Дневник
Над человеком, увлеченным престижной вещью, смеются, надо быть выше вещей, иметь духовные интересы, вообще надо отрешиться от мира, не подменять духовные ценности материальными. Но если интеллектуальные интересы на что-то годятся, то только если они по-честному влекут сильнее вещи, а не так что от ее недоступности человеку поневоле пришлось заниматься науками. Человек может всерьез сказать, что уже не интересуется обладанием престижной вещи, только когда по-настоящему захвачен вещами, отношение к которым не обладание, а скажем такое, как в искусстве. Там только ненастоящий художник без устали рисует красивые пейзажи с уютными избами, из труб которых идет дым, потому что ему и его покупателю хочется обладать усадьбой; у настоящего художника красота другая. Он не воспарил и не отрешился от страстей, но ему открылось увлечение, только тень которого — увлечение товаром. Нищий художник имеет больше и знает это, а жалеющие его не знают.
Владимир Бибихин. «Узнай себя»
Переживая нравственное негодование по поводу того, что Ницше опустился до нигилизма и воли к власти, публицисты не замечают, что, не будь Ницше, их темы — плохого нигилизма, дурной воли к власти — у них не было бы, и показать свою высоконравственность им было бы труднее, хотя никак нельзя сказать, что без Ницше не было бы самих этих вещей — нигилизма, воли к власти, — только они были бы, кроме того, что жуткими, еще и невидимыми.
Владимир Бибихин. «Символ и ДРУГОЕ»
Человек произносит слово «Бог», пишет Плотин в трактате «Против гностиков», и оно как будто бы что-то ему обещает. Верьте в Бога, следуйте Богу. Слов, однако, пока еще мало. Если вы это сказали и этому учите, то покажите, как следовать. Можно твердить имя Бога и оставаться связанным вещами мира, не умея честным, не гностическим (отсекающим) образом развязаться ни с одной из них. Развязывать узлы, запутавшие человека, учит тот терпеливый разбор, то «узнай себя», которым занята философия. Ее добротная, добросовестная работа, добивающаяся последней ясности, дает человеку найти себя, без чего Бог где найдет человека?
Владимир Бибихин. «Философия и религия»
Подготовленная математической строгостью философия, захваченность хваткой бытия, его софии, для которой математика у себя имеет только апофатическое определение (а-симметрия, а-логичность), не говорит, что бытие асимметрично или иррационально. Оно просто совсем ДРУГОЕ. Чтобы увидеть, как именно прочно и отчетливо его другое, надо иметь опыт бесконечности, убедительно вырастающей под руками, а к такому опыту приходят через а-симметрию.
Владимир Бибихин. «Другое начало»
Всякий выход науки в журнал и популярную книгу катастрофа. Наука живет при таком выходе даже не как рыба на сухом берегу, а скорее как фотопленка, которую вынимают на свету. Вне особого света науки, на свету дня пленка сразу бессмысленно засвечивается.
Владимир Бибихин. «Собственность. Философия СВОЕГО»
Почему богатые всё захватывают, всё пристраивают, всему умеют найти место, всегда знают, как надо повернуть дело в культуре? Я позволю себе такое неожиданное предположение: от тревоги. Тревога у них остается несмотря на всю успешную деятельность и не проходит, значит, нужно еще больше деятельности и успеха. Что философия имеет дело не с организацией вещей, не с деятельностью и успехом, а с расколом и можно было бы еще сказать, ЯМОЙ на дне человеческого существа, — так предположить значило бы, что пошатнется мнение об исключительности положения теперешнего человека, словно отнимется орден исключительности, который он себе вручил.
Владимир Бибихин . «Чтение философии»
В том «прочном покое созерцания», в котором тонет, растворяется кошмар, активность воли конечно прекращается, но человек с предельной ясностью видит, что стоит ему начать движение, хотя бы шевельнуться, и мельница воли снова пойдет, потому что, так сказать, ни к чему другому его организм не приучен, кроме как к самоутверждению. И расширению сферы влияния. Он и рад бы не топтать, но будет губить растения (гегелевская корова), животных, нечаянно ломать собой другие существа и сам одновременно катиться к смерти. Остановить мир он не может, затормозить колесо не в силах, всё так устроено с самого начала. Человек попал в историю раньше, чем заметил.
