Дневник
Когда мне предложили написать иронический закадровый текст к фильму о блокаде, я был ошарашен. Но потом фантазия заработала, — а чего, пусть из-за кадра звучит: «Что, опять сто двадцать пять блокадных грамм? Опять зашитые в простыни мумии на связанных детских саночках? Хватит пафоса, больше иронии! Давайте поищем ее в этих признаниях».
Женские голоса: «Рядом лежала девочка, моя дочка. Я чувствую, что в эту ночь я должна умереть. Но, поскольку я верующая, я это скрывать не буду, я стала на колени — а кругом тьма, мороз — и говорю: “Господи! Пошли мне, чтобы ребенок меня не увидел мертвую! Потом ее заберут в детдом, а ты только дай, чтобы она меня мертвой не увидела”. Пошла на кухню и — откуда силы взялись — отодвинула стол. И за столом нахожу — вот перед богом клянусь! — бумагу из-под масла сливочного, три горошины и шелуху от картошки. Я все это с такой жадностью хватаю — я из этого завтра суп сварю! А бумагу себе запихиваю в рот. И мне кажется, я из-за этой бумаги дожила».
«Думала, не дойду. Где-то лежала, где-то сидела и думала: как же мне дойти? Но надо же, надо! У меня ребенок на Моховой сидел один. И вот ребенок меня подгонял все время, ребенок. Если бы не ребенок, я бы пала духом. У меня хорошенькая девочка такая была. И вот я шла, шла. Иду по Марсову полю и вдруг вижу: мужчина наклонился, что-то из снега выковырнул в рот — красные какие-то, малиновые пятнышки. Я нагнулась — оказывается, кто-то сироп пролил какой-то. Я выковырнула этот сироп, немножко, и в рот. Иду, иду, иду. Побегу. Остановлюсь. Нет, нельзя останавливаться — упаду. Надо идти — там же дочка. И вот дошла».
Вклинивается мужской голос: «Вот тут, на Тракторной улице снаряд не разорвался в квартире. Ну, послал туда пиротехника. Звонит оттуда: “Не могу снаряд отобрать”. Оказалось, женщина закутала снаряд в шаль — он теплый еще — и не отдает, баюкает его, как грудного ребенка. Ну, то есть человек в ненормальном состоянии».
Снова женские голоса: «Мне Толик предлагал не раз: “Мама, давай сделаем опять угар и умрем. Будет вначале больно головке, а потом и уснем”. Слышать это от ребенка было невыносимо. Мне уже умные люди говорили: ты выбери, кого спасать, двоих тебе не вытянуть; а я не могла: лучше, думаю, вместе умрем, чем вот так-то своей рукой…».
«Особенно страшно было ходить через Тучков мост — трупы обрезанные валялись».
«Мы уже были в глубоком тылу, а они все сидели, как старички, и говорили только о еде — кто что ел, когда, где... И вдруг выбегает девочка со скакалочкой — и все ребята так недоуменно на нее посмотрели: что она, мол, такое делает?..»
«Эта девочка сидела, как мышка, ни на что не реагировала. Пытаешься ей что-то рассказать — ничего. Наконец я собрала какие-то пестрые лоскутки — и вдруг она к ним потянулась!»
Мужской голос: «Весь персонал собрался, чтобы посмотреть на мальчишескую драку. Раньше схватки были только словесные и только из-за хлеба. А тут драка по принципиальному вопросу. И воспитатели смотрели и радовались.
Старческий мужской голос, очень интеллигентный: «С детьми мы разучивали стихи. Учили наизусть сон Татьяны, бал у Лариных, учили стихи Плещеева: “Из школы дети воротились, как разрумянил их мороз...”, учили стихи Ахматовой: “Мне от бабушки-татарки...” — и другие. Детям было четыре года, они уже много знали. Еды они не просили. Только когда садились за стол, ревниво следили, чтобы всем было поровну. Садились дети за стол за час, за полтора — как только мама начинала готовить. Я толок в ступке кости. Кости мы варили по многу раз. Кашу делали совсем жидкой, жиже нормального супа, и в нее для густоты подбалтывали картофельную муку, крахмал, найденный нами вместе с “отработанной” манной крупой, которой когда-то чистили беленькие кроличьи шубки детей. Крупа эта была серая от грязи, полная шерсти, но мы и ей были чрезвычайно рады. Дети сами накрывали на стол и молча усаживались. Сидели смирно и следили за тем, как готовится еда. Ни разу они не заплакали, ни разу не попросили еще: ведь все делилось поровну».
Женский голос: «А моя дочка прямо тронулась на справедливости: сидит и считает в супе каждую крупинку — одну мне, одну ей. Суп остывает, я уже плачу, мне с улицы горяченького хочется, а она все считает: тебе — мне, тебе — мне... Все должно быть поровну!»
Детский голос: «Двадцать четвертого марта одна тысяча девятьсот сорок второго года. В десять часов утра умер дядя Саша. Через два дня умер сын дяди Коли Игорь. Ему было семь лет. Теперь мы еще больше беспокоимся за маму. Мы ничего не желаем, только бы спасти ее жизнь. Она очень слаба, все время лежит, говорит вяло. Во что бы то ни стало мы решили спасти маму. Лиля у знакомой девушки покупает булку для мамы. Мы размачиваем маленькие кусочки хлеба и насильно кормим ее из ложечки. Лиля по этому поводу сочинила стихотворение:
Нет, не забыты трудные года,
Когда мы жили в осажденном Ленинграде.
Голодными работали тогда,
Но верили, придет конец блокаде.
Мы получаем скудный свой паек
В декаду раз по 200 грамм в мешочек —
Крупы немного, сахарный песок
И норму хлеба — маленький кусочек.
Ослабла мама, странный взгляд —
Глаза на нас как будто не смотрели.
В соседнем доме прогремел снаряд,
А мы ревели у ее постели.
