Дневник
Сегодня и трансгуманизм, и постгуманизм по-своему призывают нас преодолеть человека, дополнить человека. В связи с этим очень важным направлением в жизни человека сегодня становятся биоэтические исследования: насколько мы можем сказать об этичности того или иного вмешательства в геном человека, в процесс размножения человека?
*
Является ли будущее глобальным, одинаковым для всей планеты? Происходит ли уничтожение национальностей, стирание границ между ними, а затем и между национальными государствами? <...> В русской философской традиции эта рефлексия цивилизационной специфики цивилизаций и культур имеет глубокие корни. Начиная с "России и Европы" Данилевского, и есть масса других концепций: концепция Владимира Соловьева, более склонявшегося к всеединству и объединению человечества, концепция евразийства, предполагающая локальное месторазвитие культур. Насколько я знаю, сегодня большая часть конференций, которые проходят в Институте философии РАН, в Российском философском обществе, посвящена именно вопросам цивилизационной специфики. Директор Института философии академик Смирнов пишет об общечеловеческом и всечеловеческом, о логике смысла, присущей различным национальным культурам.
*
Едва Западная Европа провозгласила объединение, создание Соединенных штатов Европы, как сразу возникли проблемы: сначала Брекзит, теперь Польша заявила, что ее законодательство выше европейского – не все так гладко в этом направлении идет. <...> Как-то очень уповали на признаки глобализации: Макдональдс, сеть интернет, музыка, которую мы слушаем – но насколько эти признаки глобализации являются корневыми, стирают ли они с неизбежностью фундаментальные различия, которые существуют даже на уровне языка, за который всякая уважающая себя культура держится и который культура поддерживает?
*
В современном мире все-таки есть и государственные, и национальные границы. Я убежден, что они останутся и не сотрутся, если только мы останемся людьми, а не станем какими-нибудь инопланетянами или постчеловеками.
Алексей Козырев,
Исполняющий обязанности декана философского факультета МГУ имени Ломоносова
Известный философ рассказал о главных проблемах человечества
Леонардо Ди Каприо о своей русской бабушке:
"Я знаю, что, если в России тебя считают «настоящим мужчиной», это серьезный комплимент.
Моя бабушка была русской, Смирновой, и для меня она – воплощение внутренней силы и цельности. Она прошла через нищету, войну и эмиграцию.
Бабушка, дедушка и остальные родственники с их стороны – настоящие крепкие русские с трудной судьбой, которая их не сломала. Я не могу комментировать, насколько я сам «настоящий мужик», но если во мне и есть что-то подобное, то это от них.
И чем больше я встречаю в жизни людей, тем больше понимаю, что мои русские бабушка и дедушка были самыми «настоящими».
Даже в периоды глухого безденежья и отчаяния в них был стержень и чувство собственного достоинства, которое я сейчас мало в ком вижу".
...несомненно, что–то не позволяет Богу избавить вас от ваших постоянных мучений. Пока это не уйдет, вы не узнаете рая, как не узнает благоухания человек с насморком. Дело не в том, что Бог «отправит» вас в ад. В каждом из нас растет и крепнет какое–нибудь свойство, которое само станет адом, если его не вырвать. Дело плохо. Предадимся же Богу — сегодня, сейчас.
Клайв Льюис. Беда с этим N!
"Предисловие
Не есть ли жизнь человека на земле паломничество по безднам? Ведь всякий серьезный вопрос, который человек задает себе или мир – человеку, уводит его мысль в бездну. Вопрос истины разве не есть бездонная проблема? В поисках истины, пробиваясь к ее святилищу, мысль человека всегда пробивается через страшные пропасти. А проблема справедливости, а проблема добра, а проблема зла – все сплошь пропасти и горные ущелья, паломничества, мучительные и тяжелые, разве нет? Ненасытная же мысль человека, гонимая неким врожденным инстинктом, страстно бросается из проблемы в проблему и никак не может насытиться. И так вечно, до тех пор пока ее не подчинит себе двуединая проблема: проблема Бога и человека, по своей сути, всепроблема, от решения которой зависит судьба человека во всех мирах.
Ты устремился за тайной человека? И натолкнулся? Разумеется, на ужасные пропасти, где вдребезги разбивается и твой разум, и твое сердце, и твоя совесть. О! Через какую тьму и через какие пропасти ведет путь к истине о человеке! Здесь мысль сходит с ума от боли, от муки, от стона, как будто ты шагнул в бесконечный ад, где тиранически господствует плач и скрежет зубов. И все это будет продолжаться до тех пор, пока за всеми этими тьмами и безднами не найдешь херувимскую суть человеческого существа – Бога. Тем самым ты вступил на путь света, ведущий к совершенному решению всех важнейших проблем человеческого существа во всех жизнях.
Атом? Какая бездна бесконечно великого в бесконечно малом! А песчинка? Здесь вступают в состязание бесчисленные тайны, разбиваясь в ее бескрайних пропастях. Действительно, если ли что-либо в нашем земном мире, что не было бы пропастью для человеческой мысли? Лепесток фиалки, о милый соловушко, разве не является голубой пропастью для утонченного ума твоей поющей души? Клекот парящего в небе орла, жужжание медоносной пчелы – разве это не бездна какой-то чудесной силы, необъяснимой для твоего ума, для твоего разума, о homo sapiens! o homo faber! [человек разумный, человек творящий (лат)] А когда твое око всерьез всмотрится в лицо ближнего твоего, сколько тайн и загадок оно обнаружит в нем? И каждая из них – пропасть! Человек, есть ли тебе отдых в этом мире? Где бы душа твоя ни легла отдохнуть, одр под ней уже превращается в горящие угли, в прокрустово ложе. А ты, мысль, откуда ты забрела в человека, в его крошечное тело? Что может быть мучительней тебя, всякая твоя пропасть проникает ниже бездны, всякая твоя скала вздымается выше видимого, всюду ты бескрайняя и бесконечная. А ты, чувство, близнец ли ее, или предок, или потомок, или родитель?
Много трещин в уме человеческом, много расселин в сознании человеческом, еще более в сердце человеческом. А они кошмарнее и страшнее всех пропастей в мире около человека. Откуда они? От зла нашего, людского, человеческого; от греха нашего людского, человеческого. Ибо грех – это и есть землетрясение, так как грехи это и есть землетрясения, переворачивающие всю душу, и ум, и сердце и образующие в них каменистые ущелья, расселины, скалы. И мы скитаемся по ним, по своим внутренним бездонным развалинам. При этом всякий грех – болезнь ума, болезнь сердца, болезнь души, болезнь, всегда рождающая из себя смерть и все, что смертно. Но сверх всего всякий грех – ад, до тех пор пока он в сердце, в душе, в уме. Кто этого не ощущает, еще не воспитался в человека, его мысль еще полна «непрестаемаго греха» и питается «лестьми своими» (2Петр 2:14, 13). Всеми своими силами грех совершает одно: обезбоживает и обесчеловечивает человека. Ибо грех тем и есть грех, что вся его природа против Бога, и не желает Бога, и вытесняет все Божие, все божественное. Но вытесняя из человека Божие и божественное, грех прежде всего вытесняет из него все, что делает человека существом дорогим и божественно драгоценным, существом непреходящим и божественно бессмертным. Процесс обезбоживания человека в то же время всегда есть процесс обесчеловечивания человека. По сути, это двуединый процесс. В нашем земном мире очевидна реальность: чем меньше Бога в человеке, тем меньше человека в человеке. А в безбожнике есть ли человек вообще? Безбожник – всегда неминуемо и без-человек, а тем самым и не-человек.
Человеческая мысль, только погрузившись во Все-мысль, излечит себя от всех ран, полученных в скитаниях по безднам, исцелит себя от всех болезней и спасет себя от всех смертей, из которых первая – отчаяние, вторая – скептицизм, третья – релятивизм, четвертая – позитивизм, пятая – пессимизм и вообще всякий вампиризм, который есть не что иное, как замаскированный демонизм. А демонизму одно имя – легион. Погрузившись во Все-мысль, человеческая мысль принимает крещение и причащается Вечного, Богочеловеческого, и тогда никакие ураганы не смогут унести ее в отчаяние, в страх, в вампиризм, в демонизм, в ад. Однако прежде всего требуется знать, что только в Богочеловеке человеческая мысль постепенно преобразуется во Все-мысль и во Всесмысл. Вне Богочеловека человеческая мысль полностью бессмысленна. Только воздвигнутая на Вечном, то есть на Богочеловеческом, она преодолевает все смерти и расправляется со всяким демонизмом, откуда бы он ни подбирался к ней.
Размах человеческой мысли беспределен и бесконечен, так как она происходит от Беспредельного и Бесконечного. А в нашем человеческом мире мы всем своим опытом знаем, что только Богочеловек Христос есть этот Беспредельный, этот Бесконечный и этот Вечный. Поэтому только в Нем мысль человеческая находит и проходит все преображения от небытия ко Всебытию, от смерти к Бессмертию, от бренности к Вечности. В Нем, только в Нем мысль человеческая преображается в богомысль, всякая мысль – в богомысль, а в этом и есть спасение человеческой мысли от бессмысленности, ее обожение и ее превращение в слово, в смысл. До этих пор мысль для человека – это тяжелейшая обуза, и величайшая мука, и чернейший ад, и, увы, всемука и всеад. А раем и всераем мысль становится для человека только Богочеловеком и в Богочеловеке. А если это не так, то докажите мне это, мученики мысли, и я всем сердцем, и всею душою, и всем умом пойду за вами. А до тех пор, до тех пор, до тех пор я во имя человека остаюсь весь с Богочеловеком… Богочеловек? Где Он? Да вот же Он: за каждой пропастью, вечный спаситель из любого ада, из любой смерти, из любого греха, из любой муки, и всегда радость и благая весть, единая, вечная радость и единая, вечная благая весть для человеческой мысли, для ощущений, для совести, для души. И так во всех мирах, во всех жизнях, во всех вечностях.
