Дневник
Кошка меня раньше не то чтобы не любила. Просто игнорировала. Лет десять.
Я ей отвечала взаимностью.
Так мы и жили в одной квартире, не замечая друг друга, иногда пересекаясь на кухне.
Изредка я ловила на себе ее равнодушный и презрительный взгляд и понимала, что в ее системе ценностей меня даже нет или являюсь совершенно лишним звеном.
Не кормлю, горшок не убираю. В ответ она не позволяла себя гладить и никогда не мурлыкала. Нет, даже не кусалась при попытке прикоснуться к ней. Просто брезгливо отклонялась и убегала.
Летом она захандрила. Перестала есть и орать. Забивалась в шкафы и спала. Шерсть клочьями висела на ней. Глаза помутнели. Стало понятно, что кошка собралась подыхать.
Повезли в ветеринарку.
Рак. Всех шести сисек и еще там чего-то.
"Хотите, можем попытаться ее спасти? Гарантии никакой. Три операции и химия."
Озвучили примерный ценик. Я вздрогнула. Охренела. Посмотрела кошке в глаза... и решила, что не буду ее спасать. В моей системе ценностей она являлась не настолько важным звеном.
Пришла домой. Рассказала ситуацию. Озвучила сколько стоит ее спасение, без гарантии такового. Сказала что я против... Это очень дорого.
Ночью меня разбудила младшая дочь. Огромные глаза, полные слез. "Ма, я не буду себе ничего просить, не надо мне одежду покупать, Ма. И давай мой планшет графический продадим. Ма. И на завтраки в школу мне не надо. Ма. Я свои рисунки попробую продавать, рисовать на заказ. Ма. Не надо мне подарок и отмечать день рождения. Ма. Но давай кошке сделаем операцию. Ма..."
В ее системе жизненных ценностей кошка была ... где то рядом со мной. Не хочу даже думать до или после меня.
"Ты понимаешь, что она может не выдержать операцию? Она в очень плохом состоянии. Но заплатить нам все равно придется."
Дочь молчала и кивала. Слезы по щекам.
"Мы будем ее лечить, я оплачу" - сказал муж и утром отвез кошку в клинику.
На другой день я поехала ее забирать.
И так повторялось четыре раза. Он отвозит, я забираю.
С каждый разом мутная пелена на ее глазах становилась все меньше.
Перемотанная в бандаж, с перемазанным пузом и двумя страшными швами по всему пузу, она где-то находила силы чтобы сопротивляться когда ее пихали дома в переноску.
Когда я забирала ее третий раз, она услышав мой голос еще в коридоре стала орать. А когда ее вынесли, то буквально бросилась мне на грудь. Вцепившись когтями в пальто. Я так и не смогла ее отодрать, чтобы посадить в переноску. Привязала платком к себе, так и поехали.
Ехала аккуратно за рулем, с трясущейся кошкой на груди. От которой осталась половина кошки.
И глаза. На меня смотрели ее, полные любви и благодарности глаза.
Она все выдержала. Несмотря на все прогнозы оклемалась. Отрастила щеки и жопу в два раза больше чем были до. И внезапно полюбила меня. Нет, ластиться не стала. Но гладить позволила, а иногда я просыпалась от ее тепла и тракторного мурчания рядом.
- Дурочка, я тебя лечить не хотела, - говорю ей, отпихивая, - я не достойна твоей любви точно.
- Но ты меня там не оставила, - отвечает она, смотря на меня своими желтыми глазищами.
Кошка....
ГаляАнтонец
«Праздник - это не то, что приходит или не приходит к человеку. Праздник - это то, что человек "добывает" сам. Это крупица подлинного бытия, живой жизни и настоящего счастья, вырванная из потока бессмысленного, тупого времени, которое влечет к уничтожению всего. Но эта крупица вырвана волей человека».
«Праздник создаёт воля к празднику, готовность смотреть в мёртвое, плавно текущее время, и преобразовывать своим взглядом, своей волей, своим деянием такое мёртвое время во время живое, настоящее и насыщенное тем, что и производит человек. А он производит счастье, находясь внутри несчастья, жизнь - находясь внутри смерти, мечту, находясь внутри отчаянья. Он производит свет, который горит во тьме, имя этому свету - праздник».
Сергей Кургинян
А про Россию мне не хочется думать, и мне бы хотелось, чтобы и другим не хотелось. С. Романо (бывший послом Италии у нас и, как говорится, даривший меня дружбой) в своей книжке «La Russia in bilico» написал о поразительном нарциссизме России, веками созерцающей собственную необычность — в форме ли самобичевания, или самопревозношения. Если бы французы без конца думали о Франции или греки (классические) создавали Греческую Идею, — вот всем интересно-то было бы! Ну, почему не подумать о чем-нибудь другом? Может быть, Вам не нравится такой «гордый взгляд иноплеменный»? Конечно, отца Димитрия можно видеть как выражение именно русской духовности (и это справедливо), но куда милее думать о нем просто как о нем. Все-таки для меня человек интереснее, чем его составная (скажем, возраст, пол, этнокультурная принадлежность и т.п.). Но о составных легче рассуждать. А мысль о человеке (одном, с определенным артиклем) уходит в молчание.
