Дневник
Ангелус Силезиус
* * *
"Если ты можешь вознестись духом выше пространства и времени, то ты в каждое мгновение находишься в вечности"
* * *
"Не бойся откидывать от своей веры все лишнее, телесное, видимое, осязаемое, а также и все смутное, неясное: чем больше ты очистишь духовное ядро, тем яснее узнаешь истинный закон жизни."
* * *
"Я столь же велик, как Бог,
Бог так же мал, как я"
* * *
"Как быть мне, если всё во мне приют нашло:
Миг, вечность, утро, ночь, жизнь, смерть, добро и зло?!"
* * *
"Ты смотришь в небеса? Иль ты забыл о том,
Что Бог – не в небесах, а здесь, в тебе самом?"
* * *
Ангелус Силезиус "Хирувимский странник"
(книга 1, речение 61 "Стань богородцем сам")
Пусть дева тыщу раз рождает Бога Слово,
спасет тебя Оно, в тебе родившись снова.
* * *
"Ты царства Божьего всё требуешь от неба,
А сам для бедняка жалеешь корку хлеба!"
* * *
Ангелус Силезиус "Херувимский странник"
(книга 5, стих 282)
Подобен Солнцу Бог: кто взглянет на Него,
Весь будет осиян, и узрит лик Его.
* * *
"Постой! Что значит "Бог"? Не дух, не плоть, не свет,
Не вера, не любовь, не призрак, не предмет,
Не зло и не добро, не в малом Он, не в многом,
Он даже и не то, что именуют Богом,
Не чувство Он, не мысль, не звук, а только то,
О чем из всех из нас не ведает никто."
* * *
"Когда богач твердит о бедности своей,
Поверь ему: он прав – он нищего бедней. "
* * *
Ангелус Силезиус "Херувимский странник"
Кто Духом нищ - живет, лишь истину любя,
от мира отрешась, и даже от себя.
* * *
Ангелус Силезиус "Херувимский странник"
(Книга вторая, 125)
Бог - царство в небесах: чтоб в небеса шагнуть,
В тебе самом должна светится Божья суть.
* * *
"Херувимский странник"
(Остроумные речения и вирши)
Мгновенье — словно век, и вечность — словно миг.
О человек, ты сам различье вносишь в них!
* * *
Я — вечность, если я от мига отрываюсь —
И, Бога восприняв, всецело с Ним сливаюсь!
* * *
Куда бежишь? Постой! Ведь Бог в тебе, поверь!
Пойдешь Его искать — и не сочтешь потерь!
* * *
Спустившись, Небеса землею стали сами:
Когда ж земля взойдет, чтоб слиться с Небесами?
* * *
Любовь бы я сравнил с брожением вина:
Чем старше — тем ясней, спокойнее она.
* * *
Кто трогает тебя? Ты — колесо такое,
Что вертится само, не находя покоя.
* * *
По смерти ли мудрец взойдет на небосвод?
О нет, уже он там, хотя меж нас живет!
Себя ощущай маленьким ребёнком, а Бога своим Отцом и проси Его обо всём, в чём имеешь нужду. Беседуя таким образом с Богом, тебе не захочется потом от Него отходить, потому что только в Боге человек обретает безопасность, утешение, невыразимую любовь, соединённую с божественной нежностью.
Преподобный Паисий Святогорец
Конец мира означает не уничтожение его, но преображение. Все вдруг будет во мгновение ока преображено: И Господь явится в славе на облаках. Громогласно затрубят трубы. Они затрубят в душе и в совести. Для человеческой совести вдруг все станет ясно.
Пророк Даниил говоря о Последнем Суде, свидетельствует, что тогда Сам вечный Судья воссядет на Своем престоле, а перед Ним будет простираться огненный поток (Дан. 7, 9-10). Огонь - это очищающая стихия, он сжигает грехи. Горе человеку, если грех стал как бы частью его природы: тогда огонь будет жечь самого человека: Этот огонь возгорится внутри каждого человека: при виде Креста одни будут радоваться, а другие впадут в замешательство, ужас и отчаяние. Таким образом люди будут мгновенно разделены.