Все человеческое – это проклятие, ад, до тех пор пока оно не преобразуется в Богочеловеческое. С Богочеловеком все человеческое становится раем, раем, раем. И нет предела твоей радости, человек, оттого что ты человек, ибо только Им и в Нем ты ощущаешь, что ты вечный человек, небесный человек, херувимский человек, боголикий человек. Мука, всемука, о мои бренные братья и собратья, быть человеком без Богочеловека Христа; а радость и всерадость быть человеком с Богочеловеком Христом. Эту муку и эту радость я излил в этих «Философских пропастях». Это исповедь от начала до конца. И в ней вся душа, со всеми своими распятиями, но и со всеми своими воскресениями. Люди искренно сходят во всякую смерть, во всякий ад; а из них и меня, и тебя изводит и воскрешает только Богочеловек Христос – воскресший Господь, Единый Победитель смерти и Единый Спаситель от греха во всех мирах, видимых и невидимых, посюсторонних и потусторонних.
Воздвижение, 1955 г. Монастырь Св. Челие
Прп. Иустин Попович
Личность — далеко впереди почти всех нас (не смею сказать, насколько). Ключ к ней — не в нас самих. Никакая «работа над собою» тут не поможет. Мы станем личностями, когда займем отведенное место в вечном миропорядке.
Цвет явит всю свою красоту, если великий живописец положит мазок именно там, где должно; собака явит всю свою верность и доблесть, если войдет в семью человека; так и мы станем личностями, выстрадав истинное наше место. Мы — камень, ожидающий скульптора, металл, ожидающий выплавки. Несомненно, и теперь в нас можно различить черты будущей личности. Но спасти душу — совсем не то, что вырастить цветок из семени. Самые слова «сокрушение», «возрождение», «новая тварь» говорят о другом. Многое придется просто отбросить, вырвать глаз, отрубить руку — поистине, тут припомнишь прокрустово ложе*.
Мы забываем об этом, потому что начинаем не с того конца. Исходя из учения о «бесконечной ценности каждого», мы представляем Бога вроде бюро по трудоустройству, которое находит подходящее дело всякой душе. Однако ценность индивидуума — никак не в нем самом. Он способен только вместить, получить ценность, и получает он ее через тело Христово. Нет и речи о том, чтобы найти этому камню место в храме, достойное его естественных качеств. Место ждет его, оно — изначально, он — для него создан, и не станет собою, пока на этом месте не окажется. Истинную личность мы обретаем только в Царствии, как только на свету мы обретаем цвет.
Клайв Стейплз Льюис. Коллектив и мистическое тело
---
*Выражение «прокрустово ложе» стало крылатым и означает жёсткие границы, в которые желают вогнать что-либо, жертвуя ради этого чем-нибудь существенным.
Гениальное произведение и дурак поймет. Но ведь совершенно иначе!
* * *
Если бы животное убило преднамеренно, это был бы человеческий поступок.
* * *
Лучшая мера эпохи: расстояние между карликом и гигантом.
* * *
Как уменьшаются карлики, если их увеличить!
* * *
Некоторым кажется, что они происходят от обезьян, сидевших на дереве познания добра и зла.
* * *
Настоящий враг никогда тебя не бросит.
* * *
Один фальшивый шаг - и вот мы уже у чьей-то цели.
* * *
Черти делятся на падших ангелов и на вознесшихся людей.
* * *
Ах, если бы высшим достоинством государства было человеческое.
* * *
Техника достигнет такого совершенства, что человек сможет обходиться без себя.
* * *
Собственное бессилие так же опасно, как чужое насилие.
* * *
Глупость данной эпохи - такой же ценный урок для следующей, как и мудрость.
* * *
Не раскрывай людям объятия - не помогай им распять тебя.
* * *
Случается, что наказание влечет за собой преступление.
* * *
Рыба становится виновной, когда проглотит крючок: чужая собственность.
* * *
Жизнь - вредная штука. От нее все умирают.
* * *
Совершил преступление: убил человека! В себе.
* * *
Произведение искусства говорит само за себя, если есть к кому обратиться.
* * *
Должно ли искусство быть понятным? Да, но лишь для тех, кому оно адресовано.
* * *
"Мысли свободны от пошлины?" - Да, если они не переходят границы.
* * *
До глубокой мысли нужно дотянуться.
* * *
Люди, как я заметил, любят такие мысли, которые не заставляют их думать.
* * *
Овца с золотым руном не была богатой.
* * *
Не каждому жизнь к лицу.
* * *
На рогах дьявола нимб держится крепче.
* * *
Боюсь ангелов, они добры, согласятся быть и дьяволами.
* * *
Не отставай от времени, а то заденешь тех, кто его погоняет.
* * *
Будь осторожен, не создай по невнимательности чего-нибудь величественного, ведь стольким людям придется сознательно посвятить свою жизнь, что бы созданное тобой умалить.
* * *
Бывают времена, когда сатире приходится восстанавливать то, что разрушил пафос.
* * *
Мысль бессмертна при условии, если она постоянно рождается заново.
* * *
Когда прыгаешь от радости, смотри, чтобы у тебя не выбили почву из-под ног.
* * *
Из чего ты произошел, зависит от генетики, чем станешь - от политики
* * *
Молчащих нельзя лишить слова.
* * *
Одряхлев, восклицательный знак становится вопросительным.
* * *
Интеллектуальная узость ширится.
* * *
Палач обычно выступает в маске - справедливости.
* * *
Бедная земля, все наши тени падают на нее.
* * *
Антропоморфное воображение человека побуждает его думать о своих угнетателях как о людях.
* * *
Берегитесь, когда бескрылые расправляют крылья.
* * *
Мир не может простить тех, кто ни в чем не виноват.
* * *
И зло хочет нас осчастливить.
* * *
Человек победит. Человека.
* * *
Когда же человек покорит меж-человеческое пространство?
* * *
Безграмотные вынуждены диктовать.
* * *
Оправдание людоедов: "Ведь человек - скотина".
* * *
Человек всю жизнь ест самого себя, чтобы не становиться людоедом.
* * *
Иногда надо замолчать, чтобы тебя выслушали.
* * *
Как хотелось бы многим покинуть самих себя в минуту опасности!
* * *
В опасные времена не уходи в себя. Там тебя легче всего найти.
* * *
Иногда кажется, что в нас живет некто, поселившийся по распоряжению властей.
* * *
Власть чаще переходит из рук в руки, чем из головы в голову.
* **
Часы бьют. Всех.
* * *
Поцелуи Иуд закрывают рот поэтам.
* * *
И повешенные могут качаться в неположенную сторону.
* * *
Мемуары гениев не создают образа эпохи.
* * *
Трагизм эпохи выражен в ее смехе.
* * *
Если бы козла отпущения можно было еще и доить!
* * *
"Из одного креста можно было бы сделать две виселицы", - с презрением сказал специалист.
* * *
Если сломан хребет,- горб вырастает на психике.
* * *
Кроты сказали: люди темные, им нужен свет.
* * *
Ну допустим, пробьешь ты головой стену. И что ты будешь делать в соседней камере?
* * *
Давайте будем людьми хотя бы до тех пор, пока наука не откроет, что мы являемся чем- то другим.
* * *
Чаще всего теряют свободу те, которые больше всего к ней стремятся.
* * *
Если людоед пользуется вилкой и ножом - это прогресс?
Станислав Ежи Лец
Мерило роста благосостояния: кто бы теперь продал первородство за миску чечевичной похлебки?
* * *
Имеет ли право людоед говорить от имени съеденных им?
* * *
И на сомнения нужно решиться.
* * *
Я внимательно наблюдаю за этим писателем — начиная еще с Гомера.
* * *
Подумай, прежде чем подумать!
* * *
От душевного жара остается либо пепел, либо деяние.
* * *
Помни, никогда не изменяй правде. Изменяй правду.
* * *
Разрушая памятники, сохраняйте постаменты. Всегда могут пригодиться.
* * *
Случается, что время замораживает людям кровь в жилах: чтобы не разлагались
* * *
Из нулей легко сделать цепь.
* * *
Не у всякой серой массы есть что-то общее с мозгом.
* * *
Когда в политических сказках речь идет о животных, значит это — бесчеловечное время.
* * *
Я — за восстановление частной собственности на духовную жизнь.
* * *
Он нес знамя высоко — не хотел его видеть.
* * *
Сначала было слово. Потом появилось молчание.
* * *
Я говорю вещи такие старые, что человечество их уже забыло.
* * *
Можно очутиться на дне и не достигнуть глубины.
* * *
Среди слепых и кривой ослепнет.
* * *
Стрелка испорченного компаса не дрожит. Она свободна от ответственности.
* * *
Постарела моя ненависть и стала презрением.
* * *
Некоторые сходят со сцены, когда у них кончаются слова, написанные другими.
* * *
Скверно, когда суфлёр думает, что он актёр.
* * *
Поэты — это Антеи, касающиеся земли ахиллесовой пятой.
* * *
Для великих трагедий требуется кровь, а не слёзы.
* * *
Когда я утрачу остроумие, меня провозгласят философом.
* * *
Существуют, наверно, гении, чьи мысли непереводимы для других.
* * *
Сила аргументов — аргументы силы: два разных стиля.
* * *
Иногда, только сойдя со сцены, можешь узнать, какую роль ты играл.
* * *
Будь внимательней! Выходя из своих снов, можешь попасть в чужие.
* * *
В тёмные времена трудно уйти в тень.
* * *
Великому множеству людей снятся подержанные сны.
* * *
Истинный эксгибиционизм состоит в показывании того, чего нет
* * *
Некоторые предсказывают мне преходящую актуальность. Думают, что я пишу о них.
* * *
Обо всем уже написали. И, к счастью, еще не обо всем подумали.
* * *
Замыслы попадают в голову изнутри.
* * *
И свиньи хрюкают иногда презрительно о пастухе: "свинопас!".
* * *
Меня мучает мысль что было бы, если бы люди начали вдруг расти? Следовало бы их укоротить, или перестроить мир по их мерке?
* * *
Меткий выстрел - не попасть в человека.
* * *
Мышление - это общественная функция или функция мозга?
* * *
На карте исчезли белые пятна, выступили кровавые.