Собрав все крохи, стали мы толкать,
Разжав с трудом синеющие губы,
Ее просили мы не умирать,
Об ложку лишь стучали зубы.
Ты ожила вдруг, руки потеплели,
Глоток, еще глоток. Не верится — жива.
Нас было пятеро, и как мы все хотели,
Чтоб вместе с нами ты жила.
Но странно, ни бомбежка, гул обстрела,
Ни холод, об отце плохая весть
Так не пугали, но как ты робела,
Когда мы все вдруг у тебя просили есть”.
Женский голос, отчитывающийся: «Работала я недолго паспортисткой на Московском проспекте, дом двадцать. Помню, зашла к нам в контору жиличка и сказала: “Я съела ребенка”. Вид у нее был при этом виноватый и в то же время довольный. Что-то с головой у нее стало».
Старческий интеллигентный голос, который мы уже слышали:
“В нашем доме вымерли семьи путиловских рабочих. Наш дворник Трофим Кондратьевич получал на них карточки и ходил вначале здоровым. На одной с нами площадке, в квартире Колосовских, как впоследствии узнали, произошел следующий случай. Женщина забирала к себе в комнату детей умерших путиловских рабочих (дети часто умирали позднее родителей, так как родители отдавали им свой хлеб), получала на них карточки, но... не кормила. Детей она запирала. Обессиленные дети не могли встать с постели; они лежали тихо и тихо умирали. Трупы их оставались тут же до начала следующего месяца, пока можно было на них получать еще карточки. Весной эта женщина уехала в Архангельск. Это была тоже форма людоедства, но людоедства самого страшного».
Женский голос: «А вот еще случаи непонимания блокадников. В одной квартире занимались изготовлением мыла. И одна знакомая женщина послала туда своего сына, что-то надо было попросить. И сын ее — Вовочка — исчез, его украли. И когда муж этой женщины узнал об этом, он не стал с нею жить».
Полный жалости, растерянный женский голос: «И вдруг уже взвешенный хлеб у мамы прямо из рук вырвал мальчик — лет десяти-двенадцати. И начал его есть, есть, как затравленный волчонок, — с такой жадностью и такими безумными глазами. Все стали кричать, даже бить, а мы с мамой стояли и плакали, и смотрели, как он его проглотил в мгновение ока, и мы остались голодными».
Еще женский голос, растроганный, но и как будто оскорбленный: «Она мне говорит: съешь, пожалуйста, мой хлеб (ну сколько там? Норма — 125 граммов хлеба), я не доживу до завтра. Лежит она рядом со мной. Койки стояли очень близко, чтобы побольше можно было впихнуть.
Помню, как я всю ночь не могла спать, потому что думала: взять хлеб или не взять? Все знают, что она не может уже есть. Но если возьму этот хлеб, то подумают, что я его украла у нее. А страшно хотелось есть. Страшная борьба с собой: чужое же! Так я хлеба и не взяла. Вот сейчас, когда говорят: голодный может все сделать, и украсть, и прочее, прочее, — я вспоминаю чувства свои, ребенка, когда чужое, хотя мне и отдавали его, я взять все-таки не могла».
Женский голос торопящийся: «Нас, детей, было четверо: я (старшая) — 8 лет, сестра Дина — четыре года, а братья Витя и Юра — еще меньше. Папа был на фронте. Мама работала на фабрике “Веретено”. Мы быстро слабели, зима стояла холодная, но мама закутывала нас — одеяло на голову накинет и выводила гулять: “Постойте, дети, хоть немного, подышите воздухом!” Но мы быстро замерзали и просились домой.
Хотелось есть постоянно. Однажды, оставшись одни в комнате, мы достали конфеты-подушечки, сберегаемые мамой, и решили их съесть. Но я как старшая распорядилась: “Нельзя есть, мама не досчитается, будет ругать. Вы только пососите их и отдайте мне, я положу их на место”. Дети поспешно обсосали конфеты и вернули их мне. Но дети все же не проглотили их, а ведь как хотелось, знаю по себе, а те ж были совсем малышки».
Ее перебивает другой голос: «Я все время просила есть, мама тысячи раз открывала буфет, кухонный стол, но нигде ничего не было, ни одной крошки. Однажды мама не выдержала: “Доченька, если ты будешь просить есть, я пойду на Неву и утоплюсь!” Неву я знала хорошо, мы туда ходили за водой. Я обвила шею мамы руками и сказала: “Мамочка, я никогда не попрошу есть, только не ходи топиться...” Я свое слово сдержала».
Голос очень ответственный — отличница, отвечающая урок: «Потом мама стала брать меня в госпиталь, и, может быть, я поэтому и осталась жива. Я мотала бинты для раненых, плясала, рассказывала стихотворения. Когда мама привела меня в госпиталь, врач сказал нам (я там была не одна, нас было четыре девочки и один мальчик), что у раненых ничего брать нельзя. Когда мы уже ничего не могли делать от голода, раненые нам совали последние свои крохи, а мы со слезами говорили, что у раненых ничего брать нельзя.
Однажды я очень заболела, была отморожена нога, гнила рана, мучила цинга. Врач спас меня. Когда я стала ходить, то иногда брала сестренку Валю из садика домой. Однажды прихожу в садик, дети уже покушали и ползали под столом, собирали крошки. Сестра (ей было четыре года), увидела меня, протянула мне кулачок, а сама заливалась слезами. В кулачке был маленький кусочек хлеба, не кусочек, а крошка. Она давала его мне, а сама так хотела есть, что плакала... Я, конечно, не взяла у нее эту крошку, а сунула ей в ротик».
Старческий интеллигентный голос: «Особенно страшна была кожа у рта. Она становилась тонкой-тонкой и не прикрывала зубов, которые торчали и придавали голове сходство с черепом.
