Дневник
Справедливость - это набор правил или принципов общественного устройства, с которыми согласны разные люди при условии, что никто из них не знает, какое положение займет в обществе.
Джон Ролз. "Теория справедливости"
-----------------------
21 февраля 1921 года родился Джон Ролз (Роулз) John Rawls, американский политический философ либерально-реформистского направления.
РОУЛЗ (Rawls) Джон ( 1921- 2002) Профессор Гарвардского университета. Основные работы: «Теория справедливости» (A Theory of Justice, 1971) и «Политический либерализм» (Political Liberalism, 1993). В своих трудах Роулз предложил теорию справедливости, адекватную «социальной рыночной экономике». Он поставил перед собой две основные задачи; во-первых, разработать общие принципы справедливости, соответствующие требованиям современной морали; во-вторых, сформулировать теорию, альтернативную утилитаризму.
По Роулзу, главным предметом справедливости является основная структура общества, под которой он понимает всю совокупность наиболее важных социальных, политических, правовых и экономических институтов (напр., конституция, частная собственность, конкуренция, рыночная экономика, моногамный брак и др.). Функцией основной структуры общества является распределение преимуществ и тягот, вытекающих из социального сотрудничества. Принципы справедливости и призваны определить, каким образом должны распределяться такие «приоритетные блага», как основные права и свободы, власть, авторитет, жизненные возможности, благосостояние, доходы и т.д.
Разрабатывая метод выведения принципов справедливости, Роулз обратился к процедурному методу обеспечения права, к выработке «честной» процедуры принятия решений. По Роулзу, справедливым институтом будет такой, который избирается относительным большинством разумных и честных индивидов, свободно участвующих в обсуждении жизненных проблем в ситуации, предполагающей бескорыстность. С этой целью Роулз обращается к классической либеральной традиции «общественного договора». Его версия «общественного договора», которую он назвал «исходной позицией», предполагала конструирование гипотетической ситуации, в которой демократический выбор осуществляется параллельно с индивидуальным выбором каждого участника. Ради обеспечения беспристрастности выборщиков Роулз вводит понятие «вуали неведения», т.е. предполагаемого сокрытия от них важной и разносторонней информации об их собственном социальном положении, уровне образования, доходов, талантах и др. Не зная, богаты они или бедны в реальной жизни, люди будут стремиться на всякий случай защитить прежде всего интересы наиболее обездоленной части общества. С помощью метода «рефлексивного равновесия», отбрасывая один за другим не вполне устраивающие людей варианты, выборщики, как предполагает Роулз, в конце концов согласятся принять следующие два принципа; 1) все люди обладают равными правами на максимально большую совокупность равных основных свобод, совместимых с аналогичной системой свобод для всех; 2) социальное и экономическое неравенство должно регулироваться т.о., чтобы оно было направлено к наибольшей выгоде наименее обеспеченных, а институты и положение в обществе были бы открыты для всех при условии честного соблюдения равенства возможностей.
Два принципа справедливости Роулз намеренно выстроил в определенном иерархическом порядке. Первый принцип обладает абсолютным приоритетом по отношению к последующему. Тем самым принцип равной свободы оказывается более важным, нежели принцип, регулирующий экономическое и социальное неравенство: благополучие не может быть обеспечено за счет уменьшения свободы. Во втором принципе (названном Роулзом «принципом дифференциации») порядок меняется на противоположный: обеспечение равенства возможностей оказывается для него более важным, нежели регулирование перераспределения социально-приоритетных благ (права, свободы, возможности реализации своего потенциала, доходы и благосостояние, социальные основы самоуважения и др.) в пользу наиболее обездоленных.
Хотел ли того сам Роулз или нет, но большинство как его противников, так и сторонников восприняли его теорию справедливости как рекомендацию для усиления регулирующей роли правительства в либерально-демократическом обществе не только ради защиты свободы, но и ради обеспечения большего социального и экономического равенства. Тем самым он создал философскую платформу для сторонников перераспределения ресурсов и регулирования социальных отношений в современном обществе с рыночной экономикой. Он как бы «перебросил мост» между «либерализмом» и «левым» эгалитаризмом, хотя сам он не пытался примирить противоположные политические идеалы. Его теория отличается от других вариантов интерпретации справедливости прежде всего тем, что она содержит осмысление структуры общества, предполагающей сочетание индивидуальной свободы, понимаемой в либеральном смысле, и более справедливого распределения имеющихся материальных и духовных благ.
Утверждая, что кантовское основание прав индивида противостоит ориентации на цели и средства, защищаемые утилитаризмом, Роулз твердо стоит на позиции защиты индивидуальных прав. Его теория указывает на возможность включения эгалитаристского идеала в традицию «общественного договора». При всей своей противоречивости и эклектизме теория Роулза имеет важнейшее значение для понимания современных тенденций в развитии западного либерализма.
Т.А.Алексеева
Невозможно исцелиться, не признавая своей болезни.
Митрополит Лимассольский Афанасий
Мирт (лат. Mȳrtus) — род вечнозелёных древесных растений с белыми пушистыми цветками, содержащими эфирные масла, семейства Миртовые (Myrtaceae).
Миртом прежде называли также венок из цветущих побегов такого дерева или его ветвь — символ тишины, мира и наслаждения.
Слово мирт(а) заимствовано непосредственно из греческого языка или через посредство латинского языка во второй половине XVII века. Впервые отмечается, по-видимому, в форме миртия в «Проскинитарии мест святого града Иерусалима» в 1686 году. («…кромѣ маслинъ … имать финики, мѵртіи, кипариссы…»). Сравни также в форме прилагательного мѣртова — «миртовая», фиксируемого в Геннадиевской Библии 1499 года. В форме женского рода мирта отмечается в Лексиконе Вейсмана 1731 года, в Словаре АР 1789 года даётся в форме мужского и женского рода: мирт и мирта. Колебания в роде отражены и последующими словарями; вплоть до последнего времени словари приводят обе формы. Возможно, форма женского рода свидетельствует о заимствовании из греческого языка, в латинском языке это слово мужского рода.
Впервые он был описан шведским ботаником Линнеем в 1753 году.
Латинское myrtus «мирта, южное вечнозелёное растение, содержащее в листьях эфирное масло» — из греческого языка, где μύρτος «мирт» — производное от μυρρα «мирра, жидкое благовоние», которое имеет соответствие в семитских языках.
*****
Мирт обыкновенный (Myrtus communis L.) — вечнозеленый кустарник высотой 3 м.
Листья кожистые, супротивные, на коротких черешках, тёмно-зелёные. Цветки мелкие, обоеполые, пазушные, одиночные, на тонких цветоножках, белые. Плоды — ягоды округлой или яйцевидной (эллиптической) формы, величиной с горошину, синевато-чёрной или белой окраски. В каждом плоде образуется до 15 семян.
*****
В листьях мирта содержится эфирное масло, которое использовали для приготовления благовоний. Мирт был знаком славы и благодеяний. Миртовый венок с розами в древности был любимым свадебным украшением.