* * *
Не все Авели могут позволить себе роскошь иметь собственных Каинов: многим приходится довольствоваться коллективным.
* * *
А может быть, прекрасная пещерная живопись вынуждена была когда-то уйти в подполье?
* * *
Провоцировать следует интеллект, а не интеллектуалов.
* * *
Буква закона должна быть включена в алфавит.
* * *
Тебя продадут все равно, ты только набивай себе цену.
* * *
Тот, кто постоянно попирает право, редко стоит на ногах твердо.
* **
Пословицы противоречат одна другой. В этом, собственно, и заключается народная мудрость.
* * *
Человек растет в цене, которую платит.
* * *
Осторожно разбавь собственную мудрость чужой глупостью.
* * *
"Лечь-встать" - всего лишь быт новобранцев. "Умри-воскресни!" - вот это жизнь!
* * *
Верю в конец органической жизни на земле, но никогда в конец организационной.
* * *
Истинный мудрец: всегда бил поклоны правителю так, чтобы показывать зад его прислужникам.
* * *
Инстинкт самосохранения иногда является импульсом к самоубийству.
* * *
Иногда я перестаю верить в синеву небес: мне кажется, что это пространство, идеально покрытое синяками.
* * *
Ошибка становится ошибкой, когда рождается как истина.
* * *
Чем мельче жители, тем более великой кажется им империя.
* * *
Не старайтесь во что бы то ни стало быть оригинальным! Даже если до вас уже многие сказали мерзавцу, что он мерзавец, - повторите!
* * *
Розы пахнут профессионально.
* * *
Человек - мера всего, до чего же удобно! Раз меряет великаном, раз карликом.
* * *
Человек - побочный продукт любви.
* * *
То, что один поэт говорит о другом, можно сказать, не будучи поэтом вообще.
* * *
Иногда легче присудить премию, чем признать правоту.
* * *
Вот будет смешно, если не успеют уничтожить мир перед его концом.
* * *
Тот, кто пережил трагедию, не был ее героем.
* * *
Иногда само алиби и есть преступление.
* * *
Многие пытались создать философский камень через окаменение мысли.
* * *
Правда побеждает иногда, - когда перестает быть собой.
* * *
Велика сила ничтожества! Ничто его не одолеет.
* * *
Мудрости должно быть вдоволь, ведь ею мало кто пользуется.
* * *
Лишь очень большие люди могут себе позволить поднять голову.
* * *
Об эпохе больше говорят слова, которые не употребляют, чем те, которыми злоупотребляют.
* * *
Лавры иногда пускают корни в голову.
* * *
Совесть рождается иногда из ее угрызений.
* * *
Будь реалистом: не говори правды.
* * *
Крышку гроба со стороны пользователя не украшают.
* * *
В нем ощущается какая-то огромная пустота, до краев наполненная эрудицией.
* * *
Он? Обладатель энциклопедического невежества.
* * *
Каково назначение человека? Быть им.
* * *
Верю в прогресс: будут изобретены машины для чтения мыслей, еще не пришедших в голову.
Станислав Ежи Лец
Обреченные, несчастные обреченные. А вернее, счастливые обреченные, потому что они не знают, что обречены; что сильные их мира видят в них только грязное племя насильников; что сильные уже нацелились в них тучами управляемых вирусов, колоннами роботов, стенами леса; что все для них уже предопределено и – самое страшное – что историческая правда здесь, в лесу, не на их стороне, они – реликты, осужденные на гибель объективными законами, и помогать им – значит идти против прогресса, задерживать прогресс на каком-то крошечном участке его фронта. Но только меня это не интересует, подумал Кандид. Какое мне дело до их прогресса, это не мой прогресс, я и прогрессом-то его называю только потому, что нет другого подходящего слова... Здесь не голова выбирает. Здесь выбирает сердце. Закономерности не бывают плохими или хорошими, они вне морали. Но я-то не вне морали! Если бы меня подобрали эти подруги, вылечили и обласкали бы, приняли бы меня как своего, пожалели бы – что ж, тогда бы я, наверное, легко и естественно стал бы на сторону этого прогресса, и Колченог и все эти деревни были бы для меня досадным пережитком, с которым слишком уж долго возятся... А может быть, и нет, может быть, это было бы не легко и не просто, я не могу, когда людей считают животными. Но может быть, дело в терминологии, и если бы я учился языку у женщин, все звучало бы для меня иначе: враги прогресса, зажравшиеся тупые бездельники... Идеалы... Великие цели... Естественные законы природы... И ради этого уничтожается половина населения? Нет, это не для меня. На любом языке это не для меня. Плевать мне на то, что Колченог – это камешек в жерновах ихнего прогресса. Я сделаю все, чтобы на этом камешке жернова затормозили. И если мне не удастся добраться до биостанции – а мне, наверное, не удастся, – я сделаю все, что могу, чтобы эти жернова остановились.
Аркадий и Борис Стругацкие. Улитка на склоне
Считать ли это прогрессом, если людоед научился пользоваться ножом и вилкой?
* * *
Бывает, что не хочется жить, но это еще не значит, что хочется не жить.
* * *
Все кандалы мира составляют единую цепь.
* * *
Хлеб открывает любой рот.
* * *
Не следует извлекать выводы из грязи.
* * *
Чаще всего выход там, где был вход.
* * *
У кого шире кругозор, у того, обычно, уже перспективы.
* * *
Против некоторых людей следовало бы возбудить процесс мышления.
* * *
Руби сук, на котором сидишь, только если тебя на нем захотят повесить.
* * *
Кому посватать свободу, чтобы она не осталась бесплодной?
* * *
Чем хрупче доводы, тем тверже точка зрения.
* * *
Мы любим, чтобы наш внутренний голос доносился к нам снаружи.
* * *
То, что он умер, еще не доказывает, что он жил.
* * *
Ни с какой точки зрения нельзя быть слепым.
* * *
В действительности всё не так, как на самом деле.
* * *
Вершина знаний о человеке — архив тайной полиции.
* * *
В доме повешенного не говорят о верёвке. А в доме палача?
* * *
А может, стены Иерихона пали оттого, что внутри их слишком много дули в фанфары?
* * *
А давайте изобретем быстренько какой-нибудь другой календарь, чтобы сейчас был не ХХ век?
* * *
Гораздо легче расширить фронт - чем умственный горизонт.
* * *
Не будем забывать, что и бактерии всматриваются в нас с другой стороны микроскопа.
* * *
Никогда не открывай двери тем, кто открывает их и без твоего разрешения.
* * *
Мечта рабов: рынок, где можно было бы покупать себе хозяев.
* * *
Творите мифы о себе — боги делали то же самое.
* * *
Надежда — мать дураков, что не мешает ей быть прекрасной любовницей смелых.
* * *
“Всегда возвращаются к первой любви”. Может быть. Но каждый раз с другой целью.
* * *
Однажды я видел живой символ триумфа человека. Он уже стоял над пропастью и писал в нее.
* * *
Женщина ночью трехмерна.
* * *
Даже в его молчании были слышны орфографические ошибки.
* * *
Не бренчи ключами тайн!
* * *
Не оскорбляй другого на языке, которого тот не знает! Это садизм.
* * *
Я предпочел бы, чтобы Давид убил Голиафа арфой.
* * *
Я так полон оптимизма, что больше в меня его не влезет.
* * *
У истинного избранника нет выбора.
* * *
Он охраняет права так строго, что никто не может ими воспользоваться.
* * *
Чтобы вскарабкаться наверх, надо сложить крылья.
* * *
Что хромает, то идет.
* * *
Кто же спрашивает у тезы и антитезы, хотят ли они стать синтезом?
* * *
Сердце человека бьет другого немилосердно.
* * *
Остерегайся угодить под чужое колесо фортуны.
* * *
По розам ступает тот, кто топчет клумбы.
* * *
Он менял кожу, а орал так, будто ее сдирали.
* * *
Он посыпал себе голову пеплом своих жертв.
Станислав Ежи Лец
Запрещенные мысли могут обращаться втайне, но что прикажете делать, если значимый факт тонет в половодье фальсификатов, а голос истины — в оглушительном гаме и, хотя звучит он свободно, услышать его нельзя? Развитие информационной техники привело лишь к тому, что лучше всех слышен самый трескучий голос, пусть даже и самый лживый.
Станислав Лем. «Глас Господа» (1968)
(Перевод А. Громовой)
Точную характеристику морально-психологического облика колониальной личности африканца дал Д. Быстролётов: «Характер, лишённый традиционной социальной связи, делается особо пластичным, и если чёрный человек изо дня в день слышит в свой адрес такие слова, как «вор», «негодяй», «скот» и тому подобные, то он неминуемо приобретает эти свойств и действительно становится вором, негодяем и скотом. Это относится не только к солдатам, а ко всем неграм из французских (и любых. - А.Ф) колоний, и в первую очередь к туземным женщинам... Они - зеркало своих господ». Речь таким образом идёт о деформации личности.
Андрей Фурсов. Водораздел. Будущее, которое уже которое наступило
«Из Писания мы знаем, что низший по иерархии архангел Михаил не подчинился высшему по иерархии – Люциферу, распознав противление Истине-Богу. А те, кто послушался, из ангелов – стали бесами. Поэтому не само по себе послушание иерархии есть правда, а послушание в согласие с Волей Божией, в духе Истины».
Архиепископ Аверкий Таушев
Все договорённости нарушены... Скажем, два президента крупных стран собираются сегодня и до чего-то договариваются. После этого, наутро, просыпается один из них и говорит: я передумал. Так жить планета не может!
Если в любой момент можно всё нарушить и передумать: я считал, что это кликер, а теперь я считаю, что это капуста квашенная - мы так не можем жить. Понимаете? Должны быть какие-то договорённости, которые соблюдаются. Они перестали соблюдаться! Посмотрите на мир - что делается. Всё время всё зыбко - оно то ли стол, то ли коза. А как вы планируете в этом мире существовать?
* * *
Мозг физический объект? Физический. У него есть вес там... Он подчиняется законам физики? Мы не знаем. А если подчиняется, то какой физике? Ньютону он подчиняется или может Планку, или Нильсу Бору... Он кому подчиняется? Или когда природа переходит на живое, там начинают действовать и другие законы тоже? Это серьёзный вопрос.
