Библии и в мифах, мы можем понять и разницу между ними: насколько радикально отличается реакция на насилие, описанная в Библии, от реакции, описанной в мифах.

Начиная с истории Каина и Авеля Библия заявляет о невиновности мифических жертв и вине их гонителей. Живя в эпоху широкого распространения евангельского учения, мы находим это естественным и не задумываемся над тем, что классические мифы утверждают обратное: в них гонители всегда имеют веские основания для преследования своих жертв. Дионисийские мифы даже самое жестокое линчевание считают легитимным. Пенфей был растерзан своей матерью и ее сестрами, поскольку его неуважение к богу Дионису было достаточно серьезной виной, чтобы оправдать его смерть. Эдип также заслужил свою участь. Согласно мифу, он действительно убил своего отца и женился на матери и поэтому действительно нес ответственность за эпидемию чумы, поразившую Фивы. Его изгнание – не просто дозволенный акт, это религиозный долг.

Даже если они не совершали никаких преступлений, для смерти мифических жертв всегда есть достаточное основание, и их невиновность не делает эту смерть менее легитимной. В ведическом мифе о Пуруше, например, не упоминаются никакие его прегрешения – и тем не менее его разрывание на части является благим деянием. Части тела Пурушы нужны, чтобы создать из них три великие касты – фундамент индийского общества. В мифе насильственная смерть всегда оправдана.

Если насилие мифов имеет чисто миметический характер – если оно подобно Страстям, как говорит Иисус, – то все эти оправдания ложны. Но, постоянно переворачивая соотношение невинности и вины, мифы не могут быть полной фикцией. Конечно, они лгут, но это специфическая форма лжи, вызванная миметической заразительностью – ложное оправдание, которое миметически распространяется среди взбудораженного человеческого сообщества в кульминационный момент, когда оно ополчается против одного-единственного козла отпущения, чья смерть воссоединяет это сообщество.

* * *

Мы постоянно слышим сегодня, что каждый текст и каждое событие допускает бесконечное количество интерпретаций, более или менее эквивалентных. Миметическая виктимизация показывает абсурдность этой точки зрения. Существуют только две возможные реакции на миметическую эпидемию, и между ними есть огромная разница: мы либо поддаемся ей и присоединяемся к толпе гонителей, либо сопротивляемся и отказываемся присоединиться. Первый путь – это путь коллективного самообмана, который мы называем мифологией. Второй путь – это дорога истины, которой следует Библия.

Вместо того чтобы возлагать вину за виктимизацию на жертвы, евангелия возлагают ее на гонителей. Библия раскрывает то, что систематически утаивают мифы.

Разница между ними вовсе не является «моралистической» (как полагал Ницше), как не является она предметом субъективного выбора; это вопрос истины. Когда Библия и евангелия требуют пощадить жертвы, они делают это не просто из «жалости». Они разрушают иллюзию единодушной виктимизации, которую основополагающие мифы используют в качестве механизма разрешения конфликта и примирения членов сообщества.

Когда мы рассматриваем мифы в свете Евангелия, становятся понятными даже их самые загадочные детали. Возьмем, к примеру, всевозможные физические отклонения и недостатки, которыми часто отмечены мифологические герои. Эдип хромает, как и многие другие герои и божества. Среди них есть одноногие, однорукие, одноглазые, слепые, горбатые и т. д. Некоторые отличаются непомерно высоким или, наоборот, низким ростом. Другие страдают отвратительными кожными заболеваниями или источают невыносимый смрад. В толпе даже незначительные отклонения и особенности вызывают чувство дискомфорта и тревоги, а их носители становятся кандидатами на роль жертв. Преобладание среди мифологических героев уродов и калек, вероятно, представляет собой статистическое следствие того типа виктимизации, который порождает мифологию. Отсюда же – преобладание «чужаков»: во всех изолированных группах чужие всегда возбуждают любопытство, которое в момент паники легко превращается во враждебность. Миметическое насилие отличается принципиальной дезориентацией: не имея под собой уважительных причин, оно выбирает себе жертвы на основании мельчайших отличительных признаков и псевдопричин, которые можно определить как предпочтительные знаки виктимизации.