У нас тоже засуха, коровы выели всю крапиву и бродят отощавшие до слез. Но сад — благодаря тетиной ежедневной поливке — благополучен. Цветут цветы, спеют яблоки. Появлялась тут ясновидящая, но это отдельный разговор. Пожалуй, я верю реальности опыта этих очень нетрадиционных новых духовидцев («экстрасенсов»), но видимый ими невидимый мир мне не кажется интереснее этого, просто видимого. И потом, они так же настроены на публичность, как писатели. «Таинственное», с которым имеет дело художник (в широком смысле), — совсем другое. Оно как бы по сути безымянно, а они называют: «вот, появился такой-то; он передает: расчистите ключ! — и т.п.» Может быть, у них просто резче наведен фокус, а мы довольствуемся окружающим видение туманом, эхом? Но мне кажется, различие серьезнее.
Седакова - Бибихину. Письма, 1992
В «Декамероне» Боккаччо intendimento, «понимание», означает интимные отношения. Провансальские трубадуры (т.е. по этимологии этого слова сочинители тропарей или, может быть, мастера нахождения, инвенции, как в латинских поэтиках назывались поэты) в Германии именовались миннезингерами, певцами нежной привязанности. Minne (любовь) то же самое слово, что вторая часть нашего «па-мять», то же слово, что латинское mens и английское mind (ум). Ум, понимание, принятие, привязанность завязаны тут языком в один узел.
Владимир Бибихин. «Язык философии»
Kтo-нибудь скажет: но ведь о неизменности Бога говорит даже не богословие, а само Откровение: «Всяко даяние благо, и всяк дар совершен свыше есть, сходяй от Отца светов, у негоже несть пременение, или преложения стень» (Иак 1, 17). Стало быть, верен по крайней мере этот тезис — Бог неизменен? Нет. Апостолу здесь приоткрылся угол завесы, и стало можно видеть лик божества. Брат Божий ведет себя не как исследователь, направленный ученым сообществом выяснить устройство интересного объекта под названием «божество» и констатирующий: объект устроен так, что никогда не меняется, всегда точно такой, как был прежде, и в нём нет даже отдаленных признаков перемены. Апостол говорит, взволнованный и ослепленный сиянием открывшегося. Его испугало бы, что может существовать читатель, способный принять его за информанта, а его проповедь — за дескрипцию […].
Тем, что в Писании есть и «у Негоже несть пременение», и «изменение десницы Всевышнего», исключается возможность сделать его базовым текстом онтологической догматики, которая легла бы в основу общеобязательного мировоззрения. Божество Священного писания не машина для обслуживания идеологических потребностей. Перед Богом Дионисия Ареопагита, апостолов, псалмопевца необеспеченность человека по части идеологии дорастает до неба, до «страха и трепета».
Владимир Бибихин .«Философия и религия»
Профессиональное толкование возвращает от события к тексту и учит не выходить за его рамки. В лучшем случае оно привлечет помимо текста биографические свидетельства, воспоминания современников, т.е. тоже тексты. Нужно спросить, сводится ли событие слова к тексту. На первый взгляд сводится: автор ведь только то казалось бы и делает что протягивает нам свою рукопись, часто без комментариев и сам прячась. Ничего другого он не предъявляет. Но происходит что-то большее чем прибавление к библиотеке существовавших текстов еще одного? Трудно сказать почему.
Владимир Бибихин. «Толкование сновидений»
Как в век Петрарки, так всегда. Люди, закрывшиеся в своем многознании, будут называть настоящее слово всего лишь риторикой, т. е. принижать за его щедрую красоту. У Петрарки, как и у меня тоже, не хватает злости на этих грабителей, которые обирают слово, сдирая с него «эстетику», чтобы иметь право видеть за «всего лишь красивым словом» снова и снова свои любимые схемы.
Владимир Бибихин. «Язык философии»
Почему я говорю, что это почти самое скверное, что мы можем сделать — ввести, включить в наше духовное хозяйство прежнего мыслителя. Потому что философ не для того, чтобы мы подбирали его по дороге как ничейное добро; он не «культурное достояние», не «богатство, накопленное традицией». Философия не часть культуры, ее отношение к культуре другое, она касается, по выражению Тыну Вийка, трансцендентного фона культуры, невидимой незаметной почвы, из которой культура. Недолжное употребление, ее употребление, т. е. всякое употребление философии — недолжное употребление, словно мы нашли инструмент, который не знаем для чего, очень тонкий, очень сложный, но думаем, что ОСОБЕННО ТЕПЕРЬ, когда наше положение так отчаянно, мы имеем право сделать из него хоть какое-то полезное употребление, — скажем, Плотин пусть нас учит мистической интуиции, ведь мистическая интуиция очень хорошая вещь, об этом сказал Бергсон. Философия — это как раз такая уникальная вещь в культуре, которая для отчаянного положения, для безвыходности, для крайности, а не для выхода из положения. Выйти из положения можно и без философии.