При английском дворе миртовые венки и букеты обязательны при бракосочетании лиц королевской крови. Этот обычай был введён королевой Викторией (1819—1901), которая собственноручно посадила у себя в садах крошечную веточку мирта, взятую из свадебного букета своей дочери, выходившей замуж за германского императора. Отросток прижился, разросся в деревце, и позже Виктория всегда вкладывала сорванную с него веточку в свадебный букет своей очередной дочери или внучки. До сих пор в букете каждой невесты британского королевского дома обязательно присутствует миртовая ветка из королевского сада.
*****
Эфирное масло мирта (Myrtus communis) сберегают в прозрачном стеклянном флаконе.
Мирт, наряду с корой ивы, занимает второстепенное место в трудах Гиппократа, Плиния, Диоскорида, Галена и арабских писателей. Цельс предположил, что «соду в уксусе или ладан в миртовом масле и вине» можно использовать для лечения различных заболеваний кожи головы[9]. Вполне возможно, что эффект мирта был связан с высоким уровнем салициловой кислоты.
В некоторых странах, особенно в Европе и Китае, существует традиция применения при инфекциях носовых пазух. Систематический обзор растительных лекарственных средств, используемых для лечения риносинусита, пришёл к выводу, что недостаточно данных для проверки значимости клинических результатов
*****
В античную эпоху мирт был атрибутом богини Венеры и трёх её служанок — трёх граций.
В эпоху Возрождения вечнозелёный мирт стал символизировать вечную любовь, в особенности супружескую верность.
Само слово «мирт» — греческого происхождения. Легенда гласит, что нимфа Мирсина, которой любовалась и восхищалась сама Афина, победила эту верховную богиню Олимпа на состязаниях в беге. Зависть затмила восхищение любимицей, и Афина убила нимфу в отместку за задетое самолюбие. Но опомнившись, она ужаснулась и стала молить совет олимпийских богов, чтобы они оставили ей хоть какое-нибудь воспоминание о Мирсине. Боги сжалились, и из тела погибшей выросло изящное, как и сама нимфа, растение — мирт. По преданию, венком из мирта была увенчана Афродита во время знаменитого спора, благодаря чему Парис и отдал ей своё яблоко. С тех пор мирт стал любимым цветком богини любви и красоты, иногда она даже называла себя Миртеей. Вокруг храмов Афродиты высаживали множество миртовых кустов, а во время ежегодных празднеств в честь этой богини все украшались миртовыми венками.
От древних греков культ мирта перешёл к римлянам. Мирт неоднократно упоминается в Библии.
Мирт является одним из четырёх растений, которые евреям предписано брать в Праздник кущей.
Согласно древним арабским поверьям, мирт украшал райские сады, и когда первые люди были изгнаны из рая, Адам прихватил с собой веточку мирта, чтобы она напоминала людям об этих блаженных временах.
Википедия
У выдающегося кардиохирурга академика Владимира Андреевича Алмазова в его кабинете в клинике Первого медицинского института стояла склянка с заспиртованным сердцем.
Каждый студент знал историю этого сердца. В самом начале 50-х, когда Алмазов был ещё студентом 4-го курса Первого медицинского, в клинику института поступила девушка с подострым септическим эндокардитом. Это страшное заболевание и сейчас даёт большой процент смертности, а тогда...
Её считали безнадёжной. У девушки держалась температура под сорок, сердце отказывало. Её без особых результатов осматривали ведущие профессора и, как водится, вереница интернов. В числе практикантов был один - талантливый и внимательный..
Нет, он не предложил революционного метода лечения эндокардита, он просто влюбился - девушка была очень симпатичной. Стал каждый день наведываться в палату, носил цветы. Умирающая девушка тоже его полюбила. И стала потихоньку выздоравливать.
Они поженились, родили детей, на свою серебряную свадьбу пригласили лечивших её врачей. А когда через много лет она умирала, своё сердце она завещала Первому медицинскому институту. Чтобы помнили - больное сердце лечится сердцем любящим...
Инет
15 СЕНСАЦИОННО-ПУГАЮЩИХ ЦИТАТ НЕЙРОЛИНГВИСТА ТАТЬЯНЫ ЧЕРНИГОВСКОЙ
1. Мозг — это загадочная мощная вещь, которую по недоразумению мы почему-то называем «мой мозг». Для этого у нас нет абсолютно никаких оснований: кто чей — это отдельный вопрос.
2. Мозг принимает решение за 30 секунд до того, как человек это решение осознает. 30 секунд – это огромный период времени для мозговой деятельности. Так кто ж в итоге принимает решение: человек или его мозг?
3. Действительно пугающая мысль — а кто на самом деле в доме хозяин? Их слишком много: геном, психосоматический тип, масса других вещей, включая рецепторы. Хотелось бы знать, кто это существо, принимающее решения? Про подсознание вообще никто ничего не знает, лучше эту тему сразу закрыть.
4. Мы должны серьезно к мозгу относиться. Ведь он же нас обманывает. Вспомните про галлюцинации. Человека, который их видит, невозможно убедить, что их не существует. Для него они так же реальны, как для меня стакан, который стоит на этом столе. Мозг ему морочит голову, подавая всю сенсорную информацию, что галлюцинация реальна.
Так какие у нас с вами основания считать, что то, что сейчас происходит, реально, а не находится внутри нашей галлюцинации?
5. Чтобы тебя не раздирало изнутри, нужно выговориться. Для этого существуют исповедники, подруги и психотерапевты. Заноза, если ее вовремя не вынуть, устроит заражение крови. Люди, которые молчат и держат все в себе, находятся не только под серьезным психологическим или даже психиатрическим риском, но и под риском соматики. Любой профессионал со мной согласится: все начнется с язвы желудка. Организм един — и психика, и тело.
6. Люди должны работать головой, это спасает мозг. Чем больше он включен, тем дольше сохранен. Наталья Бехтерева написала незадолго до ухода в лучший мир научную работу «Умные живут долго».
7. Открытие нельзя сделать по плану. Правда, есть существенная добавка: они приходят подготовленным умам. Понимаете, таблица Менделеева не приснилась его кухарке. Он долго работал над ней, мозг продолжал мыслить, и просто «щелкнуло» во сне. Я так говорю: таблице Менделеева страшно надоела эта история, и она решила ему явиться во всей красе.
8. У людей неправильные установки, они считают, что, например, повар хуже, чем дирижер. Это не так: гениальный повар перекроет всех дирижеров, я вам как гурман говорю. Сравнивать их все равно что кислое и квадратное — неправильно поставлен вопрос. Каждый хорош на своем месте.
9. Я вечно пугаю всех тем, что недалеко то время, когда искусственный интеллект осознает себя как некую индивидуальность. В этот момент у него появятся свои планы, свои мотивы, свои цели, и, я вас уверяю, мы не будем входить в этот смысл.