Само состояние души человека приведет его либо к праведникам, либо к грешникам, по правую сторону или по левую: Чем сознательнее и настойчивее человек стремится к Богу в своей жизни, тем сильнее будет его радость, когда он услышит: Приди ко мне, ты благословен: И напротив, те же слова вызовут огонь ужаса и муки у тех, кто во время своей земной жизни не хотел к Богу, избегал Его, боролся с Ним, поносил Его: Последний Суд не знает свидетелей или письменных протоколов! Все начертано в душах людей, и эти письмена, эти книги откроются на Суде. Все станет ясно всем и каждому: И одни пойдут в радость, в то время как другие - в муку: Когда книги откроются, станет очевидно, что корни всех пороков лежат в душе человека.
Вот пьяница или развратник. Некоторые могут подумать, что когда умирает тело, умирает и грех. Нет! Склонность к греху коренилась в душе, именно ей грех был сладок. И если душа не раскаялась в грехе и не освободилась от него, на Суд она придет с таким же стремлением к нему. Она никогда не сможет удовлетворить это стремление, и потому исполнится страдания. Она будет всех и вся обвинять в своем мучительном состоянии, всех и вся ненавидеть. Там будет скрежет зубов бессильной злобы и неугасимый огонь ненависти: Геенна огненная - это внутренний огонь. Там будет вопль и скрежет зубов. Таково состояние ада.
Святитель Иоанн (Максимович) Шанхайский
Из писем святителя Игнатия Брянчанинова
Не распятый — не Христов
Где бы я ни был, в уединении ли, или в обществе человеческом, свет и утешение изливаются в мою душу от креста Христова. Грех, обладающий всем существом моим, не престает говорить мне: «Сниди со креста». Увы! схожу с него, думая обрести правду вне креста, — и впадаю в душевное бедствие: волны смущения поглощают меня. Я, сошедши с креста, обретаюсь без Христа. Как помочь бедствию? Молюсь Христу, чтоб возвел меня опять на крест. Молясь, и сам стараюсь распяться, как наученный самым опытом, что не распятый — не Христов. На крест возводит вера; низводит с него лжеименный разум, исполненный неверия. Как сам поступаю, так советую поступать и братиям моим!..
«Господь, его же любит, наказует»
Святые отцы советуют благодарить Бога за те скорби, которые нам посылаются, и исповедывать в молитве нашей, что мы достойны наказания за грехи наши. Таким образом принимаемая скорбь послужит нам непременно в очищение грехов наших и залогом к получению вечного блаженства. Мы по свойству недугующего падением естества нашего заботимся наиболее об устроении нашего земного положения, а Бог устраивает наше вечное положение, о которым мы забыли бы, если б земное наше положение не было потрясаемо скорбями, если б скорби, посылаемые по временам Промыслом Божиим, не напоминали нам, что все временное и земное преходит и что главные заботы должны быть о вечном. Писание говорит: «Господь, его же любит, наказует».
Скорби врачуют душу, приближают к Богу
Кого Господь возлюбит и кого восхощет избрать для блаженной вечности, тому посылает непрестанные скорби, в особенности когда душа избираемая заражена миролюбием. Действие, производимое скорбями, подобно действию, производимому ядом. Как тело, принявшее яд, умирает от естественной ему жизни, так и душа, вкушающая скорби, умирает для мира, для плотской жизни, родившейся из падения и составляющей истинную смерть. Посему кто отказывается от скорбей, тот отказывается от спасения: ибо Сам Господь сказал, что «не идущие за Ним с крестом своим не достойны Его», что «желающий спасти душу свою в веке сем погубит ее для вечности». Слова Христовы непреложны и всячески сбудутся, почему и должно распинаться, по слову Его, или, яснее, на кресте словес Его, хотя плоть и вопиет против распятия. Для благодушного и мужественного перенесения скорбей должно иметь веру, т.е. веровать, что всякая скорбь приходит к нам не без попущения Божия. Если влас главы нашей не падает без воли Отца Небесного, тем более без воли Его не может случиться с нами что-либо важнейшее, нежели падение с головы волоса. Далее, рождается в скорбях благодушие, когда мы предаемся воле Божией и просим, чтоб она всегда над нами совершалась. Также в скорбях утешает благодарение, когда благодарим за все случающееся с нами. Напротив того, ропот, жалобы, расположение плотское, т.е. по стихиям мира, только умножают скорбь и соделывают ее нестерпимою. Святой Исаак сказал, что «тот больной, который при операции сопротивляется оператору, умножает только свое мучение», почему покоримся Богу не одним словом, но и мыслию, и сердцем, и делами. Презрим мир и мнение его, потому что Спаситель говорит нам: «Кто постыдится словес Моих в сем роде грешном и прелюбодейном, того и Аз постыжусь пред Отцом Моим и ангелами Его». От угождения миру теряется дерзновение к Богу, а от презрения к миру делается христианин Богу свой и со многим дерзновением обращается к дому Его, веруя слову Его, как Слову Божию, а не с двоедушием, от которого ослабляется действие Слова Божия за неверие, сопряженное с двоедушием.
