Дневник
Георгий Васильевич Свиридов
1915-1998
«...Духовное искусство является наиболее высокой формой искусства, ибо оно включает в себя эпическое, народное и индивидуальное (личное) ... Уход от индивидуализма и высшей идее осуществляется по следующему пути: одинокая личность - народ - Бог - личность в новом понимании. На этом пути абсолютно нет места ... ничему мелкому, ничему низменному. Это - только возвышенное искусство. Из всего этого проистекает совершенно новое понимание проблемы человеческой личности».
Великое уважение к Слову, являющемуся основой всего, раскрывается и на тех страницах дневника, где Георгий Васильевич высказывается о близких ему по духу поэтах и писателях. Особенно это касается поэзии С. Есенина и А. Блока, чьи стихи озвучены во многих произведениях Свиридова.
«Есенин - это ... великий поэт, чьё сердце надрывалось от боли (и тревоги) за Родную землю и Родной народ».
«У Есенина в зрелом периоде творчества – «святая простота», всё глубоко, из души, выстрадано каждое слово. Всё ... правда, нет ни малейшей тени какой-либо позы ... самолюбования. Так его сердце было отдано людям, и поэтому его сердце было наполнено бесконечной любовью ко всему сущему в мире. Он не умрёт до тех пор, пока будет жив хоть один русский человек.
Есенин был сразу горячо любим и сразу приобрёл большую популярность своими лирическими и любовными стихами, а внутренняя ... сила его - прорыв в небесную высоту».
«Цвет у Есенина - одно из самых важных отличительных свойств поэзии. Голубая Русь. В этом не только голубой цвет, но и голубь, символ кротости, символ Духа Святого».
«Блок совершенно исключительный музыкальный поэт ... Музыкальные образы занимают огромное место в его поэзии. Более того, Музыка часто являлась побудительной причиной его произведений... Если говорить о музыкальных сочинениях, влияние которых непосредственно ощущается в творчестве Блока, я назвал бы, прежде всего, русскую песню – старинную крестьянскую, и, особенно, новую простонародную песню мещанского склада ... городскую фабричную частушку, цыганский романс ... возведённый им, Блоком, в перл поэтического создания».
«Пушкин очень прост, но это не значит, что все понимают его глубину. Не так-то просто понять самые простые вещи».
«Николай Рубцов - тихий голос великого народа, потаённый, глубокий, скрытый».
Из дневниковых записей Георгия Свиридова
«Очень важный момент информационной войны заключается в том, что она никогда не обращена к человеку в целом. Как ни странно, вам вроде бы говорят «вы должны быть человеком, цельной личностью», а всегда обращаются к части. Во всех случаях к части: к части сообщества, части государства... Но даже и в отношении человека к одной из его субличностей - к части человека.
И собственно в этом плане очень важная часть в стратегии этой самой войны, информационной, является задача нарушить взаимодействие между субличностями, нарушить между ними гармонию, симфонию, превратить целое в набор частей, не связанных друг с другом. Опять же - любое целое, включая человека.
Как в принципе с этим можно справляться? Очень сложно. Когда обращаются к части, вы можете реинтегрироваться, обратившись к целому. Опять же, у каждого своё целое - от семьи до Бога и Вселенной, у каждого оно есть. Но проблема в том, что обращение к целому для реинтеграции - это метаонтологический подход, это подход человека, который укоренен в своей картине мира, понимает другие картины мира, и может в эти картины мира перейти, не теряя своей. Как минимум это очень высокий уровень культуры и образования, это умение работать с чужими позициями, как со своей, и со своей, как с одной из чужих. Для того, чтобы этому научиться, человек должен стать сложнее.
И вот вам общий ответ. Основная задача информационной войны - упрощение через деструкцию. Мы убираем социальные глионы (то, что склеивает части) и связи внутри личности».
Сергей Переслегин
Греческий – единственный язык во всей Европе, который отождествляет мышление и речь. Конечно, различение того и другого происходит. Есть чистое мышление, есть просто речь. Но это абстракция. А реально существует что? «Логос», который есть и слово и мысль.