Трупы на машины грузили “с верхом”. Чтобы больше могло уместиться трупов, часть из них у бортов ставили стоймя: так грузили когда-то непиленые дрова. Машина, которую я запомнил, была нагружена трупами, оледеневшими в самых фантастических положениях. Они, казалось, застыли, когда ораторствовали, кричали, гримасничали, скакали. Поднятые руки, открытые стеклянные глаза. Некоторые из трупов голые. Мне запомнился труп женщины, она была голая, коричневая, худая, стояла стояком в машине, поддерживая другие трупы, не давая им скатиться с машины. Машина неслась полным ходом, и волосы женщины развевались на ветру, а трупы за ее спиной скакали, подпрыгивали на ухабах. Женщина ораторствовала, призывала, размахивала руками: ужасный, оскверненный труп с остекленевшими открытыми глазами!»
Нет, ничего иронического мне из себя выдавить не удалось. Хотя и лучшие из блокадников были всего только люди. Постоянно чем-то прихвастывали. Но хвастались только стойкостью: кто-то сбежал, а я не сбежал, кто-то сразу проглатывает пайку. А я растягиваю до вечера.
Маленькие люди, сквозь которых говорило что-то большое.
Александр Мелихов
Из книги "Oт двух до пяти" Коpнея Чуковского:
Двухлетнюю Сашу спpосили:
— Куда ты идeшь?
— За пеcочком.
— Но ты ужe принесла.
— Я иду за eщём.
— А из зaмужа обpатно выйти можно?
— Я — пaпин помогальник.
Девочке четыpeх с половиной лет прочли «Сказку о рыбаке и рыбке».
— Вот глупый cтарик, — возмутилась она, — просил у рыбки то новый дом, то новое коpыто. Попросил бы сразу новую старуху.
Мамa:
— Сынок, еcли ты не будeшь есть кашу, я позову Бабу-Ягу!
Сын:
— Ты думаешь, она стaнет есть твою кашу?
— Жили-были царь и цаpица, а у них был маленький царёныш.
— Мама, закрой мою зaднюю ногу!
— Бабушка, ты умpeшь?
— Умpу.
— Тeбя в яму закопают?
— Закопают.
— Глубoко?
— Глубоко.
— Вот кoгда я буду твою швeйную машину вертeть!
— Сколько тебе лeт?
— Скоро восемь, а пoка три.
— Няня, что это за paй за такой?
— А это где яблоки, гpуши, апельсины, черешни...
— Пoнимаю: рай — этo компот.
— Папa, cделай телевизор помолчее, мне сказку не слышнo.
Яна (4 года) в дeнь рождения пеpеодевается к приходу гостей:
— Ну, сейчас я такая краcивая буду, что вам всeм мало не пoкажется.
— Папочка, папoчка, купи мне барабан!
— Вот еще, мнe и так хватает шума!
— Купи, пaпочка, я буду играть на нем, тoлько когда ты будешь спать!
— Володя, знаешь: у пeтуха нос — это pот!
Лялечку побрызгали духaми: "Я вcя такая пахлая, я вся такая духлая".
И вертится у зеркала.
— Я, мамoчка, красавлюсь!
Расcтроенный отец сообщает, что разбил машину. Пятилетняя Нюра его утeшает:
— Зaто теперь бензин не надо покупать!
— Пaпа, смотри, как твои бpюки нахмурились!
— Ой, мама, какие у тебя тoлстопузые ноги!
— Мама, дaй мне нитку, я буду нанитывать бусы.
— Наша бaбуля зарезала зимою гуceй, чтоб они не пpостудились.
— Мама, как мне жалко лошадок, что они не мoгут в носу ковырять.
— Я сперва боялся тpaмвая, а потом вык, вык и привык.
Дедушка признался, чтo не умеет пелeнать новорожденных.
— А как же ты пeленал бабушку, когда она была мaленькая?
— Ой, мaма, какая прелестная гадоcть!
— Ну, Оля, хвaтит, нe плачь!
— Я плачу не тeбе, а тёте Вале.
— Обo что ты оцарапался?
— Об кoшку.
— Когдa же вы со мной поиграете? Папа с работы — сразу за телевизор. А мамa — барыня какая! — сразу стирать началa.
— Знаешь, папа, у всех зверей cпина наверху, а живoт внизу!
— Кто красивeе — папа или мaма?
— Не буду вaм отвечать, потому что не хочу oбижать маму.
— Бабушка, cмотри, какие утки глупые — сыpую воду пьют из лужи!
В автoбусе мальчик четыpех лет сидит на руках у отца. Входит женщина. Вежливый мaльчик вскакивает с папиных колeн:
— Садитесь, пoжалуйста!
Первокласcница возвращается 1-го сентября из школы. Мама ее спрашивает:
— Дочeнька, чему же ты научилась сегодня?
— Я нaучилась писать!
— В пеpвый же день? Что за ребeнoк! И что же ты напиcала?
— Не знаю. Я еще не нaучилась читать.
Настя, 4 гoда.
— Мамочкa, пожалуйста, pоди мне сестричку, но только cтаршую!
Мaша (3 года) увидела мopщинки на лбу у отца, пoгладила их и сказала:
— Я не хoчу, чтобы у тeбя были сердитки!
Жить проще — лучше всего. Голову не ломай. Молись Богу. Господь всё устроит. Не мучь себя, обдумывая, как и что сделать. Пусть будет, как случится — это и есть жить проще.
Что тебе за дело, что про тебя говорят? Если слушать чужие речи, придется взвалить осла на плечи.
Никогда ни с кем не спорь о вере. Не надо. Потому что никому ничего не докажешь, а сам только расстроишься. Не спорь.
Начало радости — быть довольным своим положением.
Как ни тяжел крест, который несет человек, но дерево, из которого он сделан, выросло на почве его сердца.
Жить — не тужить, никого не осуждать, никому не досаждать, и всем — мое почтение.
Кто нас корит, тот нам дарит. А кто хвалит, тот у нас крадет.