Есть некое реальное бытие, помимо того, которое мы видим. Люди «со странностями» в этом бытии бывают и знают, что быть в нём для них высшее счастье. Когда они встречают таких же, как они, бывавших в нём, они особенно радуются, их глаза через глаза этого встреченного друга уходят туда, в это бытие, вспоминают его, вновь вкушают его полноты... Здесь ничего не надумаешь, здесь никак не сфальшивишь. Если это есть – есть, если нет – нет, ибо это не от людей, а от царства Божия, расцветающего внутри человека...
Так вот, надо не только любить «внутренний мир» друга, но и самому быть в нём, для того чтобы могло произойти то неизреченное чудо, о котором я говорил сейчас, – встречи двух людей, вкусивших одного и того же Бытия.
Сергей Фудель. Из письма 1949 года к сыну Николаю
Крылья взметнувши, – в райский питомник,
чтоб разрасталась душа не во зле;
святости хватит на всех… Паломник –
каждый из нас на Его земле;
звон колокольный на всех просторах,
помнят столетние иглы тайги
конные, медные, бранные споры,
цвет после брани в водах реки;
травы такого цвета не рОдят,
нет сил у семени в диких полях,
долго и медленно сердце отходит
в реках, несущих багряный страх;
первыми птахи мотив их услышат,
нищий вернется в разрушенный храм,
манна страданий – земная пища
станет поля исцелять от ран.
Галина Ефремова
Повсюду со мной была моя растерзанная, окровавленная душа, и ей невтерпеж было со мной, а я не находил места, куда ее пристроить… К Тебе, Господи, надо было вознести ее и у Тебя лечить.
***
Благодать есть осмысленный акт воли, направленный к достижению спасения.
***
Горе мирскому благополучию, вдвойне горе ему: от страха перед бедой, от ущербной радости.
***
Горе мирской беде, вдвойне, втройне горе: от тоски по благополучию, от того, что беда сама по себе жестока, от того, что, пожалуй, сломится от нее терпение. Разве не «искушение жизнь человека на земле» всегда и всюду?
***
Созидай добро. Делай это не ради славы своей, а ради славы Того, кому ты обязан возможностью делать добро.
Да, очень точно пишет Рено Камю (см. ниже), и ракурс для меня новый: «когда на здании много лет висит реклама чего-то чуждого, люди начинают думать, что Лувр — это швейцарские часы»*. Хотя я писала почти о том же: плоская картинка в голове, плакатный шаблон - вместо объёмной реальности. А потом картинку легко заменить на любую другую...
Казан с едой на картинке вместо реальной еды удовлетворяет только фальшивых людей. Реальный человек, как Буратино, проткнёт голодным носом эту картинку, ища возможности насытиться.
Реальный Христос мало кому нужен (Его мало кто знает, увы), бутафорский суррогат устраивает больше - с ним проще (меньше мороки). В этом наша главная беда. Процесс необратимый: нас уносит течением в хулу на Духа.
«Отмените рекламу! - вопиет автор. - Отмените подачу сигнала! Перестаньте заменять текст комментарием, изящество - объяснением, объект - названием, продукт - торговой маркой, поэзию - инструкциями по использованию».
* * *
И ещё один нюанс - люди всегда больше интересовались знаками. Потому что слепы - по знакам ориентируются. Только мастер знает, что бриллиант - бриллиант и без огранки. Обычному человеку нужна огранка, чтобы увидеть ценность бриллианта. Так было. Теперь и огранка не поможет - степень слепоты возросла. А тут ещё и реклама, ярлыки-наклейки-лозунги.
То есть, это тема о равнодушии к настоящему и об уважении к знакам как намекам на то, как к этому или тому надо относиться.
* * *
Люди лишены понятий и принимают чужую понятийную сетку как свою, чужой нарратив как свой в самом высоком смысле - как истину, потому что не знают себя и своего, потому что не слышат Христа в себе.