Владимир Бибихин. «Узнай себя»
Господи, да что же это такое, наши так называемые философские публикации — это одичалая библиография, мы словно кому-то неустанно сообщаем, докладываем. О бедственном состоянии своей мысли, разбросанной и судорожно силящейся собраться. Наше собственное усилие придать себе форму нас губит.
Владимир Бибихин. «Отдельные записи», 1980-е
Что делать, куда деться от могильщиков. По центральному радио предлагают исповедания новейшего философа, напечатанные в центральной прессе под заголовком «Оставь надежду и живи». Ты врешь, философ. Я оставлять надежду не хочу, никакую и никогда. Я лучше тебя знаю, что всё безнадежно безысходно и надеяться поэтому можно только на то, что абсолютно невозможно. Намного лучше тебя знаю, и именно поэтому никакую надежду оставлять не буду, никогда, ни за что. Оставь ты, развалина. Против всякой надежды я буду надеяться.
Владимир Бибихин. Дневник, ноябрь 1990
Лексико-грамматическая цепочка сама по себе настолько не событие, что ее в захваченности делом почти не замечают, читая новую книгу сразу сквозь нее и придавая словам неучтенные смыслы. Текст и событие оказываются разными до противоположности. Текст хотят исследовать, анализировать, компьютеризировать, изучать его лексику, стилистику, поэтику тогда, когда перестали видеть событие, его размах.
Владимир Бибихин . «Толкование сновидений»
«Приближаются дни, в которых многие не могут разобраться. Дни смуты и непокоя для тех, кто шатается. Твердо стоящие на ногах и ощущающие почву под ними будут во всем полагаться на волю Господа и стараться, не соединяясь со злом, распространять добро. Смутными днями могут быть названы дни, когда человек неуравновешенный чувствует беспокойство, волнение и страх, и это все занимает его сердце и мозг, и он, поддаваясь своим переживаниям, отодвигается от Господа и делает ошибку за ошибкой.
Сеющий эти чувства (злой дух) пробует почву, и если она "принимает", то посеянное быстро растет и заглушает всходы Божьего посева. Будьте готовы к таким дням... Помните, что и они от Господа, а потому не бойтесь и не страшитесь, обращая взор к небесам, твердо зная, что Дающий их не даст не по силам». Архиепископ Иоанн Шаховской
Гарри Кесслер вместе с Райнер Мария Рильке
Рильке показал мне свои элегии, обе из Дуино, одна о войне, одна о любви. Обе несколько сентиментальны, слишком утонченные, а потом — для образованной публики, но в основе своей, под слоем лоска — грандиозные, и грандиозно составленные. Мы снова говорили о войне. Он старается смотреть на эту войну как на часть природы. Зверь торчит из нее, как голова Родена — из куска мрамора. Человек уже из нее вышел, и отдалился от нее на достаточное расстояние, и взял на себя определенные обязанности.
***
Рильке позавтракал со мной у Альдона, с ним молодой Мюнхаузен. Он (Рильке) сказал, что уже несколько месяцев, как хочет со мной поговорить, потому что я честнее всех могу ответить на вопрос, которым он задается с начала войны: «Где моё место?». Он до сих пор не дал себе ответа на этот вопрос. Он ужасно страдал в бытность свою курсантом-пехотинцем. Сходство этого обучения с его детством в кадетском корпусе, грубость окружающих его людей, их бесцельное существование, то, что никто из них не знал, за что он должен воевать, убедили его в том, что, надев военную форму, он выстроит стену между собой и собственной природой. Но когда кто-нибудь говорил ему, что его место на войне — в пехоте, он снова хотел стать пехотинцем. Вся основа начала его жизни, его ранних стихов, сломана войной.