* * *
Сейчас нет математики для описания того, что происходит в мозгу.
* * *
Раньше я знала, что где заканчивается моё тело, там я и заканчиваюсь. А теперь.... Мальчик спрашивает: А вас не волнует где вы начинаетесь?
* * *
Если я теряю память, значит я другая личность. Мы - это наша память. Причём это очень интересная тема. Память - это не кладовка, это не библиотека, это не свалка, это живое, постоянно переписывающееся что-то. Вы один раз только сможете вспомнить что-то так же.Глупость сказала... Нет второго раза, когда вы можете войти в воспоминание, потому что там отпечатывается каждый раз, когда вы вспоминаете. Знаете, как с файлами: если файлу не дать другое название, то он будет перекрывать предыдущее.
Татьяна Черниговская
Человеколюбивый дух – премудрость» [XXX]. Мудрость – «художница всего» [XXXI]. «Она есть дух разумный, святый» (pneyma noeron hagion), «дыхание (atmis) силы Божией», «излияние (aporroia) славы Вседержителя», «отблеск вечного света и чистое зеркало действия Божия» [XXXII], тонкая сущность, проникающая все вещи.
* * *
Она есть женская божественная ипостась «метрополиса» как такового, Мать городов – Иерусалим. Она – мать-возлюбленная, подобие Иштар, языческой городской богини. Это подтверждается детальными сравнениями Мудрости с деревьями – кедром, пальмой, теребинтом, маслиной, кипарисом и т. д. Все эти деревья от века были символами семитской Матери-богини, богини любви. Возле её алтаря на возвышенных местах росло священное дерево. В Ветхом Завете дубы и теребинты – деревья-оракулы. Бог или ангел являлись в деревьях или подле них. Давид получает консультацию от оракула тутового дерева [XXVI].
* * *
В ней-то мы и встречаем симптом греческого влияния, достигшего иудейских пределов, если считать раньше – через Малую Азию, а если считать позже – через Александрию. Это идея Софии, или Премудрости Божьей – совечной Богу, существовавшей прежде творения, почти гипостазированной Пневмы, обладающей женской природой:
Господь имел меня началом пути Своего,
прежде созданий Своих, искони:
от века я помазана,
от начала, прежде бытия земли.
Я родилась, когда ещё не существовали бездны,
когда ещё не было источников, обильных водою.
Когда Он уготовлял небеса, я была там.
когда полагал основания земли:
тогда я была при нём художницею,
и была радостию всякий день,
веселясь пред лицем Его во все время,
веселясь на земном кругу Его,
и радость моя была с сынами человеческими. [XXIV]
Эта София, уже имеющая важные общие черты с иоанновым Логосом, с одной стороны, правда, примыкает к Хохме [22] (мудрость) иудеев.
* * *
«Мудрость лучше силы», говорит Екклесиаст.
* * *
Тот факт, что религиозные высказывания нередко даже противоречат физически засвидетельствованным явлениям, доказывает самостоятельность духа по отношению к физическому восприятию и известную независимость душевного опыта от физических данностей. Душа есть автономный фактор, а религиозные высказывания суть исповедания души, зиждущиеся в конечном счёте на бессознательных, т. е. трансцендентальных процессах. Последние недоступны физическому восприятию, но доказывают своё присутствие соответствующими исповеданиями души. Эти высказывания опосредствуются человеческим сознанием или, скорее, вводятся в наглядные формы, которые, в свою очередь, подвергаются многообразным воздействиям внешней и внутренней природы. Отсюда следует, что, ведя речь о религиозных содержаниях, мы оказываемся в мире образов, указывающих на нечто невыразимое. Мы не знаем, сколь точны или неточны эти образы, подобия и понятия в отношении своего трансцендентального предмета.
* * *
Эта сфера включает в себя и религиозные высказывания. Они целиком и полностью относятся к предметам, которые невозможно констатировать физически. Если бы они не были таковы, то неотвратимо попали бы в область естествознания и были бы кассированы им в качестве непознаваемых. Если соотносить их с физическим бытием, то они вообще лишатся всякого смысла. Они станут тогда просто чудесами, а потому уже сами по себе будут подлежать сомнению, но не смогут указывать на действительность духа, т. е. смысла, ибо смысл всегда свидетельствует о себе из себя самого. Смысл и дух Христов – с нами и внятен нам безо всяких чудес. А последние апеллируют лишь к рассудку тех, для кого этот смысл непостижим. Это просто эрзацы действительности духа, когда она не постигнута. Сказанное не означает отрицания того, что живое присутствие этого духа время от времени, может быть, сопровождается чудесными физическими событиями, а лишь означает стремление подчеркнуть, что таковые не в состоянии ни заменить, ни сделать возможным познание духа, которое только и важно.
* * *
Спор же происходит из-за странного допущения, что нечто может быть «истинным» лишь тогда, когда преподносится или преподносилось некогда в виде физического факта. Так, например, тот факт, что Христос рождён девой, для одних является предметом веры в качестве физического события, другими же отвергается как физически невозможный. Для любого человека очевидно, что это противоречие логически неразрешимо и что по этой причине лучше избегать продолжения подобного бесплодного диспута. Ведь и те, и другие и правы, и неправы и без труда могли бы понять друг друга, откажись они только от словечка «физический». «Физическое» – не единственный критерий истины. Существуют ведь ещё и душевные истины, которые с точки зрения физической не могут быть ни объяснены, ни доказаны, ни оспорены. Если бы, к примеру, повсеместно верили в то, что Рейн в один прекрасный момент вдруг потечёт вспять – от устья к своему истоку, то эта вера уже сама по себе была бы неким фактом, хотя её выражение, понимаемое с физической точки зрения, должно быть признано абсолютно невероятным. Такого рода вера и является душевным фактом, который не может быть оспорен и не нуждается в доказательствах.
* * *
Я упоминаю об этой частности из «Бытия», поскольку вторичное появление Софии на божественной сцене указывает на грядущие новшества в творении. Ведь она – «художница»; она воплощает замыслы Бога, придавая им вещественный облик, что и является прерогативой женской природы как таковой. Её сожитие с Яхве означает вечную иерогамию, в которой зачинаются и порождаются миры. Предстоит великий поворот: Бог хочет обновиться в таинстве небесной свадьбы (как с давних пор поступали главные боги Египта) и стать человеком. Для этого он как будто пользуется египетским образцом инкарнации бога в фараоне, каковая является опять-таки всего лишь отражением вечной плероматической иерогамии. Было бы, однако, некорректно полагать, что этот архетип воспроизводится, так сказать, механически. Так, насколько нам известно, никогда не бывает – ведь архетипические ситуации повторяются всякий раз по другому поводу. Собственную причину вочеловечения следует искать в разбирательстве с Иовом. Мы ещё вернёмся к этому вопросу ниже, рассмотрев его более детально.
* * *
Совершенство – это предел стремлений мужчины, женщина же от природы склонна к постоянству. Фактически ещё и сегодня мужчина лучше и дольше выдерживает состояние относительного совершенства, которое, как правило, не подходит женщине и даже может быть для неё опасным. Стремясь к совершенству, женщина упускает восполняющую его позицию – постоянство, само по себе, правда, несовершенное, но зато образующее столь необходимый противовес совершенству. Ибо если постоянство всегда несовершенно, то совершенство всегда непостоянно, а потому представляет собой некое безнадёжно стерильное конечное состояние. «Совершенство бесплодно», говорили древние учители, в то время как «Несовершенное», напротив, несёт в себе зародыши будущего блага. Перфекционизм всегда упирается в тупик, и только постоянство испытывает нужду в поиске ценностей.
* * *
Надо полагать, что какой-нибудь припадок ярости или скорби заключает в себе некую тайную сладость. В противном случае толпа уже достигла бы некоторой степени мудрости.
* * *
По таинственному совпадению у Адама вышло так, что первый его сын (совсем как Сатана) оказался злодеем и убийцей перед Господом, благодаря чему пролог на небесах был повторен на земле. В том, что Яхве берёт не уродившегося Каина под свою особую защиту, нетрудно усмотреть скрытую причину: ведь Каин – точная миниатюрная копия Сатаны.
* * *
Саморефлексия становится настоятельной необходимостью, а для этого нужна мудрость: Яхве должен дать себе отчёт в своём абсолютном знании. Ибо если уж Иов познаёт Бога, то Бог и подавно должен познать себя сам. Ведь нельзя же было, чтобы весь мир, кроме самого Яхве, прослышал о его двойной природе. Тот, кто познаёт Бога, имеет на него влияние. После краха попытки погубить Иова Яхве переменился.
* * *
Не имеющий иных мыслей, кроме отчих, и пребывающий только во внутренних покоях небесного хозяйства. Потому-то, наверное, его земное повторение Авель и должен был так скоро вновь «поспешно удалиться от мира зла», говоря словами «Книги Премудрости Соломона», и вернуться к Отцу, в то время как Каину пришлось изведать на себе проклятье прогресса, с одной стороны, и моральной неполноценности – с другой, здесь, в земной юдоли.
* * *
Тот новый факт, о котором идёт речь, касается доселе неслыханного в мире прецедента, состоящего в том, что какой-то смертный благодаря своему моральному поведению, сам того не желая и о том не ведая, вознёсся выше небес и оттуда смог разглядеть даже изнанку Яхве – бездонный мир «оболочек» [16].
* * *
Бессознательность естественна для животного. Как и у всех древних богов, у Яхве есть своя животная символика, притом неприкрыто опирающаяся на гораздо более древние териоморфные фигуры богов Египта, особенно Гора и четверых его сыновей. Из четырёх «животных» Яхве только одно имеет вид человека. Видение Иезекииля приписывает Богу в образе животных три четверти звериного и лишь четверть человеческого, а «верхний» Бог – тот, что на престоле из сапфира, – выглядит только подобным человеку [XXII]. Эта символика делает понятным невыносимое с человеческой точки зрения поведение Яхве. Его поступки принадлежат существу по большей части бессознательному, не подлежащему моральным оценкам: Яхве – некий феномен, а «не человек» [17].