10. То что мозг оказался у нас в черепной коробке, не дает нам право называть его «мой». Он несопоставимо более мощный, чем вы. «Вы хотите сказать, что мозг и я — это разное?» — спросите вы. Отвечаю: да. Власти над мозгом мы не имеем, он принимает решение сам. И это ставит нас в очень щекотливое положение. Но у ума есть одна уловка: мозг сам все решения принимает, вообще все делает сам, но посылает человеку сигнал — ты, мол, не волнуйся, это все ты сделал, это твое решение было.
11. За существование гениев мы платим огромную цену. Нервные и психические расстройства выходят на первое место в мире среди болезней, они начинают опережать по количеству онкологию и сердечно-сосудистые заболевания, что являет собой не только вообще ужас и кошмар, но, кроме всего прочего, очень большое динамическое бремя для всех развитых стран.
12. Мы рождаемся с мощнейшим компьютером в голове. Но в него надо установить программы. Какие-то программы в нем стоят уже, а какие-то туда нужно закачать, и вы качаете всю жизнь, пока не помрете. Он качает это все время, вы все время меняетесь, перестраиваетесь.
13. Мозг — это не просто нейронная сеть, это сеть сетей, сеть сетей сетей. В мозге 5,5 петабайт информации — это три миллиона часов просмотра видеоматериала. Триста лет непрерывного просмотра!
14. Мозг не живет, как голова профессора Доуэля, на тарелке. У него есть тело — уши, руки, ноги, кожа, потому он помнит вкус губной помады, помнит, что значит «чешется пятка». Тело является его непосредственной частью. У компьютера этого тела нет.
15. Способность получить высококлассное образование может стать элитарной привилегией, доступной только «посвященным». Вспомним Умберто Эко, предлагавшего в романе «Имя розы» пускать в Библиотеку только тех, кто умеет, кто готов воспринимать сложные знания. Произойдет разделение на тех, кто будет уметь читать сложную литературу, и тех, кто читает вывески, кто таким клиповым образом хватает информацию из интернета. Оно будет раздвигаться все больше и больше.
Не говори мне о любви вульгарной и низкой, которая скорее болезнь, нежели любовь, но разумей любовь, которой требует Павел, которая имеет целью пользу любимых, и ты увидишь, что такие люди нежнее в любви самих отцов… Тот, кто питает к другому любовь, согласится лучше потерпеть тысячи бедствий, нежели видеть, чтобы любимый им потерпел вред
Святитель Иоанн Златоуст
Перед тем , как начать улучшать мир, три раза посмотри на собственный дом.
Китайская пословица
"Вера — не мировоззрение; есть мировоззрение, которое соответствует вере, но самое существо веры — это не система понятий.
Слово вера значит разные вещи; первичное значение слова вера — доверие; второе — верность; дальше — то содержание веры, которое мы обыкновенно называем верой и которое является результатом того, что через доверие Богу и верность Ему мы познаем Его и делаемся уже способными о Нем что-то сказать; но начинается это не с понятий, а с лица.
Отцом верующих назван Авраам (Гал. 3,7); и когда вчитываешься в его жизнь, поражает, что его вера прежде всего — можно сказать, исключительно — была совершенным, неограниченным доверием к Богу, и из этого доверия к Богу рождалось с Ним общение, и из этого общения вырастало знание о Боге, Какой Он есть. Вера Авраама заключалась не в том, что он сначала получил какие-то сведения о Боге и в них уверовал, а в том, что он с самого начала, туманно, но вместе с этим с громадной силой, встретился лицом к лицу с Живым Богом. Он верил не во что-то, а в Кого-то, и в этом, может быть, и есть самое существо веры".
Митрополит Антоний (Блум)
Это разные вещи: распределять граждан по групам ненависти - это одно, а различать граждан по типам политических и ценностных позиций - это другое. Потому что в первом случае дискуссии невозможны, а во втором они необходимы.
Андрей Баумейстер
Идеи, которые правят сегодня миром
Если есть у тебя недоумение, то сделай три поклона и скажи:
Господи, Ты видишь, что душа моя в недоумении и я боюсь погрешить, вразуми меня, Господи!
Первое, что родится в душе после молитвы, принимай за указание свыше.
Прп. Силуан Афонский
Нет ничего более трудного, чем распознать хороший арбуз и порядочную женщину.
Иван Бунин
Когда мы (от «больших» — от Розанова и Мережковского, до «самых малых» — до меня, в этих «Горестных заметах»), когда мы пристаем к ним (архиереям, протоиереям, профессорам духовных академий, «благочестивым мирянам» и т.д.), не даем им спокойно пить чай с пышками и малиновым вареньем, ворочаем их, тормошим их, — мы об одном их спрашиваем, хотя и по-разному: «Все ли вы уместили в Церковь из того, что есть у Христа и в Евангелии? Не оставили ли вы чего-нибудь из золота, принесенного на землю Христом? Все ли из алмазов и сапфиров евангельских умещено вами в ваших книгах, канонах, обрядах, учениях, мыслях и делах? Не забыли ли, не оставили ли чего лежать втуне? Ведь там так богато, так прекрасно, так обильно дорогим и прекрасным! Где же все упомнить, все взять? Наверно, что-нибудь забыто, не все взято, — заметна какая-то нехватка, недостача: не оттого ли мы так приметно скудеем, немоществуем, почти нищенствуем? Там есть, наверное, есть еще многое, бесконечно многое, что нужно взять оттуда и разбогатеть взятым. Давайте поищем – и возьмем!»
Таким образом, все «приставанье» наше, за которое Мережковский попал в еретики, Розанов – в прелюбодеи, а мы – неизвестно куда попадем, — происходит только оттого, что мы думаем, что там у Христа и у Бога – очень богато, и что никакие человеческие руки не в силах ни захватить зараз, ни даже исчислить всего богатства, которое лежит там, на полках, в ларцах и скрынях, у Бога. Вся наша забота – о богатстве и о том, чтобы нам быть богаче Боговым богатством.
А нам на всю тревогу и заботу эту отвечают:
— Нет. Там больше ничего нет. Мы в свое время составили точнейший инвентарь того, что там было, — все взяли, все перевезли к себе и все отлично уместилось в наших канонах, катехизисах, догматиках и патристиках. Там – не осталось ничего не взятого: все тут, у нас. Правда, наши здания как будто немного разрушаются, крыши на них протекают, «изданий» наших, где напечатаны наши инвентари, как будто не выходит больше в свет. Но хватит старых. Вообще, как-нибудь обойдемся и с крышами, и с изданиями. А главное — искать вам решительно нечего. Напрасный труд: там мы все взяли. Если даже мы и поистратили кое-что из богатств, то там-то уже ничего не найдется, чего бы не было у нас. Если не в наличии вещей и предметов, то в описи, по крайней мере, у нас есть все, решительно все. Там больше нет ничего».