А.Ф. Лосев. История античной эстетики. Итоги тысячелетнего развития
Человеческий субъект, имеющий ощущения, имеет их обыкновенно в форме того или иного осмысления. Ощущение переходит в восприятие, восприятие – в образ, и образ – в мысль. Обыкновенно не знает человек и чистой мысли. Субъект подлинно чистой мысли не может иметь физического тела. Будучи не распростертым в меоне и подчиняя его себе, субъект чистой мысли может иметь только умное тело. Но человек имеет физическое тело. И потому обычное его мышление – не чистое, но в той или другой мере текучее, т. е. окрашенное телом и ощущениями, почему мы и должны признать, что предметом психологии может служить только изваянно-меонизированный эйдос, или энергема. Разумеется, человек может временами доходить и до чистого ноэзиса и даже до гипер-ноэтической мысли, или экстаза, но все это регулируется и телом, и оно рано или поздно опять возвращает к заполненному мышлению и к прекращению экстаза. И человеческое слово не есть только умное слово. Оно пересыпано блестками ноэзиса и размыто чувственным меоном. Оно – или в малой, или в средней, или в высокой степени мышление, но никак не мышление просто и никак не умное выражение просто. Так модифицируется каждая из энергем, вступая во взаимообщение с другими энергемами при порождении единосовокупного человеческого субъекта и человеческого слова.
* * *
Живое слово таит в себе интимное отношение к предмету и существенное знание его сокровенных глубин. Имя предмета — не просто наша ноэма, как и не просто сам предмет. Имя предмета — арена встречи воспринимающего и воспринимаемого, вернее, познающего и познаваемого. В имени – какое-то интимное единство разъятых сфер бытия, единство, приводящее к совместной жизни их в одном цельном, уже не просто «субъективном» или просто «объективном», сознании. Имя предмета есть цельный организм его жизни в иной жизни, когда последняя общается с жизнью этого предмета и стремится перевоплотиться в нее и стать ею. Без слова и имени человек – вечный узник самого себя, по существу и принципиально анти-социален, необщителен, несоборен и, следовательно, также и не индивидуален, не сущий, он — чисто животный организм или, если еще человек, умалишенный человек. Тайна слова в том и заключается, что оно — орудие общения с предметами и арена интимной и сознательной встречи с их внутренней жизнью.
* * *
…инобытийное слово, от физической вещи до полной разумности живого существа, держится тем, что представляет собою воплощенность тех или иных энергем сущности. Не сущность сама воплощается, но энергемы ее воплощаются. Политеизм, впрочем, мыслит себе своих богов как воплощенности в инобытии именно самой сущности, чего не делает христианство, мысля мир и людей как воплощенности энергии сущности, а не ее самой, и делая из этого правила только одно-единственное во всей истории Исключение.
* * *
В человеческом слове она [(физическая энергема)] создает физическую оболочку слова, значащую далеко не только то, что она есть сама по себе. Тут она именно оболочка и покров всех таинственных глубин слова. Так и человеческое тело не просто физическая вещь, но — орудие выражения неисповедимых тайн вечности. Тело и лицо человека — не физический факт, но зерцало всего бытия, откровение и выражение всех тайн, которые только возможны.
А.Ф. Лосев. Философия имени
Воспоминания Алисы Фрейндлих
В первую, самую страшную зиму 1941–1942 годов ленинградцам выдавалось по 125 граммов хлеба – этот мaленький кусочек надо было растянуть на весь день. Некоторые сразу съeдали суточную норму и вскоре умирали от голода, потому что есть больше было нечего. Поэтому бабушка весь контроль над нашим питанием взяла в свои руки. Она получала по карточкам хлеб на всю семью, складывала его в шкаф с массивной дверцей, запирала на ключ и строго по часам выдавала по крошечному кусочку.
У меня до сих пор часто стоит перед глазами картинка: я, маленькая, сижу перед шкафом и умоляю стрелку часов двигаться быстрее –настолько хотелось кушать… Вот так бабушкина педантичность спасла нас.
Понимаете, многие были не готовы к тому, с чем пришлось встретиться. Помню, когда осенью 1941 года к нам зашла соседка и попросила в долг ложечку манки для своего больного ребёнка, бабушка без всяких одолжений отсыпала ей небольшую горсточку. Потому что никто даже не представлял, что ждёт нас впереди. Все были уверены, что блокада – это ненадолго и что Красная армия скоро прорвёт окружение.