* * *
А Яхве удивительно легко и беспричинно поддался влиянию одного из своих сынов, духа сомненья [11], и позволил ввести себя в заблуждение относительно верности Иова.
* * *
У Яхве же не было ни личной истории, ни прошлого – за исключением его миростроительства, с которого начинается всякая история вообще, а также отношения к той части человечества, чей праотец Адам был создан им по своему образу в качестве Антропоса, просто прачеловека, откровенно специальным актом творения. Другие люди, которые в то время уже тоже существовали, были, надо полагать, сформованы на Божьем гончарном круге ещё до этого – вкупе со «зверями земными по роду их и скотом по роду его». Это были именно те люди, из которых Каин и Сиф взяли себе жен.
* * *
Человек, лишённый защиты и справедливости, человек, которому при любой возможности начинают колоть глаза его ничтожностью, откровенно кажется Яхве столь опасным, что он считает необходимым сконцентрировать на том огонь сверхтяжёлой артиллерии. Причина его раздражения выявляется из его вызова мнимому Иову:
Взгляни на всех высокомерных, и унизь их,
и сокруши нечестивых на местах их.
Зарой всех их в землю,
и лица их покрой тьмою.
Тогда и Я признаю,
что десница твоя может спасать тебя. [XVIII]
Иов получает вызов, как если бы был богом. Но в тогдашней метафизике не было никакого deyteros theos, второго бога, за исключением Сатаны.
* * *
«Книга Иова» – веха на долгом пути разворачивания «божественной драмы». Ко времени, когда эта книга возникла, уже имелись многочисленные свидетельства, из которых начал складываться противоречивый [2] образ Яхве – Бога, безмерного в эмоциях и страдавшего именно от этой безмерности. В глубине души Он и сам понимал, что снедаем гневом и ревностью, и знать об этом было мучительно [3]. Проницательность соседствовала в нём со слепотой, как доброта – с лютостью, как творческая мощь – с тягой к разрушению. Всё это существовало одновременно, и одно не мешало другому. Подобное состояние мыслимо лишь в двух случаях: либо при отсутствии рефлектирующего сознания, либо при рефлексии, сводящейся к чему-то просто данному и сопутствующему. Столь характерное состояние вполне заслуживает названия аморального.
* * *
В Яхве он ясно видит зло, но также ясно видит он в нём и добро. В человеке, чинящем нам зло, мы не надеемся обнаружить в то же время и помощника. Но Яхве – не человек; он – и то, и другое, гонитель и помощник, в одном лице, причём один аспект явствует не меньше, чем другой. Яхве – не раскол, а антиномия, тотальная внутренняя противоречивость, выступающая необходимым условием его чудовищного динамизма, всемогущества и всеведения. Исходя из такого понимания, Иов упорно стремится «отстоять пути свои» перед ним, т. е. изложить ему свою позицию, ибо, несмотря на весь его гнев он – вопреки себе – ещё и заступник человека, подавшего жалобу.
* * *
Такому Богу человек может служить только в страхе и трепете, косвенно стараясь умилостивить абсолютного владыку крупномасштабными славословиями и показным смирением. Доверительные же отношения, по современным понятиям, совершенно исключены. Ожидать морального удовлетворения со стороны столь бессознательного, принадлежащего природе существа и вовсе не приходится, хотя Иову такое удовлетворение даётся – правда, без сознательного желания Яхве, а, может быть, и неведомо для Иова, – по крайней мере, такое впечатление хотел бы внушить рассказчик.
* * *
Чем больше он громыхает своей мощью на всю вселенную, тем уже база его бытия, нуждающегося как раз в осознанном отображении, чтобы поистине существовать. Разумеется, это бытие действительно, лишь, если кем-то осознаётся. Поэтому-то Создателю и нужен сознающий человек, хотя он предпочёл бы – в силу своей бессознательности – мешать формированию его сознания. И поэтому же Яхве нужны выражения бурного одобрения со стороны маленького сообщества людей. Можно себе представить, что случилось бы, если бы этому сообществу пришло в голову прервать овации: наступило бы состояние возбуждения с припадками слепой разрушительной ярости, а затем – погружение в адское одиночество и мучительное небытие, сменяющееся постепенным пробуждением бессловесной тоски по чёму-то такому, что дало бы Мне ощущать Самого Себя. Вероятно, поэтому всё, что только-только вышло из рук Создателя, даже человек – до того как сделаться канальей, преисполнено волнующей, более того – волшебной красоты, ибо «в состоянии зарождения» всё это – каждое «по роду его» – являет собою некую драгоценность, вожделенную в глубине души, что-то младенчески-нежное, отблеск бесконечной любви и благости Творца.
* * *
Последний день творения вывести на свет человека в качестве наиболее толкового из всех созданий и господина над всем сотворённым, вкралась или была ему подсунута странная непоследовательность – сотворение Змия, оказавшегося неизмеримо толковее и сознательнее Адама и к тому же возникшего раньше. Вряд ли Яхве сыграл такую злую шутку с самим собой; зато гораздо более вероятно, что тут вмешалась рука его сына, Сатаны. Он – плут и игрок-провокатор, и ему нравится устраивать досадные.
* * *
«Книга Иова» играет лишь роль парадигмы, определяющей тот способ переживания Бога, который имеет для нашей эпохи столь специфическое значение. Подобного рода переживания охватывают человека и изнутри, и извне, а потому рационально их перетолковывать, тем самым апотропеически ослабляя, не имеет смысла. Лучше признаться себе в наличии аффекта и отдаться под его власть, чем путём всякого рода интеллектуальных операций или бегства, продиктованного чувством, уйти от себя. И хотя посредством аффекта человек копирует все дурные стороны насилия и, значит, берёт на себя все свойственные тому пороки, всё же целью такой коллизии является именно это: она должна проникнуть в него, а он должен претерпеть её воздействие. Стало быть, он будет аффицирован, ибо иначе воздействие его не затронет. Однако ему следует знать или, точнее, познакомиться с тем, что его аффицировало, – ведь тем самым слепоту силы и аффекта он превратит в познание.
* * *
Друзья Иова вносят посильную лепту моральных пыток в его муку и вместо того, чтобы, по крайней мере, от всего сердца помогать ему, которого Бог столь вероломно покинул, слишком по-человечески, то бишь тупоумно, морализируют, лишая его даже последней поддержки в виде участия и человеческого понимания, причём невозможно окончательно отделаться от подозрения в Божьем попустительстве.
* * *
Наилучшего согласия с психологическим опытом можно достичь, если признать за архетипом определённую степень самостоятельности, а за сознанием – соответствующую его положению творческую свободу. Тогда, разумеется, между двумя относительно автономными факторами возникнет то взаимовлияние, которое заставит нас при описании и объяснении этих процессов пускать на передний план в качестве действующего субъекта то один, то другой фактор.
* * *
А поскольку в лице архетипов, как было сказано во введении, мы имеем дело не просто с объектами представления, но с автономными факторами, т. е. с живыми субъектами, то дифференциацию сознания можно понимать как проявление вмешательства трансцендентально обусловленных динамических комплексов.
* * *
Вера, конечно, права, когда раскрывает человеку глаза и чувства на неизмеримость и недосягаемость Бога; но она же приучает и к близости, даже к прямой связи с ним, и это как раз та близость, которая должна стать эмпирической, если не хочет быть чем-то совершенно бессмысленным. Я признаю действительным лишь то, что на меня действует. А то, что на меня не действует, всё равно что не существует. Религиозная потребность направлена на целостность и потому подхватывает преподносимые бессознательным образы целостности, подымающиеся из глубины души независимо от сознания.
* * *
Бог есть несомненно психический, а не физический факт, т. е. он проявляется лишь психически, но отнюдь не физически. У таких людей ещё никак не укладывается в голове и то, что психология религии делится на две области, которые нужно чётко различать: это, во-первых, психология религиозного человека и, во-вторых, психология религии, т. е. религиозных содержаний.
* * *
С тех пор как был создан «Апокалипсис», мы вновь знаем, что Бога нужно не только любить, но и бояться. Он преисполняет нас добром и злом, ведь в противном случае его не надо было бы бояться, а поскольку он хочет стать человеком, его антиномии должны разрешиться в человеке. Для человека это означает какую-то новую ответственность. Теперь он уже не смеет ссылаться на свою незначительность и своё ничтожество – ведь тёмный Бог вложил в его руки атомную бомбу и химические боевые вещества, тем дав ему власть изливать апокалиптические чаши гнева на своих собратьев. И если уж ему дана, так сказать, божественная власть, он больше не может оставаться слепым и бессознательным. Он обязан знать о природе Бога и о том, что происходит в метафизической области, дабы понять себя и тем самым познать Бога.
* * *
Вообще-то удивительно, сколь мало люди занимаются разбирательством с нуминозными предметами и каких усилий стоит такое разбирательство, если уж кто-то на него отважился. Нуминозность предмета затрудняет мыслительное с ним обращение, потому что в дело постоянно вмешивается и аффективная сторона того, кто мыслит. Человек оказывается и на одной, и на другой стороне, а достижение «абсолютной объективности» здесь более проблематично, чем где бы то ни было. Если у людей есть позитивные религиозные убеждения, т. е. они «веруют», то сомнение переживается ими как нечто весьма неприятное, и его страшатся. По этой причине предпочитают вовсе не анализировать предмет веры. А если кто-то не имеет религиозных представлений, то он не любит признаваться себе в собственном ощущении дефицита, а во всеуслышание похваляется просвещённостью или, по крайней мере, даёт понять; что его агностицизм – плод благородного свободомыслия. Занимая такую позицию, вряд ли можно признать нуминозность религиозного объекта, а уж менее всего – позволить ей ставить палки в колеса критическому мышлению, ибо досадным образом может случиться так, что вера в просвещение или агностицизм будет подорвана.