Таким образом, это – ответ уверенных в скудости Боговой, убежденных, что человеческий инвентарь всецело исчерпал Божественное богатство – Христа и Евангелие. Мы спрашиваем от богатства (от веры, от убежденности в нем и в его неисчерпаемости), они отвечают – от скудости (от совершенной, тоже, убежденности, что у Христа ничего уже не осталось: все взято и переведено в каноники).
Как можно договориться до чего-нибудь, исходя из столь противоположных вер – веры в бесконечное богатство и веры в бесконечную скудость Бога?
***
Эти «старцы» наших дней, гнездящиеся по приходам, эти «благочестивые миряне» и «сестры», над коими они «старчествуют», — как любят они, рассуждая о Боге, призывая Его, и даже – даже «защищая» Его против неверов, — как любят они
Из всех Его державных прав
Одну лишь милость ограничить!
(Пушкинские два стиха о льстеце и царе).
***
Бог загрустил — и создал мир.
Неверно, что он создал его в радости.
Он создал его в грусти.
Но если еще можно спорить о мире, то человека – человека-то он создал в великой грусти…
***
Могила ждет всех, но редко кто ждет могилы. Принято учить, что нужно ее ждать, нужно приучать себя к ее ожиданию. Но нужно ли? А может быть лучше просто идти, смотреть: кто любит – на небо, кто не любит – по сторонам на леса, на поля, на гремящие ущелья города, вести разговоры на ходу: кто – с собою, кто – с другими, или просто идти и ни о чем не думать, а вдыхать запах снега или весны и вдруг… оступиться, упасть –
И потонуть во мраке
Так же неожиданно, как неожиданно было когда-то, при рождении, выйти из мрака… Быть может, это проще и покойнее…
Сергей Дурылин. «В своем углу»
При желании можно выклянчить всё: деньги, славу, власть. Но не Родину. Тем более, такую, как моя. Россия не вмещается в шляпу, господа нищие, не вмещается!
М. Булгаков. "Бег"
Когда же услышите о войнах и о военных слухах, не ужасайтесь: ибо надлежит сему быть, — но это ещё не конец. Ибо восстанет народ на народ и царство на царство; и будут землетрясения по местам, и будут глады и смятения. Это — начало болезней <...> Предаст же брат брата на смерть, и отец — детей; и восстанут дети на родителей и умертвят их <...> Горе беременным и питающим сосцами в те дни <...> Ибо в те дни будет такая скорбь, какой не было от начала творения, которое сотворил Бог, даже доныне, и не будет.
Мк. 13:7—19
--------------
Вели́кая скорбь (др.-греч. θλίψις μεγάλη) — понятие в христианской эсхатологии, означающее время сильнейшего горя и жестоких страданий человечества[1]. Великая скорбь описана как в «апокалиптических» главах Евангелий (Мф. 24:1—51, Мк. 13:1—37), так и в книге Откровение (Откр. 2:22, Откр. 7:14).
В Ветхом Завете, предположительно, намёки на Великую скорбь содержатся в ряде пророческих книг, например в 12 главе книги пророка Даниила. В целом в Библии Великая скорбь упоминается кратко, а пророчества носят символический характер, поэтому в христианской эсхатологии существуют сильно отличающиеся друг от друга мнения о том, как и когда наступит время Великой скорби. Споры ведутся также о том, избежит ли Церковь этот период («Восхищение Церкви»).
----------------
Анти́христ (др.-греч. Ἀντίχριστος[, где приставка ἀντι- может означать и того, кто должен прийти вместо Христа (Мессии), и того, кто противостоит Христу) — описанный в христианской эсхатологии человек, противник Иисуса Христа, выдающий себя за Мессию (Мф. 24:4), но имеющий злую сущность (2Фес. 2:8). В широком смысле термин относится ко всем, кто противится Христу и Евангелию (Лк. 11:23) или лживо утверждает, что является Самим Христом, Его представителем (Мк. 13:5) или пророком.
Устранись от того, что для тебя чуждо, и душа твоя придет в безмолвие.
Прп. Ефрем Сирин
Когда человеку семнадцать, он знает всё. Если ему двадцать семь и он по-прежнему знает всё — значит, ему всё еще семнадцать.
Р. Брэдбери «Вино из одуванчиков»
Совершай добрые дела из чистой любви к добру.
Иоганн Гёте
Гордиться славою своих предков не только можно, но и должно; не уважать оной есть постыдное малодушие… Бескорыстная мысль, что внуки будут уважены за имя, нами им переданное, не есть ли благороднейшая надежда человеческого сердца?
А. С. Пушкин
Кто не любит истину, тот отворачивается от неё под предлогом, что она оспорима.
Блез Паскаль
Александр Мелихов, ВК
СЫН НАРОДОВОЛЬЦА
Даниил Хармс ушел из жизни второго февраля 1942 года.
Хотя «ушел из жизни» — почти неприличный эвфемизм, когда речь идет о смерти от голода в тюремной психушке. Справкой о шизофрении он искусно обзавелся еще в 1939 году («бредовые идеи изобретательства, отношения и преследования, считает свои мысли „открытыми и наружными“, если не носит вокруг головы повязки или ленты»). Однако чекистам он, возможно, и без справки представлялся сумасшедшим: «Меня интересует только „чушь“, только то, что не имеет никакого практического смысла. Меня интересует жизнь только в своем нелепом проявлении».
Коллеги-народовольцы, запертые в Шлиссельбургской крепости с его отцом Иваном Павловичем Ювачевым, тоже сочли того помешавшимся, когда этот морской офицер, вступивший в боевую организацию практически после ее разгрома, прошедший через смертный приговор, замененный пятнадцатилетней каторгой, внезапно уверовал до такой степени, что товарищ министра внутренних дел Оржевский предлагал ему перейти в монастырь (но он счел себя недостойным).
Напрашивается подозрение, что именно патетизация реальности, принесшая отцу столько бедствий, подтолкнула сына заняться ее абсурдизацией, для которой она давала не меньше пищи. В страшном 1937 году он так рассказывал о своем появлении на свет: «Я родился в камыше. Как мышь. Моя мать меня родила и положила в воду. И я поплыл. Какая-то рыба, с четырьмя усами на носу, кружилась около меня. Я заплакал. И рыба заплакала. Вдруг мы увидели, что плывет по воде каша. Мы съели эту кашу и начали смеяться. Нам было очень весело…».
В 1935 году он обращался даже к своему зачатию: «Мой папа женился на моей маме в 1902 году, но меня мои родители произвели на свет только в конце 1905 года, потому что папа пожелал, чтобы его ребенок родился обязательно на Новый год. Папа рассчитал, что зачатие должно произойти 1-го апреля и только в этот день подъехал к маме с предложением зачать ребенка.
Первый раз папа подъехал к моей маме 1-го апреля 1903-го года. Мама давно ждала этого момента и страшно обрадовалась. Но папа, как видно, был в очень шутливом настроении и не удержался и сказал маме: „С первым апрелем!“
Мама страшно обиделась и в этот день не подпустила папу к себе. Пришлось ждать до следующего года.