* * *
Недавно встретила в сети мысль «Кто хочет понимать Марину (Цветаеву), должен читать Асю». Но ведь это про то же самое. Нет, кто хочет понимать, знать Марину Цветаеву, тот должен читать Марину, а не Асю. Читающий Асю узнаёт Асю.
* * *
Схожее и по отношению к женщине. Общество требует от женщины совершенства, вместо того, чтобы благословлять его и тем созидать совершенство внутри женщины. Люди ценят знаки, свидетельства, доказательства - не зная цены вещам.
* * *
Сила русских - в правде. В какой именно? В той. что Лувр - это часы? Но ведь и такая правда существует в определенной плоскости - понимаете? Все эти борцы за мир против Путина - мыслят подобным плоским образом.
--
* Как Лувр - это часы, так и Америка - друг, а Путин - злодей. Всё это прописывается вместо реальности - подмена истины ложью с помощью одних и тех же технологий подмен. Один алгоритм работает во всех случаях - замена реальности знаком, а затем подмена знака на обратный по содержанию (в сравнении с реальностью). Песня и антипесня.
Д. Бабич: «В Германии это произошло: люди из партии «Альтернатива для Германии» (АдГ) выступили против военных авантюр НАТО — их объявили ультра-правыми, потому что они нормально относятся к Путину, а Путина в Германии сравнивают с Гитлером (Донбасс — с чешскими Судетами) — куча хороших людей стала бороться с АдГ, искренне думая, что они борются с фашистами. за мир, против Путина и нового «рашистского» рейха..»
============================================================
Машинный перевод
Уродство знака
Рено Камю -1 октября 2022
--------------
(Жан Рено Габриэль Камю (род. 10 августа 1946) — французский писатель. Более всего известен как создатель теории Великого замещения, согласно которой европейские элиты проводят целенаправленную политику по замещению белого населения Европы небелыми приезжими.
По словам Камю, идея о «Великом замещении» пришла к нему во время редакторской правки путеводителя по департаменту Эро. Он неожиданно осознал, что население старых деревень полностью изменилось, после этого он решил глубже погрузиться в изучение демографии и изменений этнического и культурного состава населения Франции.).
---------------
Из всех факторов, способствующих укоренению чувствительного пространства, сигнальное изобилие является одним из наиболее действенных. Следует ли нам по-прежнему видеть в этом проявление ужасного “глобального подменыша”, подмены всего его знаком, его именем, его двойником, его противоположностью?
Пока речь идет об уродстве, мне предоставлен выбор темы. Меня это только смущает. Конечно, это может быть уродство языка, но я уже много раз высказывался по этому поводу; уродство одежды, из-за которого самые красивые достопримечательности, города и памятники на Земле все еще кажутся ужасными, поскольку туда стекаются толпы таких, как они были, идея одеваться в соответствии с обстоятельствами, временем и местом, полностью исчезла; уродство школьных учебников, и большинства детских книг, и, если уж на то пошло, всего, что предназначено для детей, начиная с игрушек, как будто издатели и производители считают своим моральным долгом подготовить будущих обитателей фальшивого мира к ужасу, который их ждет; уродство ветряных турбин, но я уже говорил об этом прямо здесь; уродство Гранд-Пелада, эта мания срывать штукатурку, несомненно, один из элементов, который, наряду с ветряными турбинами и искусственностью, больше всего разрушил ландшафт за последние полвека, делая непонятными архитектуру и синтаксис фасадов. Но на этот раз я выбираю знак. Тем не менее, у него красивое имя, много достоинств и достоинств. Тем не менее, я страстный сторонник общего обозначения, поскольку мы также являемся жертвами бесстыдного семиотического погружения.