Библия отклоняет ложные или несущественные причины мифического насилия одним простым и обобщающим утверждением: «возненавидели Меня напрасно» (Иоанн 15:25), в котором Иисус цитирует и по сути обобщает 35-й псалом – один из «псалмов козла отпущения», фактически выворачивающих наизнанку оправдание толпы в мифологиях. Вместо голоса толпы, оправдывающей свое насилие причинами, которые она считает легитимными, мы слышим голос жертвы, объявляющей эти причины ложными.

Для объяснения архаических мифов нам нужно лишь следовать методу, предложенному Иисусом, и заменить этой «безосновательностью» ложные основания мифов.

В Византийской империи, насколько мне известно, трагедия о царе Эдипе интерпретировалась как аналог Страстей. Если это правда, то первые антропологи, предложившие эту интерпретацию, ставили правильный вопрос, но подходили к его решению с неправильного конца. Их редукция Евангелия к обычному мифу отводила от мифологии свет, пролитый на нее евангельским текстом. Чтобы достичь нашей цели, нам нужно прочесть мифы в свете этого текста.

Коль скоро единодушная виктимизация примиряет и заново упорядочивает общество в прямой пропорции к степени ее замаскированности, то она должна терять свою эффективность в прямой пропорции к ее раскрытию. Публичное разоблачение мифической лжи ведет к тому, что поляризация скандала теряет свой единодушный характер, а социальный катарсис сводится на нет. Вместо того чтобы заново сплотить сообщество, виктимизация интенсифицирует противоречия и разногласия.

Можно предположить, что эти разрушительные последствия должны ощущаться в Евангелии – и они действительно ощущаются. Так, в Евангелии от Иоанна все, что говорит и делает Иисус, вызывает рознь. Отнюдь не пытаясь скрыть это обстоятельство, автор постоянно привлекает к нему наше внимание. У Матфея (10:34) Иисус говорит: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч». Если единственный мир, какой доступен человечеству, зависит от единодушной виктимизации, понимание ее механизмов, которое привносит Евангелие, оказывает на этот мир разрушительное воздействие.

Образ сатаны как «лжеца и отца лжи» (Иоанн 8:44) также выражает эту оппозицию между мифологическим сокрытием и евангельским разоблачением виктимизации. Распятие как поражение сатаны, пророчество Иисуса, что «пришел конец» сатаны (Марк 3:26) означают менее упорядоченный и спокойный мир, чем тот, в котором правит сатана. Вместо того чтобы завершаться обещанием мифической гармонии, Евангелие открывает апокалипсическую перспективу – как в Откровении Иоанна Богослова, так и в синоптических евангелиях. Чтобы установился «мир Божий, который превыше всякого ума» (К Филиппийцам 4:7), человечество должно отказаться от прежнего, частичного, мира, основанного на виктимизации, а это чревато беспорядком. Апокалипсическое измерение не является чужеродным элементом, подлежащим устранению из Нового Завета ради «усовершенствования» христианства – это неотъемлемая часть откровения.

Сатана пытается заставить Иисуса замолчать с помощью того самого процесса, который Иисус низлагает. У него есть веские основания думать, что его старый миметический трюк – с Иисусом в качестве жертвы – как всегда сработает, произведя еще один миф обычного типа – закрытую систему миметической лжи. У него есть веские основания думать, что миметическая эпидемия, направленная против Иисуса, снова окажется неотразимой, и попытка открыть истину будет подавлена.

Ожидания сатаны не сбываются. Евангелия делают то же, что делала Библия, реабилитируя несправедливо обвиненных пророков, жертвы виктимизации. Более того, они придают этой реабилитации универсальный характер. Они показывают, что от основания мира все жертвы, чьи истории сходны с историей Страстей, были жертвами той же самой миметической эпидемии, что и Иисус. Евангелия делают откровение полным. В дополнение к библейскому осуждению идолопоклонства они демонстрируют, как именно создаются ложные божества и культурные системы, основанные на насилии. Это и есть недостающая истина мифологии, истина, низвергающая систему насилия, правящую этим миром. Будь евангелия мифами, им не удалось бы прийти к знанию, которое демифологизирует мифологию.

Но христианство не сводимо к логической схеме. Разоблачение единодушной виктимизации не может затронуть все сообщество – иначе не перед кем было бы ее разоблачать. Можно рассчитывать лишь на нонконформистское меньшинство, достаточно смелое, чтобы бросить вызов официальной истине, однако слишком малое, чтобы предотвратить новые эпизоды почти единодушной виктимизации. Такое меньшинство, однако, крайне уязвимо: миметическая эпидемия почти неизбежно поглощает его. С практической точки зрения, откровение оказывается невозможным.