Прп. Амвросий Оптинский
"Детям вечно досаден их возpаст и быт, —"
Вот, кажется, совсем недавно случилось радикальное изменение:
детям перестал быть досаден их возраст и быт - они перестали хотеть расти, как можно скорее вырасти, обрести самостоятельность, уйти во взрослую жизнь. Наверное, не все - но я все чаще слышу об этом с разных сторон, от разных детей и о разных детях - причем, даже о таких, чье детство не назовешь идеальным.
Татьяна Касаткина
Чудеса начались, когда мне открылось, что мой отец — Гитлер.
Мне так полюбилась моя тряпочная мышь, которую я сшил на уроке рукоделья, что я решил изготовить еще и мышь для дома. Выкройки принес из школы и разложил на пороге нашей квартиры, более удобного места почему-то не нашел. Мордочка была уже готова, а глазками-бусинками вообще было невозможно налюбоваться. И я обмер от ужаса, когда отец наступил на нее своим уличным ботинком. А когда на мой отчаянный вопль он не упал на колени, не рассыпался в извинениях, но только резко оглянулся, сначала испуганно, а потом зло и мрачно буркнул свое обычное: «Делом бы лучше занялся», — я был так потрясен, что меня озарило: он мне не отец! Родной отец никогда бы так не поступил! Да и вообще человек так поступить бы не мог, так поступить могло только какое-то чудовище!
Но единственным чудовищем, какое я знал, был Гитлер. Так значит это и был он, больше некому! Как-то ухитрился ускользнуть от наших солдат и теперь, как ни в чем не бывало, работает на заводе. Из любимых книжек про войну и про шпионов я с детского садика знал, что шпионы больше всего любят проникать на советские заводы.
Про детский садик я не приврал — я уже тогда умел и обожал читать, это у меня врожденное. А в первом классе я уже самостоятельно ходил в заводской парткабинет и, приподнимаясь на цыпочки, выбирал самые распухшие от зачитанности книжки, на последней странице которых какой-то добрый человек написал: «Эта книга очень хорошая».
Ага! Вот как я его разоблачу! Я начну ругать Гитлера. Если он не Гитлер, он тоже начнет его ругать, Гитлера все ругают. А если он Гитлер, то начнет увиливать.
Отец в своем обычном мрачном одиночестве на кухне пил чай из вагонного стакана в подстаканнике.
— Папа, — с невинным видом спросил я его, — кто такой Гитлер?
— В политруки готовишься?
Ага, увиливает.
— Он был гад, да?
— Тебе заняться больше нечем?
Попался! Теперь следить за ним, пока он где-то не проколется.
Я принялся в одних носках ходить за отцом на цыпочках, не отрывая от него глаз и невольно повторяя все его движения. И с какой-то минуты вдруг почувствовал, до чего меня все в нашем доме сердит. Кухонное полотенце висит не на растопыренных металлических пальцах, а на спинке стула — я и об этом должен позаботиться!.. В раковине стоят два пустых стакана — трудно что ли сполоснуть?.. На моем учебном столике раскрыта посторонняя растрепанная книжка про войну — нет, чтоб учить уроки! И что из него из такого выйдет?..
До меня не сразу дошло, что я вижу мир отцовскими глазами.
Все в нашем доме было не так.
И тут я увидел в зеркале свое собственное отражение. Обычно я на него не смотрел, ну, разве что иногда корчил ему мимолетную рожу. Но на этот раз меня вдруг пронзило такой нежностью и болью, каких я никогда еще не испытывал. «Что же из него получится, как он будет жить?!.», — такими вопросами насчет себя я никогда не задавался, а тут вдруг почувствовал нешуточную тревогу. И понял, что отец мучительно меня любит. А сердится только потому, что ему страшно за меня.
И я раз и навсегда его простил.
Когда это до меня окончательно дошло.
А. Мелихов. "Сапфировый альбатрос"
Что такое "Русский мир", по крайней мере, для автора, с его знанием и пониманием мировой и отечественной истории, того, как жило и живёт человечество, как возникают, существуют и завершают свой исторический путь страны и народы? Да попросту всё, что на всех исторических этапах имело отношение к русской, российской, советской и нынешней, постсоветской государственности и всем тем социумам, которые с ними когда-либо пересекались и были связаны, включая те, которые её предваряли. Включая русскоязычную и нерусскоязычные, но связанные с перечисленными государственными формами существования нашей страны диаспоры. Очень широкое понятие, сужать и ужимать которое в какие-то рамки не имеет никакого смысла.
Это и те, кто говорит, пишет, читает и думает по-русски. И те, кто у нас когда-то учился или жил какое-то время в нашей стране и чего-то от её населения набрался. И выходцы из неё, в какой бы стране и в каком бы поколении они сейчас ни существовали. И те, на кого повлияли - иногда очень сильно, какие-то путешественники из этой страны. И те, кому интересна её культура и в целом цивилизация, будь то религия или история, литература или кинематограф, кухня или народы, которые её населяют. Широчайшая палитра красок, оттенков и нюансов, позволяющая реализовывать какие угодно проекты по всему миру и добиваться каких угодно целей и результатов - было бы желание, умение и способности. Они, конечно, есть не всегда и не у всех, но кто в этом виноват?!
Русский мир ничем не отличается по своей сути и своим масштабам от мира римской или греческой Античности, римско-католического и в целом западноевропейского, исламского арабского или персидского, турецкого или китайского. Он ничуть не меньше мира испаноязычного или англоязычного, куда больше франкоязычного или японского. Осознать это нелегко: всех тех, кто говорит и пишет сейчас о Русском мире так и тянет запихнуть его в прокрустово ложе собственных представлений о нём, соответствующих масштабу личности данного конкретного человека. В итоге всё сводится к идеализированной картинке допетровской Руси или столь же перевранным версиям Российской империи или СССР. Чертовски глупо, но пока, что имеем, то и имеем. Всё самое интересное по этой теме ещё впереди.