Это, конечно, неудивительно в мире давократического глобального замещения, в котором замещение является инаугурационным жестом, а замещение - принципом. Знак - это замена по преимуществу, поскольку по определению он не вещь, а ее эмблема, ее эрзац, ее место. Реклама, которая одновременно является национальным языком, эпической поэзией, порнографией и катехизисом управления человеческим парком Давоса, не просто предписывает, каким должен быть мир, она заменяет его так, как она считает нужным, и теперь очень буквально, поскольку в конце концов мир становится все более глобальным. При малейшей возможности она закрывает его, предпочитая, конечно, его самые высокие памятники : например, дворцы Габриэля на площади Согласия в Париже, которые ни один парижанин или провинциал не помнит, чтобы когда-либо видел иначе, как под брезентом во славу роскошных часов, страховки или парфюмерии ; точно так же, как "Мадлен", а теперь и "опера", где человек крепкого телосложения и комплекции, похожий на Адель, заменяющий беглых звезд прошлых лет, предлагается в качестве примера от имени Nike и на языке, который нам не принадлежит, того, что это такое. чем владеть землей, Own the floor. Я не знаю, могут ли быть подвергнуты такому обращению храмы религий, исповедующих больше молочный суп или меньше капусты, но Церкви обычно подвергаются такому обращению, и замки, и даже суды, и даже места официальных властей, как если бы истинные власти не обладали властью. больше не нужно прятаться, чтобы не обидеть их.
Это не только реклама, которая заменяет реальный мир, но и педагогика, демонстрирующая большую незаинтересованность. У педагогики уже есть школа, на которую можно охотиться, она находится на пути к тому, чтобы добавить к ней демократию, дав свое название вечной идеологической обработке и заняв среди нас то место, которое в Советском Союзе отводилось психиатрической лечебнице., поскольку любое расхождение учителей с их народом теперь рассматривается через него, подтверждая его статус ребенка и тем самым участвуя в общей инфантилизации, что является обратной стороной и питательной средой для гипер-насилия. И я не знаю, разрушает ли педагогика мир, но она заменяет его, что с каждым днем все меньше соответствует действительности. Все заменяется его знаком, его объяснением, его комментарием, дидактическим дискурсом о его реальности. Даже исторические памятники – я имею в виду учреждение-по-видимому, неспособны надолго оставить здания, за которые они несут ответственность, без гигантских панелей, которые могут оставаться на месте годами и которые узнают все о роли государства, региона, департамента и Коммуны в этом процессе. финансирование работ, которые часто кажутся несуществующими на самом деле, но о которых упоминаются, не опуская ни одного [1], все подрядчики и мастера, которые должны в них участвовать. Иногда паннонцы представляют больший интерес, а их содержание-более историческое или художественное : но всегда они уничтожают то, что объясняют или описывают.
Следует обязать мэров, администраторов, руководителей зданий или ценных объектов фотографировать или только смотреть в видоискатель фотоаппарата на места, за которые они несут ответственность, прежде чем принимать какие-либо решения, касающиеся их. Возможно, они увидят в объективе то, чего, очевидно, не видят в реальности ; и насколько визуальной болтовни, изобилия вывесок, плакатов, табличек, простого шкафа в дверном проеме (Ах, эта мания с наклеенными на двери листами !) достаточно, чтобы разрушить тишину замечательных архитектурных сооружений, будь то произведения искусства или природы ; помешать им исчезнуть.быть. Ради Бога, оставьте все в покое ! Отмените обучение ! Отмените рекламу ! Отмените подачу сигнала ! Перестаньте заменять текст комментарием, изящество - объяснением, объект - названием, продукт - торговой маркой, поэзию - инструкциями по использованию.
======================
1 octobre 2022
Laideur du signe
Renaud Camus -1 octobre 2022
De tous les facteurs d’enlaidissement de l’espace sensible, la profusion signalétique est un des plus agissants. Faut-il y voir encore une manifestation du terrible “remplacisme global”, le remplacement de tout par son signe, son nom, son double, sa contre-façon?
Tant qu’il s’agit de la laideur, on me laisse le choix du sujet. Je n’en ai que l’embarras. Ce pourrait être la laideur de la langue, bien sûr, mais je me suis déjà beaucoup exprimé là-dessus ; la laideur du vêtement, qui fait que les sites, les villes et les monuments les plus beaux de la Terre sont tout de même affreux puisqu’il s’y presse des foules venues comme elles étaient, l’idée de s’habiller en fonction des circonstances, des heures et des lieux, ayant tout à fait disparu ; la laideur des manuels scolaires, et de la plupart des livres pour enfants, et d’ailleurs de tout ce qui est pour les enfants, à commencer par les jouets, comme si les éditeurs et les industriels se sentaient un devoir moral de préparer les futurs pensionnaires du Bidon-Monde à l’horreur qui les attend ; la laideur des éoliennes, mais j’en ai déjà parlé ici même ; la laideur de la Grande Pelade, cette manie de l’arrachement des enduits, sans doute un des éléments qui, avec les éoliennes et l’artificialisation, a le plus dévasté le paysage depuis un demi-siècle, tout en rendant inintelligibles l’architecture et la syntaxe des façades. Mais je choisis pour cette fois le signe. Il a pourtant un joli nom, bien des mérites et des vertus. Néanmoins je suis un partisan passionné de la désignalisation générale, car nous sommes les victimes, aussi, d’une submersion sémiotique éhontée.