В 1904 году, 1-го апреля, папа начал опять подъезжать к маме с тем же предложением. Но мама, помня прошлогодний случай, сказала, что теперь она уже больше не желает оставаться в глупом положении, и опять не подпустила к себе папу. Сколько папа ни бушевал, ничего не помогло.
И только год спустя удалось моему папе уломать мою маму и зачать меня.
Итак, мое зачатие произошло 1-го апреля 1905 года.
Однако все папины расчеты рухнули, потому что я оказался недоноском и родился на четыре месяца раньше срока.
Папа так разбушевался, что акушерка, принявшая меня, растерялась и начала запихивать меня обратно, откуда я только что вылез».
Евгений Шварц, если верить показаниям И.Андроникова, в 1930 году называвший Хармса «гениальным человеком и совершенно замечательным поэтом», впоследствии вспоминал, что Хармс умен и честен и вырос в семье дворянской, с традициями: вставал, разговаривая с дамами, бросался поднимать уроненный платок, «излишне» стуча каблуками, отлично управлялся с ножом и вилкой, только ел очень уж торопливо и жадно, словно голодающий. «В свободное от еды и питья время он вертел в руках крошечную записную книжку, в которую записывал что-то. Или рисовал таинственные фигуры. От времени до времени задерживал дыхание, сохраняя строгое выражение. Я предполагал, что произносит он краткое заклинание или молитву. Со стороны это напоминало икание. Лицо у него было значительное. Лоб высокий. Иногда, по причинам тоже таинственным, перевязывал он лоб узенькой черной бархоткой. Так и ходил, подчиняясь внутренним законам. Подчиняясь другим внутренним законам, тем же, что заставляли его держаться прямо за столом и, стуча каблуками, поднимать уроненный дамой платок, он всегда носил жилетку, манишку, крахмальный высокий отложной воротничок и черный маленький галстук бабочкой, что при небрежности остальных частей одежд могло бы усилить впечатление странности, но оно не возникало вообще благодаря несокрушимо уверенной манере держаться. Когда он шагал по улице с черной бархоткой на лбу, в жилете и крахмальном воротничке, в брюках, до колен заправленных в чулки, размахивая толстой палкой, то на него мало кто оглядывался».
«Он почему-то здоровался со столбами, — вспоминала еще одна мемуаристка. — И делал это с той важной серьезностью, которая не позволяла никому из нас хмыкнуть или вообще как-то реагировать на эту подчеркнутую вежливость». Но вот что пишет о себе этот, без иронии, любимец женщин: «Я очень застенчив. И благодаря плохому костюму, и все-таки непривычке бывать в обществе, я чувствовал себя очень стесненным». Николай Чуковский тоже не подтверждает хармсовской несокрушимости. Он рисует Хармса «ражим парнем» с холодными голубыми глазами и угрюмым лицом, носившим на галстуке диковинную заколку, изображавшую замок с башнями — «родовой замок его предков». В Токсове на пляже он жарился на солнце в пиджаке, при галстуке и шляпе, а раздеться отказывался — «боялся простудиться». Искупаться тоже не желал, якобы опасаясь утонуть, хотя даже на середине токсовской лужи вода не доходила до пояса. Однажды он пришел в издательство в цилиндре и боялся идти домой без сопровождения, опасаясь преследования мальчишек. «Зачем же тогда и рядиться?», — не понимал Чуковский-сын.
Геннадий Гор полагал, что эта любовь к парадоксу, эта игра в чудака, нужны были Хармсу для того, чтобы искусственно продлить и без того затянувшееся детство и отрочество. В мысленно продленном детстве он черпал свои удивительные стихи. И, кажется, никто не отрицает заслуг Хармса как оригинального детского поэта. Но он остается значительной фигурой как для тех, кто его боготворит, так и для тех, кто считает его одним из разрушителей искусства.
Для тех, кого пленяет слово «авангард», Хармс один из крупнейших представителей мирового авангарда. Для тех, кто видит в литературе прежде всего материал для комментариев и диссертаций, Хармс дает множество поводов порассуждать об абсурдизме, дадаизме и сюрреализме. Для тех, кого раздражает дутое величие, а тем более, для тех, для кого не дутого величия просто не бывает, Хармс отраден тем, что своей тотальной иронией и абсурдизацией не позволяет пыжиться никому и ничему. Для тех, кто ищет в литературе социальных уроков, Хармс концентрирует и доводит до отчетливости тот абсурд социальной реальности, который остальным приоткрывается лишь в редкие минуты. Ну, а для тех, кто без затей любит «прикалываться», Хармс вообще разворачивает роскошное пиршество.
Зато те, для кого искусство — источник гармонии, не без оснований видят в Хармсе одно из орудий, которыми модернисты стремятся разрушить традиции и каноны, коим не могут соответствовать: Хармса буквально нужно отмывать от многих его болельщиков. Те же, кому чудится в поэзии божественный глагол, усматривают в культе Хармса даже нечто богоборческое, хотя сам Хармс, обожавший Баха, был верующим человеком.
Вот из его записной книжки настоящая молитва перед наступающим 1927 годом: «8 дек‹абря›. Есть выражение — муки творчества, творчество — благодать, а муки — пока не творишь. Б‹оже›, К‹рест и› М‹ария›, К‹рест и› М‹ария›, К‹рест и› М‹ария›, хочу в 1927 году — я не смею хотеть, я прошу, молю, пошли мне 1927 год творческим и свежим. Сделай, чтобы я за этот наступающий год написал бы в 5 раз больше, раз в 1000 лучше, нежели за 1926 год. Д. X.».
Менее радикальные критики Хармса, считают, что у него и его соратников, «обэриутов», было только «против» и никакого «за», они стремились лишь эпатировать публику. Пожалуй, это главное, что настораживает против Хармса российского читателя, воспитанного на Пушкине-Лермонтове-Толстом-Достоевском-Чехове: он опасается, что его дурачат. Он готов любить только того, кому поверит, что автор творит всерьез, а не валяет дурака. Хотя странно валять дурака до полной гибели всерьез, пройдя годы непечатания, ссылку, перед которой он на допросах признал заумь антисоветской, а себя «идеологом антисоветской группы литераторов», ежеминутную опасность нового ареста и настоящую голодную нищету. Подвижническую преданность своему делу, как его ни понимать, Хармс доказал всей своей жизнью, а его способность мыслить и страдать, пожалуй, лучше всего раскрывается из его дневниковых записей и писем женщинам, в которых он был влюблен.
Тринадцатого июля 1927-го: «Какая Эстер жестокая и пустая девочка. Сколько дней я не могу получить письма от нее.
Я думал, что сегодня она даже приедет. Но она — НЕ ПРИЕДЕТ. Как мне тяжело, что она так беспечна. Я больше не буду ей писать, пока сам не получу письмо…». (Эстер — его первая жена.)