* * *
Сатана изгнан с небес и больше не имеет возможности подбивать своего Отца на сомнительные предприятия. Это «событие» могло бы объяснить, почему Сатана, где бы он ни появлялся в истории вочеловечения, всегда играет такую подчинённую роль, которая ничем более не напоминает о прежних доверительных отношениях с Яхве. Он откровенно утратил отчее благоволение и был отправлен в изгнание. Тем самым он всё же подвергся, хотя и в характерно смягченной форме, той каре, отсутствие которой мы уже оценили по истории Иова. Будучи удален от небесного двора, он, тем не менее, сохранил за собой владычество в подлунном мире. Его ссылают не прямиком в преисподнюю, а на землю, и лишь в конце времён он будет изолирован и надолго утратит возможность действовать. За смерть Христа он не в ответе, поскольку в свете прообразов Авеля и умирающих юными богов эта смерть – в качестве избранной Яхве судьбы – означает исправление причинённой Иову несправедливости, с одной стороны, и деяние во благо духовного и морального совершенствования человека – с другой. Ибо, безусловно, значение человека многократно возрастает, когда даже сам Бог становится человеком.
* * *
Само собой разумеется, это не означает, что Яхве можно приписать, скажем, несовершенство или зло, как какому-нибудь гностическому Демиургу. Он – это любое свойство во всей его полноте, а значит, в числе прочих – и праведность как таковая, но также и её противоположность, выраженная столь же полно. Так по крайней мере его следует себе представлять, желая получить целостный образ его сути.
* * *
Возможно, самое важное в Иове то, что, имея в виду эту сложную проблему, он не заблуждается насчёт единства Бога, а хорошо понимает: Бог находится в противоречии с самим собой, и притом столь полно, что он, Иов, уверен в возможности найти в нём помощника и заступника против него же самого. В Яхве он ясно видит зло, но также ясно видит он в нём и добро. В человеке, чинящем нам зло, мы не надеемся обнаружить в то же время и помощника. Но Яхве – не человек; он – и то, и другое, гонитель и помощник, в одном лице, причём один аспект явствует не меньше, чем другой. Яхве – не раскол, а антиномия, тотальная внутренняя противоречивость, выступающая необходимым условием его чудовищного динамизма, всемогущества и всеведения.
* * *
Иов познаёт внутреннюю антиномичность Бога, а тем самым свет его познания достигает даже степени божественной нуминозности.
* * *
рассматривая и изречения Священного Писания в качестве высказываний души, и при этом подвергаю себя риску быть обвиненным в психологизме. Хотя высказывания сознания могут оказаться обманом, ложью и иным самоволием, с высказываниями души этого случиться не может никак: они, указывая на трансцендентные по отношению к сознанию реальности, всегда делают это главным образом через нашу голову. Эти реальные сущности суть архетипы коллективного бессознательного, вызывающие к жизни комплексы представлений.
Архетипы, как и сама психика или как материя, непознаваемы в своей основе – можно лишь создавать их приблизительные модели, о несовершенстве которых нам известно, что снова и снова подтверждается религиозными высказываниями.
* * *
Они зиждутся на нуминозных архетипах, т. е. на эмоциональной основе, неуязвимой для критического разума.
Они зиждутся на нуминозных архетипах, т. е. на эмоциональной основе, неуязвимой для критического разума, в основе этих образов лежит нечто трансцендентное по отношению к сознанию.
* * *
Последние недоступны физическому восприятию, но доказывают своё присутствие соответствующими исповеданиями души. Эти высказывания опосредствуются человеческим сознанием или, скорее, вводятся в наглядные формы, которые, в свою очередь, подвергаются многообразным воздействиям внешней и внутренней природы. Отсюда следует, что, ведя речь о религиозных содержаниях, мы оказываемся в мире образов, указывающих на нечто невыразимое.
* * *
Душа есть автономный фактор, а религиозные высказывания суть исповедания души, зиждущиеся в конечном счёте на бессознательных, т. е. трансцендентальных процессах.
* * *
религиозные высказывания нередко даже противоречат физически засвидетельствованным явлениям, доказывает самостоятельность духа по отношению к физическому восприятию и известную независимость душевного опыта от физических данностей.
* * *
Раздражительность, дурное настроение и эмоциональные взрывы суть классические симптомы хронической добродетельности.
* * *
Например, хорошо, когда зло разумно подавляется; плохо, когда поступок совершается бессознательно. Видимо, надо полагать, к этому моменту уже некоторое время на прицеле были такие идеи, которые наряду с добром учитывали и зло, или, во всяком случае, больше не отметали его с порога на основании сомнительного предположения, будто всякий раз точно известно, что есть зло.
* * *
Бога можно любить и нужно бояться.
* * *
Эти процессы были бы равнозначны не более и не менее как диссоциации сознания и бессознательного и, таким образом, неестественному, т. е. патологическому состоянию, так называемой «бездушности», которая постоянно грозит человеку с древнейших времён. Всё снова и всё сильнее он опасно игнорирует иррациональные данности и потребности своей психики, воображая, будто воля и разум дают ему всевластие и тем самым деля шкуру неубитого медведя, что отчетливее всего проявляется в таких великих социально-политических претензиях, как национал-социализм и коммунизм: при одном страдает государство, а при другом – человек.
* * *
у людей страх Божий повсеместно рассматривается в качестве принципа и даже исходного пункта всяческой мудрости. В то время как люди, находясь под столь жёстким контролем, собираются расширить своё сознание приобретением некоторой мудрости, т. е. в первую очередь осторожности или предусмотрительности.
* * *
Такое явление бывает и у людей, а именно тогда, когда они не в состоянии отказаться от наслаждения собственной эмоцией. Надо полагать, что какой-нибудь припадок ярости или скорби заключает в себе некую тайную сладость.
* * *
Его ответ не вызывает сомнений в том, что он всецело и естественно находится под воздействием Божьей демонстрации.
* * *
Бог вовсе не стремится быть праведным, а кичится своей мощью, которая сильнее права.
Бог находится в противоречии с самим собой, и притом столь полно, что он, Иов, уверен в возможности найти в нём помощника и заступника против него же самого.
Ведь невиновный мученик, сам того не ведая и не желая, мало-помалу поднялся до превосходства в богопознании, каковым Бог не обладал.
Верный раб Иов беспричинно и бесцельно обречён на моральное испытание, хотя Яхве и убеждён в его верности и стойкости, мало того, если бы он дал слово своему всеведению, то мог бы определённо в этом удостовериться. Зачем же тогда надо было, несмотря ни на что, создавать искушение и без всякой ставки держать пари с бессовестным шептуном за счёт безответной твари.
* * *
Его, ранимого и недоверчивого, нервировала уже одна только возможность того, что кто-то в нём сомневается, а это побуждало к тому странному образу действий, пример коего он продемонстрировал ещё в раю.
* * *
Поскольку этот народ использовал любую возможность, чтобы отпасть, а для Яхве было жизненно важно окончательно привязать к себе необходимый ему объект, который он с этой целью и создал «богоподобным», то уже в начальные времена он предложил патриарху Ною «завет» между собою, с одной стороны, и Ноем, его детьми и их домашними и дикими животными – с другой, – договор, суливший выгоды обеим сторонам.
* * *
Это бытие действительно, лишь, если кем-то осознаётся.
* * *
Яхве – не раскол, а антиномия, тотальная внутренняя противоречивость, выступающая необходимым условием его чудовищного динамизма, всемогущества и всеведения.
* * *
Эти реальные сущности суть архетипы коллективного бессознательного, вызывающие к жизни комплексы представлений, которые выступают в виде мифологических мотивов.
* * *
Это спонтанные феномены, не подверженные нашему произволу, и потому справедливо признавать за ними известную автономию. По этой причине их следует рассматривать не только как объекты, но и как субъекты, подчиняющиеся собственным законам.
* * *
Наш рассудок уверен только в одном – в том, что орудует образами, представлениями, зависящими от человеческой фантазии с её временной и пространственной обусловленностью и потому много раз менявшимися на протяжении тысячелетий её истории. Нет сомнения в том, что в основе этих образов лежит нечто трансцендентное по отношению к сознанию, и это нечто является причиной того, что такого рода высказывания не просто безбрежно и хаотично меняют свою форму, но позволяют обнаружить, что соотносятся с некоторыми немногими принципами или, скорее, архетипами. Эти архетипы, как и сама психика или как материя, непознаваемы в своей основе – можно лишь создавать их приблизительные модели, о несовершенстве которых нам известно, что снова и снова подтверждается религиозными высказываниями.
* * *
Ведя речь о религиозных содержаниях, мы оказываемся в мире образов, указывающих на нечто невыразимое.
Карл Густав Юнг. Ответ Иову
... Она умерла в декабре 1975 года. Умерла одна, в пустой квартире, сутки пролежала на полу. Ей было 57 лет. Ни некрологов, ни статей в газетах не последовало – лишь коротенькое извещение в газете «Вечерняя Москва».
Народу было немного, все стояли в пальто и ждали, когда начнется гражданская панихида в Театре киноактера. А она все не начиналась и не начиналась – кто-то должен был приехать, то ли из Союза кинематографистов, то ли из Госкино СССР…
Стояла холодная, гнетущая тишина... И вдруг, за кулисами включили магнитофон, и зазвучал голос Серовой, исполняющей песню из кинофильма «Жди меня». Люди подходили к гробу и говорили ... Говорили с нежностью, болью, обидой и горечью…
... Я думаю, что в России нет ни одного человека никогда не слышавшего стихотворения Константина Симонова «Жди меня».
Это стихотворение помогало выжить и вернуться домой тысячам, миллионам людей, ушедшим на фронт в Великую отечественную войну.
Сам поэт тоже был на фронте – и именно между поездками туда создал это стихотворение, посвятив его своей любимой женщине – актрисе Валентине Серовой.
Стихотворение было опубликовано зимой 1941 года на страницах газеты «Правда» с посвящением – «В.С.»...
Жди меня, и я вернусь.
Только очень жди,
Жди, когда наводят грусть
Желтые дожди,
Жди, когда снега метут,
Жди, когда жара,
Жди, когда других не ждут,
Позабыв вчера.
Жди, когда из дальних мест
Писем не придет,
Жди, когда уж надоест
Всем, кто вместе ждет.