В большинстве библейских текстов этого меньшинства несогласных не видно, в евангелиях же оно совпадает с группой первых христиан. Евангелия показывают человеческое бессилие перед миметической эпидемией, настаивая на неспособности учеников Христа (в частности апостола Петра, трижды отрекающегося от Иисуса во дворе дома первосвященника) противостоять толпе во время Страстей. И однако же, после распятия, которое еще больше усугубляет эту ситуацию, жалкой и бессильной горстке христиан неожиданно удается сделать то, на что они были неспособны, когда Иисус еще был с ними и мог им помочь, – в открытом противостоянии гонителям смело заявить о невинности жертвы, стать апостолами и миссионерами ранней церкви.

Объяснением этой перемены служит, конечно же, Воскресение, но даже это, самое поразительное, из чудес вряд ли смогло бы изменить этих людей столь радикально, будь оно лишь изолированным чудом, а не первой манифестацией искупительной силы Креста. Антропологический анализ позволяет нам сказать, что точно так же, как откровение жертвы Христа отличается от мифологических откровений, поскольку оно не связано с иллюзией виновности жертвы, так и Воскресение Христа отличается от мифологических воскресений, поскольку его свидетелями становятся люди, которые в конечном счете преодолевают эпидемию виктимизации (такие, как Петр и Павел), а не те, которые уступили ей (как Ирод и Пилат). Воскресение Христа необходимо для антропологического объяснения и разоблачения единодушной виктимизации и для демифологизации мифических воскресений.

Гибель Иисуса является источником благодати, потому что его жизнь и смерть служат образцом, который, будь он усвоен всеми, навсегда покончил бы со скандалами и порождаемой ими виктимизацией. Иисус жил так, как следовало бы жить всем людям, если они хотят обрести единство с Богом, истинную сущность которого он открывает. Точно следуя предложенным им антимиметическим предписаниям, Иисус не имеет ни малейшей склонности к миметическому соперничеству и виктимизации. Парадоксальным образом, он погибает именно из-за своей абсолютной невинности, становясь жертвой того самого процесса, от которого он хочет освободить человечество. Когда человек в одиночку следует законам Царства Божьего, это кажется возмутительной провокацией всем тем, кто этого не делает: такой человек автоматически становится их жертвой. Этот парадокс полностью раскрывает «грех мира», неспособность человека освободиться из круга насилия.

При жизни Иисуса меньшинство тех, кто сопротивлялся насилию, фактически сводится к одному человеку – самому Иисусу, одновременно являющемуся самой случайной жертвой (поскольку он заслуживает своей насильственной смерти менее, чем кто бы то ни было) и самой неслучайной жертвой (поскольку миром насилия его совершенство воспринимается как непростительное оскорбление). Он обречен стать козлом отпущения, агнцем Божьим, которого мы бессознательно выбираем в качестве жертвы, даже не имея такого намерения.

Когда Иисус умирает в одиночестве, оставленный своими апостолами, гонители снова испытывают единодушие. Если бы евангелия хотели поведать нам миф, истина, которую пытался высказать Иисус, была бы похоронена раз и навсегда, чтобы подготовить сцену для триумфального воскресения жертвы, выступающей в качестве божественного источника обновления социального порядка посредством «хорошего» насилия над козлом отпущения, которое приостанавливает плохое миметическое насилие, угрожавшее существованию общества.

Непосредственной причиной того, что этот миф о смерти и воскресении на сей раз не сложился, и что сатана в конечном счете потерпел поражение, служит внезапный прилив мужества у последователей Христа. Но необходимая для этого сила появилась не сама по себе. Ее источник – невинная смерть Иисуса. Божья благодать позволяет апостолам уподобиться Иисусу, который перед смертью предсказал, что Святой Дух поможет им. Вероятно, это одна из причин, почему Евангелие от Иоанна называет Святой Дух Параклитом, Заступником – это греческое слово буквально означает защитника обвиняемого на суде. Таким образом, Параклит – это противник Обвинителя, дух истины, опровергающий ложь сатаны. Вот почему Павел в Первом послании к коринфянам (2:7 – 8) пишет: «… проповедуем премудрость Божию, тайную, сокровенную… которой никто из властей века сего не познал; ибо если бы познали, то не распяли бы Господа славы».