Евгений Сатановский
Любовь — это единственный способ постижения другого человеческого существа во всей глубине его личности. Никто не может полностью понять самую сущность другого человеческого существа до тех пор, пока не полюбит его. Посредством духовного акта любви он обретает способность видеть сущностные черты и свойства любимого человека; и даже более того, он начинает видеть то, что содержится в нём потенциально, — то, что ещё не выявлено, но подлежит осуществлению. Кроме того, своей любовью любящий создаёт условия, которые помогают любимому воплотить эти возможности в действительность. Помогая ему осознать, чем он может быть и чем он должен стать, он делает возможным их осуществление.
Виктор Франкл . Основы логотерапии
5 января день смерти Андрея Платонова
Когда на советского читателя обрушились громады «Чевенгура» и «Котлована», фантасмагорист Платонов был воспринят как обличитель, еще на рубеже 30-х готовивший пришествие демократии и свободного рынка. Ибо городок Чевенгур, где кучка большевиков объявила вредоносной буржуазностью и труд, и ум, порождающие опасность угнетения, выглядел жесточайшей сатирой на коммунистическую идею.
В «Котловане» же советский проект представал рытьем гигантского котлована для общего дома всех трудящиеся, оставивших частные халупы. Но у подножия будущего дворца крестьяне припрятали целый склад гробов, не надеясь пережить подступающее блаженство…
Землекопы и впрямь к строительству так и не приступают, а отправляются истреблять «зажиточность» в деревню (что соответствует отправке двадцати пяти тысяч идейных рабочих для проведения коллективизации). Но судьбу кулаков и подкулачников, недостойных войти в колхозную Землю обетованную, решает медведь-молотобоец, — рабочих же представляет излюбленная мифотворцем Платоновым пара — не ведающий сомнений богатырь и печальный философ, носящие странные фамилии Чиклин и Вощев. Такие русоподобные фамилии можно встретить разве что у русских персонажей американских писателей (Карков у Хемингуэя или Субьенков у Джека Лондона) — да еще в странном и, вместе с тем, невероятно достоверном мире Платонова. Только гиперреалистическая точность бытовых деталей в фантасмагорическом действе мешает объявить Платонова прямым наследником Свифта.
В конце концов всех нечистых сплавляют по реке в морскую пучину, но кто-то из них успевает произнести пророческие слова: вы по всей стране уничтожите частное хозяйство, но само-то государство все равно останется частным владением; вы уничтожите нас, другие уничтожат вас — в конце концов в коммунизм войдет один ваш главный человек.
Это фирменное изобретение Платонова: с видом деревенского простачка, начитавшегося советских агиток, ронять косноязычные реплики, исполненные поразительной глубины. Из-за этой сверхвысокой концентрации юродствующей мудрости, из-за этой смеси казенного с простонародным Платонова почти невозможно перевести на другие языки, не знавшие слияния пропагандистского штампа с рабоче-крестьянским образом. Порожденного в свою очередь союзом квазинаучной утопии с народной сказкой. Ибо для Платонова марксистская утопия была не избыточно, а недостаточно сказочной: она не мечтала даже о воскрешении «сопревших людей», о покорении космоса.
В юности Платонов и не скрывал своей захвачен зачарованности марксистской сказкой о пролетариате, чей труд неизбежно породит рай на земле. Его первый (и последний) стихотворный сборник «Голубая глубина» (1920 г.) так и брызжет захлебывающимся энтузиазмом:
Мы рванемся на вершины
Прокаленным острием!
Брешь пробьем в слоях вселенной,
Землю бросим в горн!
Разум наш, как безумие, страшен,
Регулятор мы ставим на полный ход,
Этот мир только нами украшен,
Выше его — наш гремящий полет.
Мы усталое солнце потушим,
Свет иной во вселенной зажжем,
Людям дадим мы железные души,
Планеты с пути сметем огнем.
Неимоверной мы жаждем работы,
Молот разгневанный небо пробьет,
В неведомый край нам открыты ворота,
Мир победим мы во имя свое.
Довольно! Нет искусства и нет работы. Они одно и то же.
В автобиографии 1922 года двадцатитрехлетний гений писал: «У нас семья была одно время в десять человек, а я — старший сын — один работник, кроме отца. Отец же, слесарь, не мог кормить такую орду. Кроме поля, деревни, матери, я любил еще (и чем больше живу, тем больше люблю) паровозы, машины, поющий гудок и потную работу. Я уже тогда понял, что все делается, а не само родится».
Платонов и в зрелые годы любил изображать живое как механическое, а механическое как живое, его изначально оскорбляло противопоставление высокого искусства и обыденного труда: «Отлить, выверить и проточить цилиндр для паровоза требует такого же напряжения высших сил человека, как и танец балерины». Он и с войны писал жене: "Я, ты ведь знаешь, привык к машинам, а в современной войне сплошь машины, и от этого я на войне чувствую себя как в огромной мастерской среди любимых машин".
Платонов и после неопубликованных «Чевенгура» и «Котлована» полагал, что писатель должен практически трудиться «на стройке наших дней». С декабря 1926-го по март 1927-го он заведует отделом мелиорации Тамбовской губернии. "Скитаясь по захолустьям, я увидел такие грустные вещи, что не верил, что где-то существует роскошная Москва, искусство и проза. Но мне кажется - настоящее искусство, настоящая мысль и могут только рождаться в таком захолустье".
Они и родились, однако публикация в журнале «Красная новь» повести «Впрок» сделала его имя полузапретным. Хотя жестоких сцен у Платонова куда меньше, чем, скажем, в увенчанной Сталинской премией «Поднятой целине», но – колхозное строительство у Платонова выглядят затеей чудаковатых мечтателей.
И Сталин это раскусил: лучше кровь, чем дурь. На полях «бедняцкой хроники» сохранились сталинские пометки: балбес, пошляк, болван, подлец, мерзавец. В мае 31-го завершившиеся корректным резюме: «Рассказ агента наших врагов, написанный с целью развенчания колхозного движения».