Ce n’est bien sûr pas tout à fait surprenant dans le monde du remplacisme global davocratique, qui a le remplacement pour geste inaugural et la substitution pour principe. Le signe est le remplacement par excellence, puisque par définition il n’est pas la chose mais son emblème, son ersatz, son tenant-lieu. La publicité, qui est à la fois la langue nationale, la poésie épique, la pornographie et le catéchisme de la gestion du parc humain par Davos, ne se contente pas de prescrire ce que doit être le monde, elle le remplace comme elle l’entend, et à présent très littéralement, puisqu’à la moindre occasion elle le recouvre, en s’attaquant de préférence bien sûr à ses monuments les plus augustes : ainsi les palais de Gabriel, place de la Concorde, à Paris, qu’aucun Parisien ni provincial ne se souvient plus avoir jamais vus autrement que sous des bâches à la gloire de montres de luxe, d’assurances ou de parfums ; de même que la Madeleine et maintenant l’Opéra, où une personne de forte corpulence et de complexion adèle, remplaçant les fluettes étoiles de jadis, est offerte en exemple, au nom de Nike, et dans une langue qui n’est pas la nôtre, de ce que c’est que de posséder le sol, Own the floor. Je ne sais si les temples de religions plus soupe au lait ou moins dans les choux pourraient être soumis à traitement de ce genre, mais les églises y sont couramment assujetties, et les châteaux, et les palais même de justice, et jusqu’aux sièges des pouvoirs officiels, comme si les vrais pouvoirs n’avaient plus à se cacher de les offusquer.
Ce n’est pas seulement la publicité qui se substitue au monde réel, c’est aussi la pédagogie, avec plus de désintéressement affiché. La pédagogie a déjà l’école à son tableau de chasse, elle est en passe d’y ajouter la démocratie en prêtant son nom à l’endoctrinement perpétuel et en tenant parmi nous la place qui revenait en Union soviétique à l’internement psychiatrique, puisque toute divergence des maîtres avec leur peuple se traite désormais à travers elle, le confirmant dans son statut d’enfant et participant de la sorte à l’infantilisation générale, revers et terreau de l’hyperviolence. Et je ne sais si la pédagogie détruit le monde, mais elle le remplace, ce qui est chaque jour un peu moins loin d’être la même chose. Tout est remplacé par son signe, son explication, son commentaire, le discours didactique sur sa réalité. Même les Monuments historiques – je veux dire ici l’institution – sont apparemment incapables de laisser longtemps les bâtiments dont ils ont la charge sans de gigantesques panneaux qui peuvent rester en place des années durant et qui apprennent tout sur la part de l’État, de la région, du département et de la commune dans le financement de travaux qui souvent paraissent n’avoir aucune existence réelle, mais dont sont mentionnés sans en omettre pas un [1] tous les entrepreneurs et artisans censés y prendre part. Quelquefois les panonceaux sont d’un intérêt plus grand, et leur teneur plus historique, ou artistique : mais toujours ils oblitèrent ce qu’ils expliquent ou décrivent.
Il faudrait contraindre les maires, les administrateurs, les responsables d’édifices ou de sites précieux à photographier ou seulement à regarder dans le viseur d’un appareil photographique les lieux dont ils ont la charge, avant de prendre la moindre décision les concernant. Peut-être verraient-ils dans un objectif ce que d’évidence ils ne voient pas dans la réalité ; et combien le bavardage visuel, la profusion des signes, les affiches, les plaques, un simple placard dans une porte (ah, cette manie des feuillets punaisés sur les portes !) suffisent à détruire le silence d’architectures remarquables, qu’elles soient de l’art ou de la nature ; à les empêcher d’être. Laissez un peu les choses tranquilles, pour l’amour du Ciel ! Dé-pédagogisez ! Dé-publicisez ! Dé-signalisez ! Cessez de remplacer le texte par son commentaire, la grâce par son explication, l’objet par son nom, le produit par sa marque, la poésie par son mode d’emploi.