Жди меня, и я вернусь,
Не желай добра
Всем, кто знает наизусть,
Что забыть пора.
Пусть поверят сын и мать
В то, что нет меня,
Пусть друзья устанут ждать,
Сядут у огня,
Выпьют горькое вино
На помин души...
Жди. И с ними заодно
Выпить не спеши.
Жди меня, и я вернусь,
Всем смертям назло.
Кто не ждал меня, тот пусть
Скажет:- Повезло.-
Не понять не ждавшим им,
Как среди огня
Ожиданием своим
Ты спасла меня.
Как я выжил, будем знать
Только мы с тобой,-
Просто ты умела ждать,
Как никто другой...
...Позже дочь Серовой и Симонова Мария рассказывала об истории создания стихотворения «Жди меня»:
«Оно было написано в начале войны. В июне-июле отец как военкор был на Западном фронте, чуть не погиб под Могилевом, а в конце июля ненадолго оказался в Москве.
И, оставшись ночевать на даче у Льва Кассиля в Переделкине, вдруг в один присест написал «Жди меня». Печатать стихотворение он сначала не собирался, считал его слишком личным и читал только самым близким.
Но его переписывали от руки, и когда один из друзей сказал, что «Жди меня» - его главное лекарство от тоски по жене, Симонов сдался и решил отдать его в печать.
В декабре того же 1941 года «Жди меня» опубликовала «Правда», а в 1943-м на экраны вышел одноименный фильм, где мама сыграла главную роль».
Мне хочется назвать тебя женой
За то, что милых так не называют,
За то, что всё наоборот с тобой
У нас, моя беспутная, бывает...
Он понимал, что её любовь принадлежит не ему - другому. (Ее любовью был маршал Рокоссовский)
Однако, Симонова тогда устраивала такая горькая и мучительная любовь, которая впоследствии вылилась в поэтический цикл "С тобой и без тебя"... Этот сборник стихов с посвящением – «Валентине Васильевне Серовой» вышел в свет в 1942 году...
Татьяна Ельчанинова
…обратимся к древнегреческому языку. Как ни странно, но в языке носителей эллинской культуры не было слова «знание» в том виде, в каком мы употребляем это слово сейчас.
Вместо одного слова «знание» с довольно неопределенным значением употреблялось около двух десятков слов с конкретными значениями.
Перечислим важнейшие из них.
Слово «гносис» означало знание из авторитетного источника (например, от учителя), а слово «докса» означало знание из неавторитетного источника (например, при случайной встрече).
Слово «эпистэмэ» означало знание, которое каждый сам может проверить на опыте, так что степень авторитетности источника знания не имеет значения.
Слово «матема» тоже означало проверяемое знание, но без обращения к опыту, то есть путем логического доказательства и аргументации.
Иной случай представлен словом «догма» — это такое знание, которое неприлично проверять опытным или логическим путем (например, в нашем обществе догмой являются дорожные знаки).
Слово «парадигма» означало знание впрок, как образец для аналогичных ситуаций.
Очень интересный вид знания представлен словом «пролепсис» — это предварительное понимание без возможности выразить понимаемое словами.
Напротив, слово «алетейя» означало окончательное раскрытие сути без каких-либо препятствий со стороны языка (а иногда и благодаря языку).
Слово «теория» (от «теос» — дух, «риа» — поток) означало визионерское видение, «умозрение» (то есть видение без использования глаз, аналогично сновидению).
Самое распространенное ныне эллинское слово «логос» означало знание, не связанное именно с человеком. В девизе скептиков «Боги знают, люди мнят» логос относится к богам, так что знание как логос человечеству недоступно. В более широком смысле логос — это внечеловеческое знание, доступное богам, людям и животным (знание, как бы впечатанное в природу, космос, мир).
Если от эллинского языка вернуться к русскому, то обнаружится, что в русском языке слово «знание» обобщает множество древнегреческих слов, о которых шла речь, увеличивая свой объем и, соответственно, уменьшая содержательность.
Виктор Костецкий. «Философия образования: лекция от первого лица»
Искусство, по Беньямину, лишается «ауры подлинности», становится профанным, включается в отчужденный от творцов обмен товаров; вместе с тем массы вовлекаются в искусство — оно демократизируется. И в этом — упадок искусства буржуазного и прообраз искусства посткапиталистического.
«... страстное стремление "приблизить" к себе вещи как в пространственном, так и человеческом отношении так же характерно для современных масс, как и тенденция преодоления уникальности любой данности через принятие ее репродукции. Изо дня в день проявляется неодолимая потребность овладения предметом в непосредственной близости через его образ, точнее — отображение, репродукцию. При этом репродукция в том виде, в каком ее можно встретить в иллюстрированном журнале или Кинохронике, совершенно очевидно отличается от картины. Уникальность и постоянство спаяны в картине так же тесно, как мимолетность и повторимость в репродукции. Освобождение предмета от его оболочки, разрушение ауры — характерная черта восприятия, чей "вкус к однотипному в мире" усилился настолько, что оно с помощью репродукции выжимает эту однотипность даже из уникальных явлений. Так в области наглядного восприятия находит отражение то, что в области теории проявляется как усиливающееся значение статистики. Ориентация реальности на массы и масс на реальность — процесс, влияние которого и на мышление, и на восприятие безгранично».
«... уникальная ценность "подлинного" произведения искусства основывается на ритуале, в котором оно находило свое изначальное и первое применение. Эта основа может быть многократно опосредована, однако и в самых профанных формах служения красоте она проглядывает как секуляризованный ритуал. Профанный культ служения прекрасному, возникший в эпоху Возрождения и просуществовавший три столетия, со всей очевидностью открыл, испытав по истечении этого срока первые серьезные потрясения, свои ритуальные основания. А именно, когда с появлением первого действительно революционного репродуцирующего средства, фотографии (одновременно с возникновением социализма), искусство начинает ощущать приближение кризиса, который столетие спустя становится совершенно очевидным, оно в качестве ответной реакции выдвигает учение о l'art pour l'art [искусстве ради искусства], представляющее собой теологию искусства. Из него затем вышла прямо-таки негативная теология в образе идеи "чистого" искусства, отвергающей не только всякую социальную функцию, но и всякую зависимость от какой бы то ни было материальной основы. ...
... в тот момент, когда мерило подлинности перестает работать в процессе создания произведений искусства, преображается вся социальная функция искусства. Место ритуального основания занимает другая практическая деятельность: политическая. ... С высвобождением отдельных видов художественной практики из лона ритуала растут возможности выставлять ее результаты на публике».
«Культовая функция изображения находит свое последнее прибежище в культе памяти об отсутствующих или умерших близких. В схваченном на лету выражении лица на ранних фотографиях аура в последний раз напоминает о себе. Именно в этом заключается их меланхоличная и ни с чем не сравнимая прелесть. Там же, где человек уходит с фотографии, экспозиционная функция впервые пересиливает культовую».
«Странное отчуждение актера перед кинокамерой, описанное Пиранделло [выдающимся драматургом], сродни странному чувству, испытываемому человеком при взгляде на свое отражение в зеркале. Только теперь это отражение может быть отделено от человека, оно стало переносным. И куда же его переносят? К публике. Сознание этого не покидает актера ни на миг. Киноактер, стоящий перед камерой, знает, что в конечном счете он имеет дело с публикой: публикой потребителей, образующих рынок. Этот рынок, на который он выносит не только свою рабочую силу, но и всего себя, с головы до ног и со всеми потрохами, оказывается для него в момент осуществления его профессиональной деятельности столь же недостижимым, как и для какого-нибудь изделия, изготавливаемого на фабрике».
«Массы — это матрица, из которой в настоящий момент всякое привычное отношение к произведениям искусства выходит перерожденным. Количество перешло в качество: очень значительное приращение массы участников привело к изменению способа участия. Не следует смущаться тем, что первоначально это участие предстает в несколько дискредитированном образе».
Вальтер Беньямин. «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости» (1936).
«Американизм – это явление, которое можно определить исторически: оно состоит в безусловном исчерпании Нового времени через его опустошение. Русское начало в однозначности своей брутальности и жесткости одновременно обладает на своей земле сферой тех источников, что предопределяют (эту) мировую однозначность. Напротив, американизм – это с трудом собираемое единство (Zusammenraffung) всего, каковое единство всегда является одновременно именно с трудом собранным и всегда означает неукорененность этого собранного (des Gerafften)».
* * *
«Самое раннее около 2300 года может снова возвратиться История. Тогда американизм исчерпает себя в силу избытка своей пустоты. Но до того человек будет делать свои еще непредвиденные шаги-вперед (Fort-schritte) в ничто, не будучи в состоянии признать, и стало быть, преодолеть это пространство своего быстрого продвижения. Воспоминания о прошлом (Gewesene) и скрытом существовании (Wesende) будут все более смутными и запутанными... Некоторое кажущееся богатство войдет в историю затяжного окончания Нового времени из-за того, что в этом конечном состоянии цивилизованного варварства одни будут бороться за цивилизацию, другие – за варварство, но [обе стороны] будут делать это с той же манией расчетливости. Так возникнет соразмерная пустоте пустыня, которая полностью распространит вокруг себя видимость никогда не существовавшей полноты».
М. Хайдеггер, «Черные тетради», пер. Н.В. Мотрошиловой
«В этой метафизической зоне опустошения русское [начало] не срывается вниз; ибо оно, независимо от “социализма”, внутри себя располагает возможностью [обрести новый] исторический разбег, а этой возможности остается лишенным все относящееся к американскому началу (Amerikanertum). Русское же, несмотря на все, имеет под собой почву (bodenständig), и оно слишком противится [исчисляющему] разуму, чтобы оно могло быть в состоянии перенять историческое предназначение к опустошению. Для того чтобы перенять [дело] забвения бытия… для этого необходимо быть в высшей степени готовыми – и нужно смочь все еще называть “духовностью” всю счетно-расчетливую (berechende) разумность».
С русским началом Хайдеггер связывает ожидание нового, пока неведомого, бога — эта глубокая тема, развитая в позднейшей его философии.