Редактор «Красной нови» Фадеев развернул сталинскую лапидарность в статью «Об одной кулацкой хронике»: под маской юродствующего «душевного бедняка» дышит-де звериная кулацкая злоба. Хотя политическим намеком в повести выглядит только артель бывших героев гражданской войны, захвативших старинную усадьбу и более никого к себе не допускающих, альтер эго Сталина больше возмущался паноптикумом «дурачков и юродивых». Один изобретает электрическое солнце; другой заготавливает крапиву для порки капиталистов; бедняк Филат, вступив в колхоз, умирает от счастья…
Каясь перед коллегами-писателями, Платонов признался, что его художественной идеологией с 1927 года была идеология беспартийного отсталого рабочего, проникнутого буржуазным анархизмом и нигилизмом, но на самом деле это был народный юмор, народный здравый смысл, не позволяющий себя подмять никакой идеологии.
Тем не менее, обреченный на молчание как прозаик-мыслитель, Платонов в цикле серьезных критических статей о тогдашних западных писателях — Хемингуэй, Олдингтон, Чапек — неизменно упрекал их в том, что они не идут к человеку труда.
Платонов через всю жизнь пронес веру в детскую сказку: владыкой мира будет труд!
К счастью, уже без былой свирепости, которую он передал своим героям. На которых когда-то был до ужаса похож.
В статье «Коммунизм и сердце человека (В порядке дискуссии)» («Свободный пахарь», Задонск, 6 янв.1922 г.) Платонов писал:
«Больше года тому назад в одной статье я говорил, что... коммунизм можно создать только.. одною холодною тяжелою беспощадностью, расчетливостью, тяжкою рабочей рукою, дробящей вражеские черепа. Нельзя переделать землю, нельзя родить нового человека, нельзя притти к коммунизму вместе с буржуазной ордой. Для осуществления коммунизма необходимо полное, поголовное истребление живой базы капитализма – буржуазии, как суммы живых личностей. Скажут – это крайность, кровожадность, слепое бешенство, а не путь к коммунизму. Нет – честный вывод точного анализа переходной эпохи и истории капитализма и пролетариата. Сердце, чувство всегда мешали человеку познать жизнь. Мы никогда правильно не понимали земли. Голова наша еще слишком слаба, не может вполне познать всего тяжелого процесса движения вещей, всей беспощадности, всего коловорота, взрывов материи, текущей к своей цели... Свирепости, жестокости, жертве всем ради единой цели мы должны научиться. Всякое мягкосердие, небесность чувств, прощение мы должны из себя выжечь. Ибо мы имеем дело с неведомой, неимоверной по жестокости и неумолимости, действительностью, ее хотим изменить, а не свое головное понятие. Если мы хотим коммунизма, то значит нужно истребить буржуазию; истребить не идеалистически, а телесно, и не прощать ее, если бы она даже умоляла о прощении и сдавалась группами. Она все равно, невольно, нам враг – хочет она этого или не хочет... Буржуазию легче и разумнее уничтожить, чем переделать, она, при всем желании, не может ни помочь нашей работе в перестройке человечества, ни понять ее, а только будет мешать.
Контр-революция будет без конца, если мы не будем вести борьбы при помощи одного чистого – точного математического сознания – без сердца, без чувств, без прощения – с курсом на истребление базы капитала – живой его ткани – человеческой личности, буржуа.
Новый мир построит новый человек, а не отремонтированный, не заплатанный старый... Природа не знает компромиссов. Не должны знать и мы: победа революции есть поголовное истребление буржуазии. Только класс способный на великую ненависть, на великое зло, на преступление перед прошлым, только такой класс способен победить и способен к счастью и добру. Великие бушующие силы зла, работы и борьбы стоит только поворотить немного, и она станет светом и счастьем... Пролетарий не должен бояться стать убийцей и преступником и должен обрести в себе силу к этому. Без зла и преступления ни к чему в мире не дойдешь и умножишь зло, если сам не решишься сделать зло разом за всех и этим кончить его».
Александр Мелихов, ВК
Знай, у каждого разное «больно»,
Знай, у каждого разное «страшно».
Не суди со своей колокольни
Неизвестносколькоэтажной.
Не очерчивай взглядом границы,
Не придумывай мозгом пределы.
Что тебе в страшном сне не приснится,
Для кого-то — обычное дело.
Знай, у каждого разное «надо»,
Знай, у каждого разное «сложно».
Впрочем, и представление ада
Обобщить и сравнить невозможно.
Знай, что правда бывает другая,
А не та, что приносят на блюде.
Присмотрись к тем, чьи судьбы пугают,
Это — самые сильные люди.
(Златенция Золотова)
Главное, что требуется от каждого человека - это никого не осуждать. Кажется, просто, а начни исполнять - окажется трудно. Враг сильно нападает на человека и внушает ему помыслы осуждения. Господь говорит:"Прости", а враг внушает:"Отомсти обидчику. Он тебя поносит, и ты его поноси". Не нужно слушать врага, необходимо бороться с ним.
Преподобный Варсонофий Оптинский
Вы можете этот поднос с чашкой чая сделать символом любви и красоты, заботливости; вы можете вложить всю свою любовь в то, какими движениями вы поправите подушку за спиной больного, вы можете воплотить всю свою любовь в голосе, каким вы говорите с любимым человеком, чтобы до него дошло всё.
Митрополит Антоний Сурожский
Как всегда политические новости, которые не радуют и радовать не могут по определению, природа балансирует собой. Хоть какая-то справедливость! И это относится не только к домашней живности, но и к дикой. Кормушку у окна оккупировали лесные птицы, привыкшие к семечкам, которые они там находят каждую зиму. Синиц всех видов сменяют снегири с красными и серыми грудками, их всех периодически разгоняют крупные светло-коричневые сойки с синими зеркальцами на крыльях... При этом понятно, что к февралю похолодает и подтянется прочая птичья мелочь и свиристели, для которых специально оставляются на кустах на зиму ягоды шиповника в товарных количествах. Они их, подсушенные и подбродившие, очень любят. Ну, а к марту-апрелю прилетят дятлы: гнездящаяся по соседству семейная пара, которая тоже полюбила халявные семечки...
