Дневник
Считать ли это прогрессом, если людоед научился пользоваться ножом и вилкой?
* * *
Бывает, что не хочется жить, но это еще не значит, что хочется не жить.
* * *
Все кандалы мира составляют единую цепь.
* * *
Хлеб открывает любой рот.
* * *
Не следует извлекать выводы из грязи.
* * *
Чаще всего выход там, где был вход.
* * *
У кого шире кругозор, у того, обычно, уже перспективы.
* * *
Против некоторых людей следовало бы возбудить процесс мышления.
* * *
Руби сук, на котором сидишь, только если тебя на нем захотят повесить.
* * *
Кому посватать свободу, чтобы она не осталась бесплодной?
* * *
Чем хрупче доводы, тем тверже точка зрения.
* * *
Мы любим, чтобы наш внутренний голос доносился к нам снаружи.
* * *
То, что он умер, еще не доказывает, что он жил.
* * *
Ни с какой точки зрения нельзя быть слепым.
* * *
В действительности всё не так, как на самом деле.
* * *
Вершина знаний о человеке — архив тайной полиции.
* * *
В доме повешенного не говорят о верёвке. А в доме палача?
* * *
А может, стены Иерихона пали оттого, что внутри их слишком много дули в фанфары?
* * *
А давайте изобретем быстренько какой-нибудь другой календарь, чтобы сейчас был не ХХ век?
* * *
Гораздо легче расширить фронт - чем умственный горизонт.
* * *
Не будем забывать, что и бактерии всматриваются в нас с другой стороны микроскопа.
* * *
Никогда не открывай двери тем, кто открывает их и без твоего разрешения.
* * *
Мечта рабов: рынок, где можно было бы покупать себе хозяев.
* * *
Творите мифы о себе — боги делали то же самое.
* * *
Надежда — мать дураков, что не мешает ей быть прекрасной любовницей смелых.
* * *
“Всегда возвращаются к первой любви”. Может быть. Но каждый раз с другой целью.
* * *
Однажды я видел живой символ триумфа человека. Он уже стоял над пропастью и писал в нее.
* * *
Женщина ночью трехмерна.
* * *
Даже в его молчании были слышны орфографические ошибки.
* * *
Не бренчи ключами тайн!
* * *
Не оскорбляй другого на языке, которого тот не знает! Это садизм.
* * *
Я предпочел бы, чтобы Давид убил Голиафа арфой.
* * *
Я так полон оптимизма, что больше в меня его не влезет.
* * *
У истинного избранника нет выбора.
* * *
Он охраняет права так строго, что никто не может ими воспользоваться.
* * *
Чтобы вскарабкаться наверх, надо сложить крылья.
* * *
Что хромает, то идет.
* * *
Кто же спрашивает у тезы и антитезы, хотят ли они стать синтезом?
* * *
Сердце человека бьет другого немилосердно.
* * *
Остерегайся угодить под чужое колесо фортуны.
* * *
По розам ступает тот, кто топчет клумбы.
* * *
Он менял кожу, а орал так, будто ее сдирали.
* * *
Он посыпал себе голову пеплом своих жертв.
Станислав Ежи Лец
Запрещенные мысли могут обращаться втайне, но что прикажете делать, если значимый факт тонет в половодье фальсификатов, а голос истины — в оглушительном гаме и, хотя звучит он свободно, услышать его нельзя? Развитие информационной техники привело лишь к тому, что лучше всех слышен самый трескучий голос, пусть даже и самый лживый.
Станислав Лем. «Глас Господа» (1968)
(Перевод А. Громовой)
Точную характеристику морально-психологического облика колониальной личности африканца дал Д. Быстролётов: «Характер, лишённый традиционной социальной связи, делается особо пластичным, и если чёрный человек изо дня в день слышит в свой адрес такие слова, как «вор», «негодяй», «скот» и тому подобные, то он неминуемо приобретает эти свойств и действительно становится вором, негодяем и скотом. Это относится не только к солдатам, а ко всем неграм из французских (и любых. - А.Ф) колоний, и в первую очередь к туземным женщинам... Они - зеркало своих господ». Речь таким образом идёт о деформации личности.
Андрей Фурсов. Водораздел. Будущее, которое уже которое наступило
«Из Писания мы знаем, что низший по иерархии архангел Михаил не подчинился высшему по иерархии – Люциферу, распознав противление Истине-Богу. А те, кто послушался, из ангелов – стали бесами. Поэтому не само по себе послушание иерархии есть правда, а послушание в согласие с Волей Божией, в духе Истины».
Архиепископ Аверкий Таушев
Все договорённости нарушены... Скажем, два президента крупных стран собираются сегодня и до чего-то договариваются. После этого, наутро, просыпается один из них и говорит: я передумал. Так жить планета не может!
Если в любой момент можно всё нарушить и передумать: я считал, что это кликер, а теперь я считаю, что это капуста квашенная - мы так не можем жить. Понимаете? Должны быть какие-то договорённости, которые соблюдаются. Они перестали соблюдаться! Посмотрите на мир - что делается. Всё время всё зыбко - оно то ли стол, то ли коза. А как вы планируете в этом мире существовать?
* * *
Мозг физический объект? Физический. У него есть вес там... Он подчиняется законам физики? Мы не знаем. А если подчиняется, то какой физике? Ньютону он подчиняется или может Планку, или Нильсу Бору... Он кому подчиняется? Или когда природа переходит на живое, там начинают действовать и другие законы тоже? Это серьёзный вопрос.
* * *
Сейчас нет математики для описания того, что происходит в мозгу.