Истинное воскресение базируется не на мифической лжи о виновности жертвы, заслуживающей смерти, а на исправлении этой лжи, осуществляемом истинным Богом, заново открывающим каналы коммуникации, которые человечество само же закрыло, заперев себя в тюрьме своих, основанных на насилии, культур. Одна лишь Божественная Благодать способна объяснить, почему после воскресения Иисуса его ученики смогли образовать меньшинство несогласных в океане виктимизации и понять то, чего они не понимали раньше: невиновность не только Иисуса, но всех подобных ему жертв миметического насилия от основания мира.

Перевод с английского Андрея Фоменко. Статья опубликована в журнале«First Things», April 1996.

--
Виктимиза́ция (лат. victima — жертва) — процесс или конечный результат превращения в жертву преступного посягательства. Виктимизацию изучают в рамках виктимологии и криминологии.

10
ноября
2019

«Сказать, что Иисус умирает не в порядке жертвоприношения, а в противовес всем жертвоприношениям, - значит признать в нём само Слово Божье: „милосердия хочу, а не жертвы“. Иисус не может оставаться там, где этому Слову не следуют. Он не произносит это Слово, и там, где оно не приносит плода, где продолжает хозяйничать насилие, Иисус неизбежно должен погибнуть. В отличие от нашего слова, которое неизбежно становится слугой насилия, Божье Слово говорит этому насилию „нет“».

«Не видя, что человеческое общество подчинено насилию, люди не понимают, что тот из них, кто свободен от всякого насилия и не вступает с ним ни в какой сговор, неизбежно становится его жертвой. Все они говорят, что мир плох, что в нём много насилия, но они не видят, что нет возможности компромисса между возможностями убить или быть убитым. Трагедия выявляет эту дилемму, но большинство людей не верят, что она действительно представляет «условие человеческого существования». Считается, что те, кто так думает, всё преувеличивают, всё воспринимают травматически, что есть тысячи способов избежать подобной дилеммы даже в самые тёмные периоды человеческой истории. Несомненно. Однако такие люди не понимают, что тот относительный  покой, в котором они живут, всегда обеспечивается насилием.
Как ненасилие может стать фатальным? Разумеется, оно не таково само по себе, оно целиком ориентировано на жизнь, а не на смерть. Как же закон царства может оказаться смертельным? Это становится возможным и даже неизбежным тогда, когда люди его отвергают. Чтобы разрушить насилие, достаточно, чтобы все люди решились усвоить этот закон. Если бы все подставляли другую щеку, то ни по одной щеке  не били бы. Но для этого нужно, чтобы каждый в отдельности и все вместе без остатка посвятили себя общему делу.
Если бы все люди полюбили своих врагов, то враги исчезли бы. Но если все люди в решающий момент уклонятся, что будет с тем единственным, кто не уклонится? Для него слово жизни превратится в слово смерти.»

 

«Иисуса обрекает на смерть Его абсолютная верность тому принципу, который Он определяет в своей проповеди. Нет у Его смерти иной причины, кроме любви к ближнему, проживаемой до конца в бесконечном понимании его нужд. „Нет большей любви, чем умереть за друзей своих“ (Ин.15:13).
Если насилие действительно управляет всеми культурными порядками, если обстоятельства, при которых звучит евангельская проповедь, действительно таковы, как они описаны в тексте, то есть представляют собой вершину единого профетического кризиса, охватившего иудейское общество, то отказ от царства должен логически привести слушателей Иисуса к тому, чтобы обратиться против Него самого, и отказ этот в конечном итоге выливается в то, что Его  избирают в качестве жертвы отпущения, приводит к апокалиптическому насилию - просто потому, что эта последняя жертва, даже убиваемая  при единодушном согласии, не принесёт ожидаемых благотворных плодов».

«Богословские фальсификаторы будут приписывать своему герою черты карточного шулера, чтобы скрыть Его беспомощность».
Именно неспособность новейших экзегетов  увидеть две упомянутые логики и заставляет их говорить подобным образом. Даже если логика насилия произносит последнее слово, то логика ненасилия  сохраняет своё превосходство, поскольку она понимает и логику насилия, и одновременно свою собственную, на что логика насилия не способна. Пускай эта превосходящая логика ненасилия покажется бредом и безумием, пускай она строит одни лишь иллюзии, но она, несомненно, существует, и её-то нам и следует уловить и проанализировать. Если же комментаторы к этому не способны, если они приписывают Евангелиям намерения столь же смехотворные, как и у современной рекламы или у политической пропаганды, то причина этого в неверном понимании текста.
А непонимание этого влечёт за собой такое поведение, которое уже осуждено в самом тексте...»