Но это птицы. А вот лесных зверей пока не видать. Бобры сидят в своих хатках, пережидая зимнюю пору. Пара их домиков отстроена на протекающем неподалёку от окружающего посёлок забора ручье, но наружу они до весны не показываются: корма запасено достаточно и хотя опасных для них волков или рысей в округе нет (они в Московскую область заходят не часто и держатся севернее), но одичавшие собаки водятся, а это угроза пострашнее любого волка. Следов лис и зайцев пока тоже незаметно: в посёлок они периодически захаживают, но стало их гораздо меньше, чем было несколько лет назад: наверняка подъели те же собаки. Лоси и кабаны в лесу есть, но к Новому году уходят поглубже в чащу: салюты и фейерверки им явно не по нутру. Что до куниц и белок... Прошлой зимой молодую куницу нашли мёртвой под большой елью, в углу участка. Скорее всего решила сразиться с котом. Ну, а белка забегала один раз - и то летом. Впрочем, и то хлеб! Природа помаленьку своё берёт...
Евгений Янович Сатановский
Востоковед
Либидо приходит, когда ему положено, и уходит. А любовь остается – если она была. Китайская культура для создания семьи считает обязательной только любовь к родителям. Древнерусская – почтение к ним и послушание их воле; дальше «стерпится – слюбится». Любовь, без которой жизнь пуста, особенно у женщин, была завезена в Россию с Запада. Там право любви завоевывалось кровавыми жертвами (вспомним Паоло и Франческу, Ромео и Джульетту). А когда завоевание совершилось, понятие было опошлено, стало массовым штампом. Любовь сильная, как смерть, высокая и испепеляющая, заполняющая все, – редкий и небезопасный дар. Для нее нужна сильная личность. А личность в современной, очень сложной цивилизации складывается поздно. Половой голод мучает с 15 лет, а личность у меня, например, сложилась годам к 35. И только тогда пришла пора выбора человека, нужного моей душе. Чтобы вместе двигаться дальше, в духовную глубину.
Поэт Рильке произнес в прошлом веке странные слова о работе любви. Начало этой непривычной работы – освобождение места для любви, утверждение веры в ее реальность. Первое и необходимое условие для того, чтобы любовь пришла, – преодоление власти своего эго, зацикленности на себе, освобождение от чувства собственного превосходства над другими. Важна готовность поставить себя в жизни на второе место, предоставив первое другому. Хотя бы – Богу. Или величайшим гениям человечества. Желание первенствовать, постоянно быть главным и правым – разрушитель любви. Способность уступить, боязнь обидеть другого – то, что помогает ей родиться.
Труднее всего освободиться от власти эго людям одаренным. Ведь всякий дар заключает в себе соблазн: чувствуешь себя талантливым и обижаешься, что тебя не признают и недооценивают. Это касается и одаренных от природы умом, красотой, даром руководить... Чтобы освободить в сердце место для любви, придется преодолеть гордость, сосредоточенность на своем «я», своем таланте, исключительности, зацикленность на карьере и всяком внешнем результате.
Если любовь для вас важнее внешнего результата, если вы решились пожертвовать своим первенством, правом сказать последнее слово, самолюбием, чтобы приобрести нечто несравненно большее, – действуйте. Для начала попробуйте однажды сознательно занять скромное место второго – в беседе, споре, отношениях, дружбе. Таким образом вы сделаете первый шаг по дороге к любви.
Григорий Померанц
«Во время войны было чувство парения над страхом, преодоления страха».
Григорий Соломонович Померанц. Из интервью Д. Бабичу
------------------------------------------------------------------------
«Потеряв страх смерти, люди удивительно легко теряют и совесть».
Григорий Померанц
-------------------------------------------------------------------------
«Можно ли было – после чудовищных потерь 41-го и 42-го годов – дойти до Берлина? Да, можно, дошли. Но за счет глубокого искажения народной души. С помощью вставшего из могилы призрака всемирного завоевателя. Батыя, Чингисхана. Такая победа – напиток ведьмы. И народ, проглотивший его, долго останется отравленным, и через несколько поколений отрава выступает сыпью – портретами Сталина на ветровых стеклах…».
Григорий Померанц
-------------------------------------------------------------------------
Никогда в жизни не испытывал такого страха! Все во мне вопило: «Домой, к маме! Домой, к маме!» Цельная натура, наверное, не удержалась бы, побежала, и потом угодила под расстрел или в штрафную роту. Но я интеллигент; рефлексия, от которой блекнет румянец сильной воли, во мне не умолкала, и она говорила, что бегают под бомбежкой одни идиоты; безопаснее лежать. Я лежал, носом в пыли, а внутри все продолжало вопить: «Домой, к маме!»…Прошло с полчаса. И вдруг рефлексия напомнила, как я сам пошел когда-то навстречу страху бесконечности и прошел сквозь страх. Если я не испугался бездны пространства и времени, неужели испугаюсь нескольких паршивых «хейнкелей»! Эта простая мысль подействовала. Что-то всплыло в душе, сильнее фронтового страха. И после, много раз, когда затишье сменялось грохотом снарядов и бомб, через сердце прокатывалась легкая волна тревоги… и отступала. Я знал, что у меня есть талисман, что есть сила победить страх.