Четырнадцатого июля мысленное объяснение в записной книжке: «Я тебе послал больше писем, нежели Введенскому. Но он, несмотря на то, что не любит отвечать, — уже ответил. Ты же — нет. До свиданья. Больше я тебя не знаю. Все кончено, Эстер». Семнадцатое июля: «Абсолютный конец с Эстер». Восемнадцатое: «Эстер приехала ко мне. Я был рад сначала, но после… после… Я убедился теперь окончательно, как мы не нужны друг другу. Люди совсем разные. Скажу прямо. Очень жаль, что она приехала. Весь вечер, на который я строил именно свои расчеты, она просидела в столовой. Боже, как мы не похожи! Она не глупа, но ум ее так далек от моего понимания, как и мой от ее. В ее присутствии я чувствую себя так неуместно, что нет возможности говорить с ней. ‹…›
Ну, Д. Хармс, подбоченься и крепись. „Ура“ кричи, чтоб не падать духом. Будь царем». Когда она отправляется на поезд, он записывает: «Esther, почувствуй, как я люблю тебя и какая тоска во мне. Милая моя, родная, вернись!!! О, Господи!». И он идет на вокзал, чтоб хотя бы издали посмотреть на нее. А потом начинает ежедневно подсчитывать, сколько секунд прошло с того последнего взгляда.
«Кто бы мог посоветовать, что мне делать? Эстер несет с собой несчастие. Я погибаю с ней вместе. Что же, должен я развестись или нести свой крест? Мне было дано избежать этого, но я остался недоволен и просил соединить меня с Эстер. Еще раз сказали мне, не соединяйся! — Я все-таки стоял на своем и потом, хоть и испугался, но все-таки связал себя с Эстер на всю жизнь. Я был сам виноват или, вернее, я сам это сделал. Куда делось ОБЭРИУ? Все пропало, как только Эстер вошла в меня. С тех пор я перестал как следует писать и ловил только со всех сторон несчастия. Не могу ли я быть зависим от женщины, какой бы то ни было? — или Эстер такова, что принесла конец моему делу? — я не знаю. Если Эстер несет горе за собой, то как же могу я пустить ее от себя. А вместе с тем, как я могу подвергать свое дело, ОБЭРИУ, полному развалу. По моим просьбам судьба связала меня с Эстер. Теперь я вторично хочу ломать судьбу. Есть ли это только урок или конец поэта? Если я поэт, то судьба сжалится надо мной и приведет опять к большим событиям, сделав меня свободным человеком. Но может быть, мною вызванный крест должен всю жизнь висеть на мне? И вправе ли я даже как поэт снимать его? Где мне найти совет и разрешение? Эстер чужда мне как рациональный ум. Этим она мешает мне во всем и раздражает меня. Но я люблю ее и хочу ей только хорошего. Ей, безусловно, лучше разойтись со мной, во мне нет ценности для рационалистического ума. Неужели же ей будет плохо без меня? Она может еще раз выйти замуж и, может быть, удачнее, чем со мной. Хоть бы разлюбила она меня для того, чтобы легче перенести расставание! Но что мне делать? Как добиться мне развода? Господи, помоги! Раба Божия Ксения, помоги! Сделай, чтоб в течение той недели Эстер ушла от меня и жила бы счастливо. А я чтобы опять принялся писать, будучи свободен, как прежде!»
Раба Божия Ксения — это Ксения Блаженная. И кто бы в этом воспоминании узнал Хармса, ироника и абсурдиста: «Она была для меня не только женщиной, которую я люблю, но и еще чем-то другим, что входило во все мои мысли и дела. Я называл ее окном, сквозь которое я смотрю на небо и вижу звезду. А звезду я называл раем, но очень далеким».
Или в этом письме мало его ценившей актрисе Клавдии Пугачевой: «Я думал о том, как прекрасно все первое! как прекрасна первая реальность! Прекрасно солнце, и трава, и камень, и вода, и птица, и жук, и муха, и человек. Но так же прекрасны и рюмка, и ножик, и ключ, и гребешок. Но если я ослеп, оглох и потерял все свои чувства, то как я могу знать все это прекрасное? Все исчезло, и нет для меня ничего. Но вот я получил осязание, и сразу почти весь мир появился вновь. Я приобрел слух, и мир стал значительно лучше. Я приобрел все следующие чувства, и мир стал еще больше и лучше. Мир стал существовать, как только я впустил его в себя. Пусть он еще в беспорядке, но все же существует!
Однако я стал приводить мир в порядок. И вот тут появилось Искусство. Только тут понял я истинную разницу между солнцем и гребешком, но в то же время я узнал, что это одно и то же.
Теперь моя забота создать правильный порядок. Я увлечен этим и только об этом и думаю. Я говорю об этом, пытаюсь это рассказать, описать, нарисовать, протанцевать, построить. Я творец мира, и это самое главное во мне. Как же я могу не думать постоянно об этом! Во всё, что я делаю, я вкладываю сознание, что я творец мира. И я делаю не просто сапог, но раньше всего я создаю новую вещь. Мне мало того, чтобы сапог вышел удобным, прочным и красивым. Мне важно, чтобы в нем был тот же порядок, что и во всем мире; чтобы порядок мира не пострадал, не загрязнился от соприкосновения с кожей и гвоздями, чтобы, несмотря на форму сапога, он сохранил бы свою форму, остался бы тем же, чем был, остался бы чистым.
Это та самая чистота, которая пронизывает все искусства. Когда я пишу стихи, то самым главным кажется мне не идея, не содержание и не форма, и не туманное понятие «качество», а нечто еще более туманное и непонятное рационалистическому уму, но понятное мне и, надеюсь, Вам, милая Клавдия Васильевна, это — чистота порядка.
Эта чистота одна и та же в солнце, траве, человеке и стихах. Истинное искусство стоит в ряду первой реальности, оно создает мир и является его первым отражением. Оно обязательно реально.
Но, Боже мой, в каких пустяках заключается истинное искусство! Великая вещь «Божественная комедия», но и стихотворение «Сквозь волнистые туманы пробирается луна» — не менее велико. Ибо там и там одна и та же чистота, а следовательно, одинаковая близость к реальности, т. е. к самостоятельному существованию. Это уже не просто слова и мысли, напечатанные на бумаге, это вещь, такая же реальная, как хрустальный пузырек для чернил, стоящий передо мной на столе. Кажется, эти стихи, ставшие вещью, можно снять с бумаги и бросить в окно, и окно разобьется. Вот что могут сделать слова!
Но, с другой стороны, как те же слова могут быть беспомощны и жалки! Я никогда не читаю газет. Это вымышленный, а не созданный мир. Это только жалкий, сбитый типографский шрифт на плохой, занозистой бумаге».
Все это суета сует. «Цель всякой человеческой жизни одна: бессмертие». И Хармс его все-таки обрел. Любят его далеко не все, но невозможно не уважать то, за что заплачено жизнью.
Мальчик нашел крестик, принес домой. Мама испуганно:
- Зачем ты чужой крестик домой принес?
- Так он меня сам попросил.