Способность быть свидетелем Жизни, мне кажется, - социальное призвание Церкви. Конечно, жизнь Церкви не сводится к социальному призванию, это мы все пониманием, что Церковь - не функциональна, Церковь живёт своей жизнью, и её жизнь не сводится к тому, чтобы быть полезной кому-то и для чего-то. Но при этом свидетельство Церкви конечно является тем трансформационным началом, которое может менять общество и может препятствовать развитию.
* * *
Святость входит в мир как реализованная человечность.
* * *
Святость - это не канонические формы, святость - это живое присутствие. Но, когда мы говорим «живое присутствие» мы должны понимать, что речь идёт не об особого класса странных явлениях, а о восхищении перед человечностью.
* * *
Для того, чтобы идти в будущее смело, мы должны расширить дыхание, мы должны вернуть всю традицию, но вернуть не как музей, а как взгляд смотрящий на Источник Жизни.
* * *
Мы потеряли отцовство. Для нас отец - это в основном фигура власти, тоталитарная фигура, авторитарная. Как будто мы после ужасов 20 века все хотели бы научиться жить в состоянии безотцовщины. У этого есть любопытный сюжет. 20 век начинался с Фрейда, который говорил об Эдиповом комплексе, фигуре отцеубийства, как необходимом шаге в развитии сознания каждого человека. Взросление предполагает отказ от отца, в крайней форме это Эдипов комплекс. Современный итальянский психоаналитик Риколькатти написал удивительную книгу, очень красивую, о том что у современного человека Эдипов комплекс сменился на другой комплекс - комплекс Телемака*, комплекс сына Одиссея, который никогда не видел отца, отец в путешествии, и человек формируется через нужду в отце.
Вот если в 20 век мы входили через разрыв с отцовством, то сейчас человек формируется через нужду в восстановлении отцовства.
Но в каких отцах мы нуждаемся? Мы не нуждаемся во властных, тоталитарных людях, разрушающих нашу свободу. Мы нуждаемся в отцах, которые видят цель, видят и понимают куда нам идти, видят Источник жизни. Они смотрят туда, куда мы можем двигаться. Настоящие отцы смотрят в будущее.
Отец может быть обессиленным, может быть стариком, может быть дряхлым.Это не беда, потому что я могу взять его на плечи, как Эней** берёт своего отца. Потому что в отцовстве главное не сила, главное - взгляд. И если я оборачиваюсь в прошлое, чтобы встретить взгляд, смотрящий в будущее, это добавляет мне энергии и надежды идти.
И поэтому вопрос не в том стоит или не стоит сохранять старину, какой бы она ни была, а в том, что мы хотим от этой старины.
Я думаю, мы все смотрим назад, отцам в глаза, для того, чтобы получить вдохновение идти вперёд. И вот эта фигура Энея, выносящего отца на плечах, мне кажется, это крайне необходимый нам сегодня символ и в педагогике, и в отношении к культурному наследию.
Допустим, нам всем легко сказать, что Византия устарела, ну хватит... Но это не так, потому что глядя в глаза святым, мы находим то, что необходимо нам сегодня. Это означает, что для христиан сегодня, для Церкви, очень важно понять, что такое для нас традиция. Когда мы обращаемся к святым, когда мы смотрим им в глаза, когда мы молимся перед иконами, каким образом это связано с нашей жизнью и нашим взглядом в будущее?
Александр Филоненко
---
* Телема́х, также Телема́к (др.-греч. Τηλέμαχος «далеко сражающийся») — в греческой мифологии сын легендарного царя Итаки Одиссея и Пенелопы.
** Эне́й (др.-греч. Αἰνείας, лат. Aenēās) в древнегреческой мифологии — герой Троянской войны из царского рода дарданов, в древнеримской — легендарный предок основателей Рима Ромула и Рема, который привёл спасшихся троянцев из разрушенной Трои в Италию.
=================================================
В гениальной поэме Гомера есть одна композиционная загадка. К основной сюжетной линии, повествующей о героических странствиях Одиссея, как бы искусственно пристёгнута линия Телемаха – несчастного сына героя, бессильного перед обстоятельствами его судьбы. Телемах ищет своего отца, пока Одиссей возвращается к сыну. Одиссей находит своего сына, а Телемах – в каком-то смысле – так и не находит отца. Эта трагическая не-встреча Одиссея и Телемаха является узловой точкой объективного смысла поэмы Гомера.
Лично я верю в гениальность и поэтическое совершенство данного творения, для меня неубедительны ссылки на неразвитость сюжетосложения и рефлексы распадающегося мифа. Встреча/не-встреча Одиссея и Телемаха должна быть объяснена с позиций презумпции целостности. Я имею в виду, что нужно прочитать «Одиссею» как глубоко продуманное, стройное, организованное произведение, две линии которого смонтированы таким образом, что Одиссей и Телемах вступают в диалог.
Одиссей во время странствий проходит все круги инициации – он выхвачен из своего дома и брошен на сражения с чудовищами, проверку своих доблестей, силы и ума, чтобы затем вернуться и жить полноценной жизнью – семейной жизнью. Всё это мотивы архаического посвящения мужчины – Одиссей и предстает перед нами как посвящённый в силу, могущество, отвагу. Посвящение (инициация) символически вводило человека в его собственную, еще неразорванную, универсальность. Ту универсальность, которой дышит архаический миф.
Телемах живет в доме, разграбляемом «вероломными женихами», он снискал симпатии богов, но не может получить от них помощи, он созерцает вокруг себя былой мир, где мужчины были отважны, где жены владели колдовством и хитростью, где вообще-то полно опасностей, но и человек выступает как равный обстоятельствам. Но эта встреча с эпическим миром больше похожа на ностальгию, здесь остро ощущается необратимость истории. Телемах ожидает отца, поскольку сам он не способен гармонизировать собственный мир. Телемах – непосвященный, трагический индивид вторичных формаций, царства отчуждения. Мы наблюдаем за Одиссеем с позиций Телемаха – в этом, по-моему, секрет невыразимой притягательности поэмы.
В поэме Гомера встречаются/не встречаются два континуума – доисторический и исторический. В «Одиссее» мир вступает в фазу цивилизации – многотысячелетнюю Телемахиду, эпоху непосвящённых. Гомерово решение вопроса Телемаха есть лишь решение вопроса Одиссея – отец вернется и всё исправит, а вот сын не исправит ничего, он просто тоскует по отцу – архаическому предку, память о котором складывается скорее из сказаний, нежели из воспоминаний. Защитить дом и мать Телемах не имеет сил – он живет в эпоху непосвящённых, эпоху отчужденности человека от собственного могущества.
Ныне о собственной, дом мой постигшей, беде говорю я.
Две мне напасти; одна: мной утрачен отец благородный,
Бывший над вами царем и всегда, как детей, вас любивший;
Более ж злая другая напасть, от которой весь дом наш
Скоро погибнет и все, что в нем есть, до конца истребится…
…
Нет; им удобней, вседневно врываяся в дом наш толпою,
Наших быков, и баранов, и коз откормленных резать,
Жрать до упаду и светлое наше вино беспощадно
Тратить. Наш дом разоряется, ибо уж нет в нем такого
Мужа, каков Одиссей, чтоб его от проклятья избавить.
Сами же мы беспомощны теперь, равномерно и после
Будем, достойные жалости, вовсе без всякой защиты.
Если бы сила была, то и сам я нашел бы управу;
Но нестерпимы обиды становятся; дом Одиссеев
Грабят бесстыдно. Ужель не тревожит вас совесть?
Не созвучная ли драма Телемаха каждому из нас, живущих в эпоху вероломных господ и бессильных рабов?
В русской поэзии есть пронзительная вариация на эту тему. Я, конечно, имею в виду стихотворение Иосифа Бродского «Одиссей Телемаку». Написанное от лица Одиссея, послание в смысле историософском принадлежит, на самом деле, очередному «телемаху» – непосвященному, заблудившемуся в истории и утратившему исторический смысл человеку отчужденных эпох.
Мой Телемак,
Троянская война
окончена. Кто победил — не помню.
Должно быть, греки: столько мертвецов
вне дома бросить могут только греки…
И все-таки ведущая домой
дорога оказалась слишком длинной,
как будто Посейдон, пока мы там
теряли время, растянул пространство.
Мне неизвестно, где я нахожусь,
что предо мной. Какой-то грязный остров,
кусты, постройки, хрюканье свиней,
заросший сад, какая-то царица,
трава да камни…
Вся европейская история есть странствия и отчаянные надежды телемахов. Гамлет тоскует по отцу, который был рыцарем и решал судьбы Дании в честных поединках. Но дом Гамлетов захвачен вероломным мужем матери, а всесильный предок превращается уже в призрак – он никогда не вернется. Поэтому финал «Гамлета», по сути, апокалипсичен: все умрут, и только так разрешится здесь вопрос Телемаха. Трагедией Шекспира движет не индивидуальный комплекс Эдипа (как полагает Фрейд), а исторический комплекс Телемаха.
Тот же комплекс находим мы в «Преступлении и наказании», герой которого, вспоминающий отца в редких сновидениях, вознамерился стать посвящённым – могущественным хозяином обстоятельств. Им движет драма захваченного дома – не только сопереживание несчастной матери, но и борьба с вероломными женихами сестры (Дуня функционально заместила Пенелопу). Но инициация невозможна – на этом пути начинается трагедия распада личности.
Таким же Телемахом является Саша Дванов из платоновского «Чевенгура». Им движет память об отце, ушедшем «в смерть». Он трагичен и задумчив, он путешественник. Но он находит новое решение – он преодолеет смерть в братстве с другими телемахами. Однако разрешение Телемахова вопроса трагически срывается. А потом возникает потерянный в пространстве и времени телемах Бродского, возомнивший себя Одиссеем.
Так от Гомера тянется история Телемаха, который все более выступает на первый план, в то время как Одиссей все более уходит в тень. Человечество стоит на пороге нового посвящения, но уже не через неоинициацию (этот путь утопичен и смертелен – путь сверхчеловека), а через обретение себя в соборном теле. Тогда расщепленные силы вновь попадут в распоряжение человека.
Илья Роготнев