Бездна, в которую проваливается все, все, всякий смысл, не только моя жизнь, а решительно все – это было страшнее «хейнкелей». И, вспомнив ту тьму, я вспомнил и свет, брызнувший из тьмы, когда я вынес ее, вытерпел, не отступил. Страх мгновенно залег, как немецкая цепь под залпом катюш. Он захватил инициативу, когда я не ждал нападения, не знал, что он сидит в засаде, где-то глубже уровня сознания – и готов ударить по мне. Потом я ждал атаки, был настороже – и заранее знал, что будет дальше, когда эмоциональная волна взлетит вверх и страх перейдет в радостное возбуждение. На гребне волны мне хотелось большей опасности, большего замирания сердца – и радости выхода за страх, полета над страхом. Я думаю, что это похоже на прыжки с трамплина. Помню, как примерно в сентябре 43-го я глядел с высотки на атакующую цепь, на эти ничем не защищенные фигуры, бежавшие среди мощных разрывов, и мне хотелось быть там, испытать то же чувство нравственного превосходства человека над техникой».
«Война освобождала от всякого страха. Привыкали – и своей шкуры не жалеть, и чужих... Привыкали до того, что нам, героям, все позволено. Я очень помню это чувство в октябре 1944-го перед вторжением в Восточную Пруссию (у Тильзита). Перейдешь через границу (на ней сразу поставили черную доску: Германия) и мсти, как твоей душе угодно. Каждый раз, увидев «все позволено» на самом деле, я отшатывался. Первый раз – в начале 44-го, когда вешали пленного. Приказ – вешать немцев, захваченных за поджогом деревенских хат, не вызвал у меня сомнений. Но одно дело приказ, другое дело смотреть, как вешают. Я не был уверен, что именно этот немец поджигал. А если и поджигал, то как может солдат не выполнить, что ему велено? У него было хорошее лицо, и он молча стоял на табурете, стиснув зубы. А кругом возилась толпа, придумывали, из чего сделать виселицу. Деревьев подходящих не было, степь. Меня поразила искренняя радость на лицах солдат и офицеров. Так мальчишки кошек вешают… Потеряв страх смерти, люди удивительно легко теряют и совесть. В конце войны я был потрясен – сколько мерзости может вылезть из героя, прошедшего от Сталинграда до Берлина. И как равнодушно все смотрят на эту мерзость».
«Во всякой внешней победе заложен рок. За всякую победу надо платить. Только внутренние победы бесконечно плодотворны: над страхом, над желанием первенствовать, богатеть, мстить. И побеждать. Ибо внешняя победа, до основания изничтожающая то, что нам кажется совершенным злом, тут же становится новым злом, и хороши только те скромные победы, которые восстанавливают естественное равновесие и не дают чему-то одному разрастись за счет остального. То есть победы над инерцией победы. Победы, останавливающие разгул побед, как степной пожар – встречным пожаром. А упоение победой, восторг победы – смертельный хмель…»
«Я не жалею, что родился в XX веке. Я его вынес… Война не стерла моей хрупкости, уязвимости, без которых нет настоящей чувствительности, но на эту «почти женскую чувствительность», как выразилась обо мне одна девушка, наложился азарт боя... и в конце концов мужество отделилось от боевого «мы», стало независимым и свободным и как бы повернулось снаружи внутрь. Но началось это на войне. Там – первый опыт жизни в сознании смерти. Вечное сознание опасности. Упругость, подобранность...»
Из книги Григория Померанца «Записки гадкого утенка»
Если ты выстрелишь в прошлое из пистолета, будущее выстрелит в тебя из пушки.
Абуталиб Гафуров
Мой Дагестан
Когда я, объездивший множество стран,
Усталый, с дороги домой воротился,
Склонясь надо мною, спросил Дагестан:
«Не край ли далекий тебе полюбился?»
На гору взошел я и с той высоты,
Всей грудью вздохнув, Дагестану ответил:
«Немало краев повидал я, но ты
По-прежнему самый любимый на свете.
Я, может, в любви тебе редко клянусь,
Не ново любить, но и клясться не ново,
Я молча люблю, потому что боюсь:
Поблекнет стократ повторенное слово.
И если тебе всякий сын этих мест,
Крича, как глашатай, в любви будет клясться,
То каменным скалам твоим надоест
И слушать, и эхом в дали отзываться.
Когда утопал ты в слезах и крови,
Твои сыновья, говорившие мало,
Шли на смерть, и клятвой в сыновней любви
Звучала жестокая песня кинжала.
И после, когда затихали бои,
Тебе, Дагестан мой, в любви настоящей
Клялись молчаливые дети твои
Стучащей киркой и косою звенящей.
Веками учил ты и всех и меня
Трудиться и жить не шумливо, но смело,
Учил ты, что слово дороже коня,
А горцы коней не седлают без дела.
И все же, вернувшись к тебе из чужих,
Далеких столиц, и болтливых и лживых,
Мне трудно молчать, слыша голос твоих
Поющих потоков и гор горделивых».
Расул Гамзатов
Как-то раз мне довелось оказаться в роскошнейшем доме. Во время беседы хозяева сказали мне: «Мы живем прямо-таки в раю, а ведь другие люди так нуждаются». — «Вы живете в аду», — ответил им я. — «Безýмне, в сию нóщь дýшу твою́ истя́жут от тебе́” (Лк.12:20), — сказал Господь безумному богачу. Если бы Христос спросил меня: „Где тебе отвести место — в какой-нибудь темнице или же в доме, подобном этому“, то я бы ответил: „В какой-нибудь мрачной темнице“. Потому что темница пошла бы мне на пользу. Она напоминала бы мне о Христе, о святых мучениках, о подвижниках, скрывавшихся в „прóпастех земны́х“ (Евр.11:38), она напоминала бы мне о монашеской жизни. Темница была бы немножко похожа и на мою келью, и я бы от этого радовался. А о чем напоминал бы мне ваш дом и какую пользу я получил бы от него? Поэтому темницы утешают меня много больше не только какого-нибудь мирского салона, но и прекрасно отделанной монашеской кельи. В тысячу раз лучше жить в тюрьме, чем в таком вот доме».
Преподобный Паисий Святогорец