Рене Жирар. «Вещи, сокрытые от создания мира» (Перевод - А. Лукьянов, О. Хмелевская )

* * *

«…внутри сообщества накоплен капитал ненависти и недоверия, из него продолжают черпать и его продолжают увеличивать. …насилие обладает настолько интенсивной миметичностью, что, однажды посетив сообщество, само по себе исчезнуть уже не может».

Рене Жирар. «Насилие и священное» (Перевод  Г. Дашевского)

10
ноября
2019

«Я всё время говорю о том, что 10% студентов и школьников будут хорошо учиться, независимо от системы образования, ещё 10 как были балбесами, так и останутся, а остальные 80% зависят от того, какая система будет (из этих 80-ти можно сделать 60 или 50%). Судьба основной массы зависит от социальной системы, а не от биологической природы».

Андрей Фурсов

8
ноября
2019

Архимандрит Павел Груздев всегда молился о тех, за кого молиться некому, то есть у кого не осталось родной души на земле. Была у него своя, особая молитва: «ПОМЯНИ, ГОСПОДИ, ТЕХ, КОГО ПОМЯНУТЬ НЕКОМУ НУЖДЫ РАДИ». Когда ему делали сложнейшую операцию на желчном пузыре, фактически наступила его смерть. Он оказался на том свете и увидел  множество людей, которые пришли за него молиться, в том числе и друзей своих, священников, уже умерших, но еще больше было незнакомых. 
- А это кто? – спросил отец Павел. 
И один из священников ответил ему: 
- Это те, за кого ты молишься: «Помяни, Господи, тех, кого помянуть некому нужды ради». Они пришли за тебя просить.

7
ноября
2019

Все людское существо скрывает и хранит свою главную тайну в своем высшем идеале. Это относится и к европейскому человеку — его тайна в его идеале. Но какой же высший идеал европейского человека? Прежде всего это — самостоятельный и непогрешимый человек — человекобог. Все идеи и вся деятельность европейского человека пронизаны одним желанием и одним стремлением: стать независимым и самостоятельным, как Бог. По сути, над Европой властвует одно божество: непогрешимый человек — человекобог. В роскошном пантеоне Европы непогрешимый человек — верховное божество, остальные боги суть его производное или его отражение. «Непогрешимый» человек властвует и в европейской религии, и в европейской философии, и в европейской науке, и в европейской политике, и европейской технике, и в европейском искусстве, и во всей европейской культуре и цивилизации. Во всем — только человек, притом европейский человек, гордый и чванливо самодовольный и непогрешимый. Говоря об этом, я имею в виду европейского человека в целом, в его главной идее.

На другой стороне — славянский всечеловек. Его высший идеал, а в нем его главная тайна: всечеловеческое братство людей в Богочеловеке Христе. Во всех идеях и во всей деятельности славянского всечеловека можно усмотреть одну движущую силу: евангельскую любовь — вселюбовь. Ибо эта любовь по сути единственная сила, которая людей претворяет в братьев и соединяет их во всечеловеческое братство. Нет такого унижения, на которое бы не согласился славянский всечеловек, если это будет содействовать осуществлению всечеловеческого братства между людьми. Нет таких трудов и подвигов, на которые бы не согласился Христов человек, только бы они вели к цели: всечеловеческому братству. Служить каждому человеку и всем людям ради Христа — радость над радостями для славянского всечеловека-труженика. Его бессмертное желание: постоянно совершенствовать себя через Богочеловека, приобретая Его божественные свойства, и поработать Богочеловеку всей своей душой, всем своим сердцем, всем своим помышлением, всеми своими силами. Здесь все, что является человеческим, находит свое бессмертие в Богочеловеческом; здесь Богочеловек все и вся для человека во всех мирах.

Проблематика европейского человека в конечном итоге исчерпывается римо-католицизмом и протестанством, которое всегда и во всем, даже и в своих контрастах, лишь самый верный и самый последовательный соработник римо-католицизма. И первый, и второй исходят и все сводят к непогрешимости человека. Непогрешимый человек для них — это высшая ценность и высшее мерило всего и всех во всех мирах. Проблематика славянского человека, в сущности, исчерпывается православием. Здесь все исходит и все сводится к Богочеловеку. Нет такой идеи, такого чувства, такого дела, которые не были бы самым животрепещущим образом связаны с сердцем Богочеловека. Во всех всечеловеческих мирах существует одна высшая ценность и единственное высшее мерило — Богочеловек Христос.