Это, и то, что непревзойденный героизм немцев ни к чему не привел и что все их военные победы упали не на чашу весов, а мимо. Потом он был в мастерской у Литтре и видел его за работой, в покое и в окружении красивых вещей, занятым ручным трудом, и пришел к выводу, что это единственно верный путь. Однако от такого опыта, как эта война, нельзя легко отречься или просто осудить, объяснив профессиональным долгом. Он спросил, нет ли в моем опыте войны чего-то такого, что затронуло бы меня глубже, чем то, что я переживал до того? Он был очень впечатлен, когда я сказал, что пережил на войне что-то такое, что затронуло меня глубже, чем то, что встречалось в моей более ранней жизни. Можно проклясть войну как единое целое и объявить ее бессмысленной и зверской, однако в отдельные моменты, в отдельных своих деталях она таит духовные красоты и открытия, которые можно сравнить только с теми, которые дает любовь. Потрясающе одно то, что миллионы людей получили опыт самопожертвования. Рильке закрыл лицо руками. То, что я мог такое сказать, сразило его. Он уже принес свою жизнь в жертву искусству. Для него это не ново. Он не мог поверить, что мог бы пережить нечто более глубокое, чем те моменты, когда он стоял перед фигурами Родена, перед высшей логикой работ Микеланджело, перед вечерним пейзажем над Дуйно. И теперь я — я, кто чувствует искусство так же глубоко, как и он, — говорю, что жизнь и война принесли мне еще более глубокие переживания! Как же он должен на это реагировать?
Сомнения Рильке — его вопрос «где мое место?» — происходят от неразрешенного противоречия между личными потребностями и государственным долгом, потому что его государство еще не обрело заслуживающей доверия формы. Вслед за тем, как из зияющего противоречия между тем «я», что уже сформировано и готово к осмыслению, и неупокоенной, голой, еще не пропущенной через фильтр человеческого духа природой, которая обнажилась в нашей войне, нечто искусственное, что чуждо человеческой природе, он видит в этом «небожественное». Он сказал — когда я описывал ему войну в Карпатах — что он никогда не смог бы увидеть единства между битвой и огромной, подавляющей природой; что вместо него он видел только отвратительное противоречие (я думаю, как между Богом и Дьяволом). Несмотря на это, он видит мировую войну как колоссальное и по своему даже необходимое дело, вместившее в себя все, что он не охватил взглядом и не может еще включить в свою систему, а потому воспринимает их просто как противоречие своему взгляду на мир. Отсюда его убеждение, что если война соответствует естественному ходу вещей, а значит, «божественна», то «все те задачи, для которых он писал, неправильны». Заслуживает внимания конфликт, который идет уже много лет, типичный для этого времени, но исключительный в случае Рильке как католического мистика, живущего в наше время, конфликт верующего христианина с осязаемым для него дьяволом. Рильке — эстет, который старательно избегал приключений или, по крайней мере, их грубой правды, но полностью отдался приключениям духа и формы. И вдруг приключение предстает перед ним во плоти и во всей своей мощи. А поскольку он всегда имел дело только с приключениями духа и формы, то у него просто отсутствуют органы, которыми можно было бы его воспринять, и он видит лишь ужас и разрушение, в то время как другие, те, кому близки приключения как духа, так и жизни, если такие сегодня остались, благодаря своей двойной природе поднимаются только выше, подхваченные потоками штормового ветра в такое время, как Данте, как Шекспир, Байрон, Бетховен, и идут к завершению своей сущности. Рильке сможет спастись, если сможет увидеть мировую войну как приключение духа или миропорядка.
Я никому не дам отчета
И не сочту своей виной,
Что видели во мне кого-то
Не совпадавшего со мной.
*
Кто сам с собой не хочет встречи,
Не хочет встретить никого.
*
Я сам своя смертельная отрава,
Вчерашняя ненадобная слава,
Подсолнечник в бессолнечном саду.
*
Что-то мучит меня – даже рядом с твоей благостыней...
Отчего-то во мне – только одурь и ужас беспутий...
Я себя не пойму... Я с душою своею в размине...
Я заочно любим – по ту сторону собтвенной сути.
*
А сердце просит подаяний,
Само не ведает каких…
*
Все только сон – и я, и кто мне дорог.
Из слабых рук вся разронялась кладь.
Я только жду, и наплывает морок.
Я нищий у отчаянья задворок,
Что так и не решился постучать.
*
Я сделал с жизнью то же,
Что жизнь содеяла со мной
Фернандо Пессоа