из журнала «Козёр»
Никто не заслуживает имени Творца, кроме Бога и поэта.
Торквато Тассо
-------------------
В 1544 году родился Торквато Тассо, автор бессмертной поэмы «Освобожденный Иерусалим», одного из самых популярных произведений итальянской литературы.
К тому времени, как к Тассо пришла популярность, он уже находился в сумасшедшем доме. Гедонист и скептик, сомневавшийся в существовании ада и чистилища, он стал слышать «ангельские трубы Страшного Суда» и видеть Бога в облаках. Популярная народная легенда связывала историю его заключения с безнадежной любовью поэта к сестре феррарского герцога — прекрасной Элеоноре.
Поэма «Освобожденый Иерусалим» стала одной из значимых вех в развитии европейской литературы. Тассо повлиял на Джона Мильтона, Тирсо де Молину и Вольтера. Им восхищался Александр Пушкин, его переводил Константин Батюшков. Судьба поэта тоже стала предметом осмысления искусства: Гёте написал драму «Торквато Тассо», Байрон — поэму «Жалоба Тассо», а Эжен Делакруа — картину «Тассо в госпитале святой Анны».
Инна Сапега
Я когда-то просила
лишить меня музыки слов,
мне казалось
в молчании сила,
что в душе только боль от стихов,
И Ты, мудрый, внял глупой той просьбе
и уста мои Ты затворил.
Но мой ангел
от быта и прозы
как-то сник,
а потом загрустил.
Он смотрел в мою душу тревожно,
как пыталась в молитве она
строгой стать,
только став одинокой,
стать святой –
очерствев без стихов.
И мой ангел тихонько взмолился,
оттого, что меня он любил:
«Пощади несмышленную душу,
пусть уж лучше кропает стихи,
пусть уж плачет, но будет живая,
пусть поет,но не вянет без слов,
пусть из будней сказанья слагает,
пусть из мрака рисует любовь!»
И Ты, славный, услышал молитву
и сказал ангелу: «Будет так!»
Вот я снова изранила душу,
оголяя ее в стихах.
+++
От чужого одиночества – плакать хочется.
Для своего счастия – есть Причастие.
+++
Прости нас, Боже, мы грешны.
Мы Слово продаем Твое,
не во спасение души,
а выдавая за своё.
О том, как Ты за нас страдал,
как нас учил любить и жить,
мы пишем тесты, чтоб продать
и сребреники получить…
Мы говорим так высоко.
наши сердца же так пусты
и от Тебя так далеко…
Простишь ли Ты?...
+++
В бедности возможно утешение,
в нищете – одно лишь унижение.
Есть отрада в светлости печали,
в горести найдешь только отчаянье.
Радость тихая и душу лечит,
безудержный смех ее калечит.
Есть в легкой иронии – лекарство,
но сарказм перерастает в хамство.
И любовь нас к небу приближает,
страсть же чистоту в нас убивает.
Вроде все цвета одни и те же,
но гармония приходит с мерой.
Из письма Цветаевой М.И. Тесковой А.А. Медон, 8-го октября 1931:
<…> … Катастрофа нашего терма (трехмесячной квартирной платы) разрешилась благополучно, — и люди помогли, и как раз чешское иждивение пришло (сокращенное, но слава Богу, что вообще дают!) словом, сбыли эту гору с плеч и на три месяца спокойны. Я, вообще, за “Grands efforts” [“Большие усилия”] в жизни, — лучше сразу непомерное, чем понемножку — всё равно непосильное, ибо нам по нашему имущественному положению нужно было бы жить под мостом. Пишу Вам так подробно, п. ч. знаю, что Вы и черновики (любимых вещей) любите.
Вся жизнь — черновик, даже самая гладкая.