- Как?
- Ну, я взял его в руки, а на нем написано "Спаси и Сохрани." Ну, я и спас.
Видят ли Бога праведные, когда делают добро? Когда приемлешь странников ради Христа, тогда видишь Христа. Когда ради Него помогаешь немощным, тогда видишь Его. Когда что бы то ни было делаешь ради Него, тогда Он у тебя перед глазами, и ты созерцаешь Бога. Сказано: «Бог есть любовь» (1Ин. 4, 8), и если имеешь любовь, – значит, Бог в тебе. Как же ты можешь видеть Бога? Ты радуешься, делая добро, наслаждаешься, творя дела любви, доволен, исполняя послушание. Любовь есть радость и веселие: она содействует тебе в добрых делах, ты видишь Бога, содействующего тебе, ибо всякий знает того, кто делает одно с ним дело. Любовь невидима плотским очам... но она всегда видима очам душевным. Радуясь о сделанных тобою добрых делах, ты видишь Бога, и не отрицай, что видишь Его. Неужели потому, что не видишь целомудрия, ты не усматриваешь его в делах? Так, хотя и не видишь Бога чувственными очами, однако видишь Его в любви.
Прп. Ефрем Сирин
Илья Колмановский рассказал, что Х хромосома - это тысячи генов. У женщин ХХ, у мужчин ХУ. У - это всего 200 генов.
Дженни Грейвс, генетик из Австралии, говорит о том же, но чуть в других цифрах: женская Х-хромосома состоит из 1000 генов, а мужская У - из 100
Александр Мелихов, ВК:
Сегодня день рождения Айн Рэнд, одного из пророков радикального либерализма. Я прочел, видимо, самое первое издание ее евангелия АТЛАНТ РАСПРАВИЛ ПЛЕЧИ. (В 3-х книгах. МП РИЦ “Культ-информ-пресс”, 1997).
Впечатляет прежде всего объем (эта штучка будет потолще почти любого классического романа), и только потом страсть и масштаб проблемы: все воспитанные люди уже давно усвоили, что дело литературы заниматься частностями, игрой, чем угодно, но ибсеновскому глобализму место разве что в социальной фантастике. Впрочем, “Атлант...” и есть социальная фантастика — “центральное произведение русской писательницы зарубежья Айн Рэнд, переведенное на множество языков и оказавшее влияние на умы нескольких поколений читателей”. Теперь подошла и наша очередь подвергнуться влиянию дочери петербургского аптекаря Алисы Розенбаум, сочетающей “фантастику и реализм, утопию и антиутопию, романтическую героику и испепеляющий гротеск”, ставящей “очень по-новому” извечные “проклятые вопросы” и предлагающей “свои варианты ответов — острые, парадоксальные, во многом спорные”. Правда, тираж всего одна тысяча — зато какая, вся в коже и золоте!
Итак, индустриальная Америка переживает кризис: падает производство, растет аварийность, дефицит всего на свете заставляет правительство прибегать к жестким перераспределительным мерам, от которых больше всего страдают именно те “атланты”, кто сумел удержать производство на высоте, их сопротивление правительственному “бандитизму” клеймится как эгоистическое и антиобщественное.
Вместе с нарастанием конфликта макроэкономического нарастает и конфликт идейный. Коллективисты настаивают, что заботиться следует прежде всего об обществе в целом (справедливо все, что полезно обществу), с полным основанием напоминая о том, что без многовековых научных и технологических накоплений никто ничего не сумел бы изобрести; им вторят интеллектуалы, не желающие, чтобы искусство и наука зависели от подачек мясников, сталеваров и хлебопеков — духовная деятельность должна финансироваться из госбюджета, а тиражи популярных книг урезываться до десяти тысяч, чтобы читателю пришлось покупать “хорошую” литературу; гуманисты — от уличного проповедника до дураковатого, разоряющего своих вкладчиков банкира (и глумящегося над идиотами супермена, намеренно разваливающего производство попустительством) твердят, что способные должны служить неспособным, что производство существует не для извлечения прибыли, а для удовлетворения нужд тех, кто на нем трудится, что умение любить важнее, чем умение сколотить состояние, — наиболее нахальные требуют даже права на критику тех, за чей счет они живут, а живут все на свете за счет “атлантов” — людей изобретательных и предприимчивых.
На индивидуалистическом полюсе тоже происходит интеллектуальная мобилизация: никакие общественные интересы не могут оправдать истребления лучших; имеет значение лишь одно — насколько хорошо ты делаешь свое дело; стыдно пользоваться милосердием в качестве оружия; не следует зависеть от чьей бы то ни было благотворительности — нужно платить за чужие услуги и продавать собственные; высшее человеческое качество — способность производить; единственная мораль — нерушимость контракта; высшая моральная цель — достижение собственного счастья; деньги — это свободный обмен свободных людей, богатство — результат мысли, поэтому делать деньги — основа новой морали, делец — идеал нового человека. “Кровь, кнут, оружие — или доллар”, — лозунги положительных героев романа вполне сгодились бы в заголовки перестроечной публицистики наших рыночников (“Иного не дано!”).
Дело не ограничивается бесконечными идейными схватками в каждой конторе, каждой гостиной и каждой спальне: появляется некий Анти-Робин-Гуд — прекрасный викинг, отнимающий деньги у вымогателей-бедняков и возвращающий их честным труженикам-богачам, стремящийся истребить из памяти человечества гнусный образ Робин Гуда, символизирующего ту мерзкую идею, что нужда, а не достижение является источником права.
Борьба за право человека быть безгранично корыстным (но только в сфере свободного обмена!) рождает бескорыстнейших героев, пытающихся разрушить мир насилья слабых над сильными (некое индустриальное ницшеанство). Джон Галт — пророк нового мира — организует забастовку атлантов. Забастовка постепенно принимает массовый характер — даже рабочие высокой квалификации толпами сваливают неведомо куда. А самые лучшие, атланты из атлантов, собираются в отрезанной от мира горной долине и закладывают там основы светлого будущего. Типичный для социалистов-утопистов проект — колония избранных (в реальности всегда разваливающаяся) — подхвачен капиталистами-утопистами. И уж у них-то дело идет на лад — среди них не оказывается ни одного завистника, ни одного честолюбца, сплетника, интригана: проигравший в честной борьбе спокойно уступает место более достойному и берется за то дело, к которому имеет большее призвание: в Долине атлантов есть и свой скульптор, и свой композитор, и они сколько-нибудь заметно не переживают из-за нехватки квалифицированных ценителей, не страдая также и от необходимости добывать себе пропитание — все как-то устраивается, никакой дисгармонии между потребностями и возможностями не возникает: способности одного человека вовсе не угрожают другим — даже деятели искусства не образовывают враждебных школ и направлений. В этом капиталистическом раю запрещено только одно — что-то давать бесплатно: мультимиллионер берет с приятеля двадцать пять центов за пользование своей машиной. Девиз нового мира — “никогда не буду жить ради другого человека и никогда не попрошу другого человека жить ради меня”.