Да, многие погибли от обморожения. Потому у нас в квартире постоянно горела буржуйка. А угли из неё мы бросали в самовар, чтобы всегда наготове был кипяток – чай мы пили беспрерывно. Правда, делали его из корицы, потому что настоящего чая достать уже было невозможно. Ещё бабушка нам выдавала то несколько гвоздичек, то щепотку лимонной кислоты, то ложечку соды, которую нужно было растворить в кипятке и так получалось «ситро» – такое вот блокадное лакомство. Другим роскошным блюдом был студень из столярного клея, в который мы добавляли горчицу…
Ещё настоящим праздником становилась возможность помыться. Воды не было, поэтому мы разгребали снег – верхний, грязный, слой отбрасывали подальше, а нижний собирали в вёдра и несли домой. Там он оттаивал, бабушка его кипятила и мыла нас. Делала она это довольно регулярно, поскольку во время голода особенно опасно себя запустить. Это первый шаг к отчаянию и гибели.
Во вторую зиму с продуктами действительно стало легче, потому что наконец наладили их доставку в город с «Большой земли». Но лично мне было тяжелее, потому что любимой бабушки уже не было рядом. Её, как потомственную немку, выслали из Ленинграда куда-то в Сибирь или в Казахстан. В эшелоне она умерла... Ей было всего лишь 68 лет. Я говорю «всего лишь», поскольку сейчас я значительно старше её.
Меня тоже могли выслать из города, но родители к тому времени смогли записать меня как русскую и потому я осталась.
…На сборный пункт бабушку ходила провожать моя мама. Там перед посадкой в эшелон на платформе стояли огромные котлы, в которых варили макароны. Бабушка отломала кусок от своей пайки и передала нам. В тот же день мы сварили из них суп. Это последнее, что я помню о бабушке.
Вскоре после этого я заболела. И мама, боясь оставить меня в квартире одну, несколько дней не выходила на работу на свой гильзовый завод, за что была уволена и осталась без продуктовых карточек.
– Мы бы действительно умерли с голоду, но случилось чудо. Когда-то очень давно мама выкормила чужого мальчика – у его мамы не было молока. Во время блокады этот человек работал в горздраве, как-то нашёл маму и помог ей устроиться бухгалтером в ясли. Заодно туда определили и меня, хотя мне тогда уже было почти восемь лет. Когда приходила проверка, меня прятали в лазарет и закутывали в одеяло.
Я, конечно, говорю внукам, но им трудно это понять, как и любому человеку, не убедившемуся лично, какая это трагедия –война. Прошло столько лет, но эхо блокады продолжает звучать во мне. Например, я не могу видеть, если в тарелке что-то осталось недоеденное. Говорю внуку: «Положи себе столько, сколько сможешь съесть, лучше потом ещё добавочку возьмёшь». Он сердится – дескать, вечно бабушка лезет со своими причудами. Просто он, как нормальный человек мирного времени, не может представить, что эта крошечка хлеба может вдруг стать спасением от смерти.
Плоды истинной молитвы: святой мир души, соединенный с тихой, молчаливой радостью, чуждой мечтательности, самомнения и разгоряченных порывов и движений, любовь к ближним, не различающая для любви добрых от злых, достойных от недостойных, но ходатайствующая обо всех перед Богом, как о себе, как о своих собственных членах. Из такой любви к ближним воссияет чистейшая любовь к Богу.
Святитель Игнатий (Брянчанинов)
Католики нечестиво учат, что Богу нужна некая компенсация (сатисфакция) за наше спасение, а мы знаем, как сказано в Писании: «Вы куплены дорогою ценою; не делайтесь рабами человеков» (1Кор.7,23). Никому из людей, тем более самим себе, мы ничем не обязаны в деле нашего спасения. Вся слава в деле нашего спасения принадлежит только Спасу Нашему – Господу Иисусу Христу. Посему все попытки спастись самим, без Бога, и сравниваются в Писании с запачканною одеждою.
Эти ризы, ризы спасения, надеть на нас может только Христос. Посему в «Утреннем молитвенном правиле» мы и находим такие слова: «но или хочу, спаси мя, или не хочу…» – т.е. все происходит не от нашего хотения или нехотения, а от Божественного Произволения, как и сказано в Писании: «Итак помилование зависит не от желающего и не от подвизающегося, но от Бога милующего» (Рим.9,16).
Протоиерей Олег Стеняев
Однажды старец увидел змею, гибнущую в огне, и решил вытащить её из пламени. Когда он сделал это, змея укусила его, вызвав нестерпимую боль. Он отбросил змею, и она снова упала в огонь.
Тогда старец схватил металлический шест, я вытащил змею из пламени и спас ей жизнь.
Один из учеников, наблюдавших за этим, почтительно обратился к нему,
«Отче, эта змея укусила тебя, почему ты по-прежнему пытаешься спасти её?»
Старец ответил: «Натура рептилий - кусать, но это не должно менять мою натуру - помогать».