 Преподобный Иустин (Попович)
Из книги «Достоевский о Европе и славянстве»

Перевод с сербского Л.Н.Даниленко

31
октября
2019

"...Некоторые не верят, что я сама, безо всякого влияния извне, решилась на этот шаг. Многим кажется, что я взяла на себя неподъемный крест, о чем и пожалею однажды и — или сброшу его, или рухну под ним. Я же приняла это не как крест, а как путь, изобилующий светом, который указал мне Господь после смерти Сергея, но который за долгие годы до этого начал брезжить в моей душе. Для меня это не «переход»: это то, что мало-помалу росло во мне, обретало форму. <…> Я была поражена, когда разыгралась целая битва, чтобы помешать мне, запугать трудностями. Все это делалось с большой любовью и добрыми намерениями, но с абсолютным непониманием моего характера".

"…Вы можете вслед за многими сказать мне: оставайтесь в своем дворце в роли вдовы и делайте добро «сверху». Но, если я требую от других, чтобы они следовали моим убеждениям, я должна делать то же, что они, сама переживать с ними те же трудности, я должна быть сильной, чтобы их утешать, ободрять своим примером; у меня нет ни ума, ни таланта – ничего у меня нет, кроме любви к Христу, но я слаба; истинность нашей любви к Христу, преданность Ему мы можем выразить, утешая других людей – именно так мы отдадим Ему свою жизнь…"

Преподобномученица Великая княгиня Елизавета Романова

29
октября
2019

Друг пишет из Америки:

«Пару лет назад меня пригласили в клуб на концерт одной из рок-групп. Добравшись к месту назначения, по навигатору, я был слегка запутан, так как вокруг не было ни одного здания внешне напоминавшего рок-клуб: несколько магазинов, офисное здание и католический храм. Но мои попутчики сразу же направились к храму. Моему недоумению не было придела. Оказалось, что за неуплату долгов католическая община вынуждена была продать здание храма. Здание купили и организовали в нем "Алтарь-клуб." Как вам такое нравится? Внутри новые владельцы мало что изменили, лишь убрали стулья и добавили сцену. В общем, я не получил никакого удовольствия от рок-концерта в бывшем католическом храме. Поделился своими впечатлениями с коллегами, а в ответ услышал, что они меня еще в "католическую" пивную сводят: пивной бар в помещении бывшего католического храма. Я отказался от этой экскурсии, а про себя подумал, что мир действительно медленно сходит с ума...»

21
октября
2019

Москва, 21-го июля 1916 г.

М.И. Цветаева  — П.И. Юркевичу

Милый Петя,
Я очень рада, что Вы меня вспомнили. Человеческая беседа— одно из самых глубоких и тонких наслаждений в жизни: отдаешь самое лучшее—душу, берешь то же взамен, и все это легко, без трудности и требовательности любви.

Долго, долго, — с самого моего детства, с тех пор, как я себя помню — мне казалось, что я хочу, чтобы меня любили.

Теперь я знаю и говорю каждому: мне не нужно любви, мне нужно понимание. Для меня это — любовь. А то, что Вы называете любовью (жертвы, верность, ревность), берегите для других, для другой, — мне этого не нужно. Я могу любить только человека, который в весенний день предпочтет мне березу. — Это моя формула.

Никогда не забуду, в какую ярость меня однажды этой весной привел один человек — поэт1, прелестное существо, я его очень любила! — проходивший со мной по Кремлю и, не глядя на Москву-реку и соборы, безостановочно говоривший со мной обо мне же. Я сказала: «Неужели Вы не понимаете, что небо — поднимите голову и посмотрите — в тысячу раз больше меня, неужели Вы думаете, что я в такой день могу думать о Вашей любви, о чьей бы то ни было. Я даже о себе не думаю, а, кажется, себя люблю!»

Есть у меня еще другие горести с собеседниками. Я так стремительно вхожу в жизнь каждого встречного, который мне чем-нибудь мил, так хочу ему помочь, «пожалеть»2, что он пугается — или того, что я его люблю, или того, что он меня полюбит и что расстроится его семейная жизнь.