Владимир Бибихин. «Чтение философии»
Ты боишься людей. Они ходят не сами, а в броне и с таранами своих богов. Если бы ты их рисовал, ты изобразил бы каждого с огромной башней на голове. Или в страшных масках. Христос человечный, милостивый тысячекратно подменен решительным, топчущим. Вообще до подлинно человеческого трудно добраться, люди всегда выставляют вперед рога, механизмы всякого рода и ходят в сущности непомерно раздавшись. Почти ни до чего не дотронешься не обжегшись, не нарвавшись на реакцию. Это оттого что люди очень нежные внутри, они первым делом запираются.
Владимир Бибихин. «Узнай себя», 2 ч., 31.10.1988
Не христианство открыло перед политическими образованиями древности всемирно-исторические перспективы, поставило человека организатором мира. Старый полис, державшийся личным достоинством, телесным мужеством, умением и предприимчивостью объединенных граждан, уже к III в. до н.э. уступил позиции социальной инженерии, полагавшейся на научную экспертизу и искусное управление социальными страстями. Воздух эллинистических государств и позднего Рима был насыщен метафизикой. Правителя окружали божественным культом. Таков был аллюр поздней античности, учить и вести народы, склонять миллионы к единодушию.
Владимир Бибихин. «Введение в философию права»
Заступают в учительную роль даже авторы надписи на солевой приправе. Они знают, рекомендуют, обещают. Подтекст такой: сделайте, как мы говорим, подите, куда мы посылаем. Как редко посылают, по-настоящему желая надежного добра! Как мало кто знает, в чём подлинно это добро! Сколько шарлатанства, когда человек выставляет себя вперед там, где на самом деле работает природа!
Владимир Бибихин. «Отдельные записи», 1980-е г.
И всегда лучше, если эта СТРАННОСТЬ «всего», в тех обоих смыслах, будет замечена раньше, чем позже, иначе мы будем биться в сетях, из которых не сможем никогда вырваться именно потому, что они — эти сети — сделаны из наших же собственных туманных полупонятий, т.е. они НЕ СУЩЕСТВУЮТ и потому неразрываемы.
Владимир Бибихин. «Собственность. Философия СВОЕГО»
Если бы вера на правах имеющей больше света, чем философия, открыла ей дефиницию божества, та могла бы уходить со сцены. Победой и философии, и христианства было то, что там, где философия воздержалась от «категорий», христианство тоже воздержалось и дало определение таинственное, немыслимое. Когда Плотин говорит, что ум — сын отца, единого-блага, то сын и отец здесь — несобственные обозначения. В христианской догматике, наоборот, толковать Отца как тезис онтологической триады — лишь рискованная и необязательная иллюстрация к тому, какие глубокие смыслы, между прочим, можно при желании извлечь из Троицы. Единый в Трех, Неслиянный и Нераздельный, при том что каждый из Трех равен другим по достоинству — эти заведомо непостижимые формулы говорили о хорошей философской школе отцов Церкви. Они знали, что место, будто бы оставленное философией для именования первого начала, в действительности занято полнотой опыта не неспособности, а законченной невозможности что-либо пo-человечески сказать: т. е. что философия в своем молчании перед Началом уже сказала всё, и дальше говорить Богу.
Владимир Бибихин. «Философия и религия»
Смешно было бы сейчас наскоро в новых условиях изобретать для себя по чужому примеру какой-то новый идеальный тип свободной личности с неотъемлемыми правами подлинного хозяина, предпринимателя и рационалиста. Трезвой мысли не пристало забываться в воображении того, что могло бы быть, если бы не было того, что есть. Мало ли что можно сконструировать и спроектировать. Всё равно будет не то, что мы хотим, а то, что сейчас настает. Сильнее идеальных типов рыцаря и буржуа у нас останется московский служилый человек, исполнитель государственных заданий. Нам пора наконец понять самих себя. Вглядеться в себя может быть всего труднее. Но легкое нас никогда и не захватывало. Решимся же на опаснейшее из исторических предприятий человека, самоосмысление.
Владимир Бибихин. «Сильнее человека»
В философию, как требовала академия пифагорейца Платона, нельзя было войти, не учась пифагорейской математике. С софией можно было отчетливо встретиться только развернув сначала строгую логическую структуру, чтобы было видно что она имеет пределы и что софия неуловима, ускользает.
Владимир Бибихин. «Другое начало»