Вернулась из Бретани Аля, привезла всем подарки: ей на ее именины мать ее подруги [М. Н. Лебедева] подарила 50 франков, — купила на все деньги шерсти и связала Муру и мне две чудных фуфайки, с ввязанным рисунком, как сейчас носят — (и хорошо делают, что носят). Мне зеленую с белым ожерельем из листьев, Муру сине-серо-голубую, северную, в его цветах. На днях начинаются ее занятия в школе, берет три курса: иллюстрацию, гравюру по линолеуму (по дереву — не по средствам, обзаведение не меньше чем 300 франков) и натуру. Очень старается по дому и вообще бесконечно мила. Очень красива, выровнялась, не толстая, но крупная — вроде античных женщин. Моей ни одной черты, кроме общей светлости. Мур растет, — 6 лет 8 месяцев, переменил четыре зуба, а если не похудел, так постройнел, мне почти по плечо. Нрав скорее трудный, — от избытка сил всё время в движении, громкий голос, страсть к простору — которого нет. Дети, а особенно такие дети, должны расти на воле. Французские дети ученьем замучены: от 81/2 ч. до 12 ч., перерыв на 1 ч. и опять до 4 ч. — когда же жить, играть, гулять? Дома уроки и сон, ни на что не остается. Ребенок до 10 лет должен был бы учиться три часа в день, а остальное время — расти. Согласны? Потому до сих пор не могу решиться отдать его в школу, ибо все школы таковы, утренних нет. Это моя большая забота, ибо растет без товарищей, которых страстно любит. Пишет и читает по-русски и читает (самоучкой) по-французски, начинает бойко (хотя неправильно) говорить. Как мне бы хотелось Вам, дорогая Анна Антоновна, их обоих показать! Когда увидимся??
Сергей Яковлевич пока без работы — обещают — но при самой доброй воле трудно, — и французы без мест.
Обнимаю Вас нежно, скоро еще напишу — о той другой жизни, где мы с Вами никогда не расставались.
М. Ц.
...А все-таки осень хороша. Как красиво падает лист! Вот он оторвался, в нерешительности кружится, потом опускается ниже, ниже и наконец плавным движением приникает к земле, где лежат его братья - все тем же путем окончившие короткую жизнь. Падение листьев - символ жизни человеческой. Все мы рано или поздно после недолгого кружения по воздуху своих мыслей, грез, заветных дум возвращаемся к земле. Все радости и все печали осени - в ее неминуемости...
Марина Цветаева (Из письма П.Юркевичу, 1908)
31 августа 1941 года ушла из жизни Марина Цветаева
* * *
Когда повесилась, ей стало хорошо,
гораздо лучше, чем в писательской общине,
где репутаций варится горшок,
который был готов к её кончине.
Когда повесилась, ряды, ещё тесней
сплетясь, её выдавливали имя -
и были правы, потому что с ней
такой кошмар творился, а не с ними.
Когда повесилась, десятки лет спустя,
одни её повесить вновь хотели,
другие, лавры для неё сплетя,
носить их стали, как бельё на теле.
Когда повесилась, любой, кто с нею был
едва знаком, заврался мемуарно
и, напуская некоторый пыл
загадочности, выглядел товарно.
Когда повесилась и перестало течь
её дыханье, за неё наелись
и напились, в её крутую речь
своей подливки добавляя прелесть.
Когда повесилась, украсив общий фон,
где так верёвку ей сплетали дружно,
она сочла, взглянув со всех сторон,
что из удавки вылезать не нужно.
Из книги "Таким образом"
Я много общалась с Вадимом Сикорским, он был тем человеком, который добывал в райкоме доски на гроб Марины Цветаевой! Он был очень честен, говорил мне, что был тогда молодым , ничего не понимающим идиотом, дружил с Муром, не понимал, почему его, Сикорского, родители так высоко ценят поэзию Цветаевой. Более того, он даже помнил, что сказал Марине Цветаевой , как нехорошо она поступает, разговаривая в его присутствии с Муром на французском, которого он, Сикорский, не знает!!! И как раз Сикорский больше всех знал о последних днях и о гибели Марины Цветаевой,
и никогда не приукрашивал себя, вспоминая об этом!!!
«Есть слова, произносимые нами, которые человеку приносят жизнь, от которых его сердце делается вновь живым, ум озаряется, воля подвигается к добру, все естество его делается новым, — это слова жизни. Дай Бог нам говорить их друг другу. А есть мертвые, жесткие слова, бесчувственные, в которых нет жизни, а есть только тусклость и мертвость. За эти слова мы дадим ответ перед Богом. И поэтому так значительна эта молитва, которую говорил постоянно святитель Тихон Задонский: "Господи, дай мне молчаливость, рассуждающую словеса"; то есть: дай мне такую молчаливость, которая дала бы мне возможность из глубины молчания выбрать те слова, которые можно произнести, которые будут животворны, чисты, глубоки, за которые мне не будет стыдно перед судом Божиим…»
Из проповеди митрополита Антония Сурожского «О слышании и делании» в 1971 году.