Этого не говорят, но мне всегда хочется сказать, крикнуть: «Господи Боже мой! Да я ничего от Вас не хочу. Вы можете уйти и вновь прийти, уйти и никогда не вернуться — мне все равно, я сильна, мне ничего не нужно, кроме своей души!»

Люди ко мне влекутся: одним кажется, что я еще не умею любить, другим — что великолепно и что непременно их полюблю, третьим нравятся мои короткие волосы, четвертым, что я их для них отпущу, всем что-то мерещится, все чего-то требуют — непременно другого — забывая, что все-то началось с меня же, и не подойди я к ним близко, им бы и в голову ничего не пришло, глядя на мою молодость.

А я хочу легкости, свободы, понимания, — никого не держать и чтобы никто не держал! Вся моя жизнь — роман с собственной душою, с городом, где живу, с деревом на краю дороги, — с воздухом3. И я бесконечно счастлива.

Стихов у меня очень много, после войны издам сразу две книги4. Вот стихи из последней5:


Настанет день — печальный, говорят:
Отцарствуют, отплачут, отгорят — 
Остужены чужими пятаками — 
Мои глаза, подвижные, как пламя. 
И — двойника нащупавший двойник — 
Сквозь легкое лицо проступит — лик.

О, наконец, тебя я удостоюсь, 
Благообразия прекрасный пояс!

А издали — завижу ли я вас? —
Потянется, растерянно крестясь, 
Паломничество по дорожке черной 
К моей руке, которой не отдерну, 
К моей руке, с которой снят запрет, 
К моей руке, которой больше нет.

На ваши поцелуи, о живые, 
Я ничего не возражу — впервые:
Меня окутал с головы до пят 
Благоразумия прекрасный плат. 
Ничто уже меня не вгонит в краску, 
Святая у меня сегодня Пасха.

По улицам оставленной Москвы 
Поеду — я и побредете — вы. 
И не один дорогою отстанет,
И первый ком о крышку гроба грянет, — 
И наконец-то будет разрешен 
Себялюбивый, одинокий сон!

— Прости, Господь, погибшей от гордыни 
Новопреставленной болярине5a Марине!

Это лето вышло раздробленное. Сначала Сережа был в Коктебеле6, я у Аси (у нее теперь новый мальчик — Алексей), теперь мы съехались7. Он все ждет назначения, вышла какая-то путаница. Я рада Москве, хожу с Алей в Кремль, она чудный ходок и товарищ8. Смотрим на соборы, на башни, на царей в галерее Александра II, на французские пушки9. Недавно Аля сказала, что непременно познакомится с царем10. — «Что же ты ему скажешь?» — «Я ему сделаю вот какое лицо!» (И сдвинула брови). — Живу, совсем не зная, где буду через неделю, — если Сережу куда-нибудь ушлют, поеду за ним. Но в общем все хорошо.

Буду рада, если еще напишете, милый Петя, я иногда с умилением вспоминаю нашу с Вами полудетскую встречу: верховую езду и сушеную клубнику в мезонине Вашей бабушки11, и поездку за холстинами, и чудную звездную ночь.

Как мне тогда было грустно! Трагическое отрочество и блаженная юность.

Я уже наверное никуда не уеду, пишите в Москву. И если у Вас сейчас курчавые волосы, наклоните голову, и я Вас поцелую.

МЭ.

-----
1 Речь идет об О. Мандельштаме, которому Цветаева в 1916 г. «дарила Москву». Этот эпизод Цветаева вспоминает спустя семь лет в письме к А. В. Бахраху.

2 Ср.: «Пожалеть тебя, у тебя навек//Пересохли губы» («Не сегодня-завтра растает снег...», 1916).

3 Аналогичные высказывания-формулы Цветаева давала раньше, в 1914 г., в письмах к В. В. Розанову и П. Я. Эфрону.

4 Имеются в виду сборники «Юношеские стихи» (1912-1915) и «Версты» (стихи 1916 г.). При жизни "автора увидела свет лишь вторая книга, вышедшая в Госиздате в 1922 г.

5 Стихотворение написано 11 апреля 1916 г. Впервые опубликовано в журнале «Северные записки» (1917. ╧ 1. С. 25). Вошло в «Версты. I» с вариантом в предпоследней строке. 

5a Так в оригинале письма и в первой публикации.