Атланты вернутся к людям, когда погаснут уже и огни Нью-Йорка, — вернутся и водрузят над развалинами знамя свободы — знак доллара. А до тех пор они с величайшей самоотверженностью переносят угрозы и даже пытки подлых коллективистов (чистая “Молодая гвардия”) или с величайшим спокойствием уничтожают их приспешников: “Она, которая не осмелилась бы выстрелить в животное... спокойно и равнодушно выстрелила прямо в сердце человека, который хотел существовать, не принимая на себя никакой ответственности”.
Это уже “Мать” — путь Ниловны-Дэгни, простого железнодорожного менеджера, в капиталистическую революцию. Есть в романе и своя “Битва в пути” — мужественная любовь менеджера и стального короля на фоне доменных печей, рельсов и груженых составов. И завершается все “Оптимистической трагедией”: в Нью-Йорке наконец гаснет электричество, и атланты возвращаются к людям, чтобы уже не повторять прежних ошибок — не ограничивать свободу производства и торговли ни для каких, якобы благих, целей — таких целей в природе не существует. Одновременно они повторяют азы аристотелевой логики, ибо маловеры, скептически относящиеся к возможностям человеческого разума, тоже пребывают в ранге их первых врагов: рационалистов типа Чернышевского или Ленина в стане коллективистов почему-то не наблюдается. Деятельных фанатиков тоже — атлантам противостоят исключительно недотепы, завистники и прохвосты. Все как у большевиков — возражать им могли только недоумки да корыстные негодяи.
Этот роман — уж не пародия ли он? Но не в трех же томах! И разве стало бы поддерживать пародию Балтийское финансовое агентство — наверняка оно было бескорыстно обольщено поставленными “очень по-новому”... Но уж с этим-то позвольте не согласиться: еще Спенсер доказывал, что прогресс промышленности и торговли приводит к вытеснению централизованно управляемых обществ военного типа обществами индустриального типа, в которых будет царить свободный обмен. Он же указывал, что централизованное управление экономикой приведет к тому, что люди попадут в зависимость от собственных уполномоченных — аристократия денег сменится аристократией блата, как афористично выражается Айн Рэнд. Живописуемый ею развал экономики и уничтожение гражданских свобод в обществе, лишенном рыночной саморегуляции, и на научном, и на публицистическом уровне проанализирован и Бруцкусом, и Хайеком, и Дорой Штурман — сегодня нова для нас у Айн Рэнд разве что та бесшабашность, с которой она раскидывает законы рынка на весь безбрежно сложный космос человеческих отношений, ни на миг не задумываясь, что потребности человеческой души едва ли когда-нибудь полностью подчинятся потребностям производства — до этого и марксисты не доходили, даже у них над базисом балансировала какая-то относительно независимая надстройка. Психология, вероятно, всегда останется не в ладу с экономикой, но Айн Рэнд не до подобных туманностей — она не видит ограничителей производственных свобод ни в опасности монополизма, ни в дисбалансе спроса и предложения, ни в экологически вредных технологиях, ни в экономической привлекательности оружейного и наркобизнеса, ни в международных противостояниях...
И между тем, Айн Рэнд, как ни странно, человек в чем-то весьма неглупый. В романе масса метких афоризмов, точных психологических мотивировок и конфликтов (правда, всегда работающих в одну сторону) — и это заставляет читать роман с интересом, несмотря на чудовищные длинноты (главным пожирателем пространства и времени, как всегда, оказываются диалоги) и стиль лирических сцен: “Ее глаза были прикрыты в дразнящем, торжествующем осознании того, что ею восхищаются; но губы были приоткрыты в беспомощном, молящем ожидании”, — увы, Айн Рэнд в изображении любви далеко до Галины Николаевой. Любовники и в постели обмениваются страничными идейными монологами, никогда не прерывая докладчика и не отступая от темы заседания, в их душах все детали точно пригнаны друг к другу, как в восхищающих главную героиню машинах, где сразу ясны ответы на проклятые вопросы “Почему?” и “Зачем?”
Вероятно, даже самый умный человек, не желающий видеть неустранимый трагизм бытия, обречен впадать в утопизм — беспредельно идеализировать своих сторонников (у Айн Рэнд они даже физически привлекательны) и клеветать на противников, утрачивая элементарную добросовестность: со взглядами оппонентов не обязательно соглашаться, но игнорировать их недопустимо. А ведь уже сто лет назад пользующийся мировым признанием социолог Эмиль Дюркгейм издал свой классический труд “О разделении общественного труда”, заключающий в себе подробнейшую полемику со спенсеровской утопией. Дюркгейм проанализировал множество кодексов от Ромула до наших дней и убедился, что вмешательство общества в человеческие отношения с веками только нарастало: закон начал регулировать отношения членов семьи, отношения кредиторов и должников, нанимателей и работников, а современные законы об охране природы в старое доброе время вообще показались бы деспотическим попранием прав человека. Дюркгейм пришел к выводу, что нарастание промышленно-торговых свобод требует все более сложного централизованного регулирования и почитания коллективистских ценностей: конфликт личности и общества по-видимому тоже принадлежит к числу трагических — в которых страшна победа любой стороны. Пусть хотя бы те же безупречные атланты попытались передать будущим поколениям свое уважение к компетентности и свободной конкуренции, не создавая специальную систему воспитания. И пусть попробовали бы в течение, скажем, лет пятидесяти сохранить эту систему. Никого ни к чему не принуждая — ни идеологически, ни материально, хотя бы в виде налогообложения...
Но мир отчаянной Айн Рэнд не знает трагедий — как и мир большевиков, из которого она сумела вырваться. Он четко разделен на творцов и паразитов.
Это роман, а не социальный трактат, могут возразить мне, и я отвечу, что черно-белое разделение в романе еще менее уместно, чем в трактате. Тем более, что именно стремление к доказательности, как минимум, утроило объем монологов и лишило их последнего правдоподобия (хотя автору этих строк на собственном горьком опыте известно, сколь трудно соединить эти лед и пламень — доказательность и естественность). Если бы не стремление к доказательности трактата, роман мог бы быть в несколько раз короче и во много раз увлекательнее. В нынешнем же его состоянии требуются какие-то личные причины, чтобы дочитать его до конца. И у автора этого отклика такие причины нашлись. Бывают странные сближения: в разгар перестройки я закончил роман “Горбатые атланты”, где вывел “атланта”, пытающегося выполнить задачу ровно противоположную задаче Айн Рэнд — остаться самому высшим судьей своего творчества, не уступая этого права ни рынку, ни начальству. Оскорбленный недооцененностью, мой атлант без всякого сговора с Джоном Галтом тоже бросает работу — и человечество этого совершенно не замечает, зато сам он оказывается на грани самоубийства.
Есть серьезное подозрение, что и всякое творчество больше всех нужно самим творцам: объявив забастовку, они погибнут первыми.