6 Сергей Яковлевич Эфрон, муж М. И. Цветаевой, в мае 1916 г. в связи с призывом прошел военно-врачебную комиссию, однако из-за путаницы с документами долгое время находился в неведении относительно службы в армии. Не дождавшись решения этого вопроса, уехал в Коктебель, где пробыл с 12 июня по 8 июля.

7 А. И. Цветаева в то время жила в городке Александрове Владимирской губернии, где проходил службу ее второй муж, М. А. Минц. М. И. Цветаева жила в александровском доме с 20-х чисел июня около трех недель, ее сестра на это время уехала в Москву перед родами. Алеша Минц-Цветаев родился 25 июня 1916 г., умер летом следующего года от дизентерии.

8 Дочь М. И. Цветаевой, Ариадна Эфрон, помогала матери по дому, поддерживала ее в трудные минуты. Упомянутые в письме «походы» по Москве нашли отражение в стихотворениях «Четвертый год...» и «Облака вокруг...». См. также письма к А. Эфрон.

9 Портретная галерея императора Александра II и его предшественников была построена в Кремле скульптором А. М. Опекушиным в конце прошлого века. Уничтожена в 1918 г. Французские пушки — трофейные пушки наполеоновской армии, установленные вдоль фасадов Арсенала.

10 Подразумевается Николай II.

11 Иванская Наталья Орестовна (в первом замужестве Жданова)— бабушка П. И. Юркевича по материнской линии.
 

20
октября
2019
20
октября
2019

В то время как в разных странах Европы набирали мощь массовые идеологии, Честертон смог осознать, что даже самые антихристианские философско-идеологические системы до конца все же не враждебны христианству. В них есть черта, близкая церковной традиции: вера в силу и значение слова, требование сознательного строительства своей жизни. В романе «Шар и крест» последний удар по христианству наносит отнюдь не ересь, а безмыслие и равнодушие. Попса. «Фабрика звезд». Воинствующий атеист — и тот оказывается союзником Христа и врагом антихриста, потому что настаивает на том, что выбор веры важнее выбора марки йогурта.
В мире «маленьких людей», «последних людей» (аналогичный эсхатологический кошмар посещал Ницше и Достоевского) тот, кто ищет и верит в неочевидное, кажется ненормальным. В романе Честертона такие люди находятся под демократическим контролем большинства, то есть под контролем полиции, которая уполномочена раздавать «справки о нормальности». Так что при всем своем подчеркнутом здравомыслии Честертон понимал, что христианин должен уметь быть и резонером, и юродивым.
Диакон Андрей Кураев
Из книги «Почему православные такие?»

17
октября
2019

Уйди в тишину — и увидишь, кому ты нужен.
Японская пословица
 

Никому не будешь нужен. Разве только тишине. Сроднишься тогда со всем, что никому не нужно - в тишине. И тогда обретёшь некое родство в себе - со всеми ненужными здешним.

15
октября
2019

Когда они делают то, что должны, они не удовлетворены. Они хотят делать только то, что хотят. Когда они это делают, они опять не удовлетворены. Они хотят много, но они не могут захотеть того, чего они хотят. Неудовлетворенность отсутствующих желаний. 

Андрей Макаров 

14
октября
2019

Змея заползла высоко на яблоню и не могла спуститься. Случившийся рядом старик пожалел беднягу и снял с дерева. Освободившись, змея тут же принялась душить своего спасителя.

- За что?! - воскликнул старик. - Ведь я спас тебя!

- В этой жизни за добро не платят добром, - прошипела змея.

- Неправда! - запротестовал, задыхаясь, старик. - Это не так! Давай спросим кого-нибудь.

Для начала они обратились к яблоне, с которой старик снял змею.

- Я даю всем вкусные яблочки, а люди, срывая их, ломают мои ветки, - грустно отвечала яблоня.

- Пойдем спросим другого, - не сдавался старик.

Они пошли и встретили вола.

- Я работаю для людей, - сказал вол, - но люди бьют и погоняют меня, а когда я состарюсь, меня зарежут.

- Давай найдем еще кого-нибудь! - умолял старик.

Они прошли еще чуть-чуть и встретили лису. Та сразу закричала:

- Старик! Бери палку и убей змею!

Тот так и сделал. Освободившись, он той же палкой убил лису.

- Почему? - прошептала лиса, умирая. - Ведь я помогла тебе...

- В этой жизни за добро не платят добром, - ответил старик.

10
октября
2019