* * *
Раньше я знала, что где заканчивается моё тело, там я и заканчиваюсь. А теперь.... Мальчик спрашивает: А вас не волнует где вы начинаетесь?
* * *
Если я теряю память, значит я другая личность. Мы - это наша память. Причём это очень интересная тема. Память - это не кладовка, это не библиотека, это не свалка, это живое, постоянно переписывающееся что-то. Вы один раз только сможете вспомнить что-то так же.Глупость сказала... Нет второго раза, когда вы можете войти в воспоминание, потому что там отпечатывается каждый раз, когда вы вспоминаете. Знаете, как с файлами: если файлу не дать другое название, то он будет перекрывать предыдущее.
Татьяна Черниговская
Человеколюбивый дух – премудрость» [XXX]. Мудрость – «художница всего» [XXXI]. «Она есть дух разумный, святый» (pneyma noeron hagion), «дыхание (atmis) силы Божией», «излияние (aporroia) славы Вседержителя», «отблеск вечного света и чистое зеркало действия Божия» [XXXII], тонкая сущность, проникающая все вещи.
* * *
Она есть женская божественная ипостась «метрополиса» как такового, Мать городов – Иерусалим. Она – мать-возлюбленная, подобие Иштар, языческой городской богини. Это подтверждается детальными сравнениями Мудрости с деревьями – кедром, пальмой, теребинтом, маслиной, кипарисом и т. д. Все эти деревья от века были символами семитской Матери-богини, богини любви. Возле её алтаря на возвышенных местах росло священное дерево. В Ветхом Завете дубы и теребинты – деревья-оракулы. Бог или ангел являлись в деревьях или подле них. Давид получает консультацию от оракула тутового дерева [XXVI].
* * *
В ней-то мы и встречаем симптом греческого влияния, достигшего иудейских пределов, если считать раньше – через Малую Азию, а если считать позже – через Александрию. Это идея Софии, или Премудрости Божьей – совечной Богу, существовавшей прежде творения, почти гипостазированной Пневмы, обладающей женской природой:
Господь имел меня началом пути Своего,
прежде созданий Своих, искони:
от века я помазана,
от начала, прежде бытия земли.
Я родилась, когда ещё не существовали бездны,
когда ещё не было источников, обильных водою.
Когда Он уготовлял небеса, я была там.
когда полагал основания земли:
тогда я была при нём художницею,
и была радостию всякий день,
веселясь пред лицем Его во все время,
веселясь на земном кругу Его,
и радость моя была с сынами человеческими. [XXIV]
Эта София, уже имеющая важные общие черты с иоанновым Логосом, с одной стороны, правда, примыкает к Хохме [22] (мудрость) иудеев.
* * *
«Мудрость лучше силы», говорит Екклесиаст.
* * *
Тот факт, что религиозные высказывания нередко даже противоречат физически засвидетельствованным явлениям, доказывает самостоятельность духа по отношению к физическому восприятию и известную независимость душевного опыта от физических данностей. Душа есть автономный фактор, а религиозные высказывания суть исповедания души, зиждущиеся в конечном счёте на бессознательных, т. е. трансцендентальных процессах. Последние недоступны физическому восприятию, но доказывают своё присутствие соответствующими исповеданиями души. Эти высказывания опосредствуются человеческим сознанием или, скорее, вводятся в наглядные формы, которые, в свою очередь, подвергаются многообразным воздействиям внешней и внутренней природы. Отсюда следует, что, ведя речь о религиозных содержаниях, мы оказываемся в мире образов, указывающих на нечто невыразимое. Мы не знаем, сколь точны или неточны эти образы, подобия и понятия в отношении своего трансцендентального предмета.
* * *
Эта сфера включает в себя и религиозные высказывания. Они целиком и полностью относятся к предметам, которые невозможно констатировать физически. Если бы они не были таковы, то неотвратимо попали бы в область естествознания и были бы кассированы им в качестве непознаваемых. Если соотносить их с физическим бытием, то они вообще лишатся всякого смысла. Они станут тогда просто чудесами, а потому уже сами по себе будут подлежать сомнению, но не смогут указывать на действительность духа, т. е. смысла, ибо смысл всегда свидетельствует о себе из себя самого. Смысл и дух Христов – с нами и внятен нам безо всяких чудес. А последние апеллируют лишь к рассудку тех, для кого этот смысл непостижим. Это просто эрзацы действительности духа, когда она не постигнута. Сказанное не означает отрицания того, что живое присутствие этого духа время от времени, может быть, сопровождается чудесными физическими событиями, а лишь означает стремление подчеркнуть, что таковые не в состоянии ни заменить, ни сделать возможным познание духа, которое только и важно.
* * *
Спор же происходит из-за странного допущения, что нечто может быть «истинным» лишь тогда, когда преподносится или преподносилось некогда в виде физического факта. Так, например, тот факт, что Христос рождён девой, для одних является предметом веры в качестве физического события, другими же отвергается как физически невозможный. Для любого человека очевидно, что это противоречие логически неразрешимо и что по этой причине лучше избегать продолжения подобного бесплодного диспута. Ведь и те, и другие и правы, и неправы и без труда могли бы понять друг друга, откажись они только от словечка «физический». «Физическое» – не единственный критерий истины. Существуют ведь ещё и душевные истины, которые с точки зрения физической не могут быть ни объяснены, ни доказаны, ни оспорены. Если бы, к примеру, повсеместно верили в то, что Рейн в один прекрасный момент вдруг потечёт вспять – от устья к своему истоку, то эта вера уже сама по себе была бы неким фактом, хотя её выражение, понимаемое с физической точки зрения, должно быть признано абсолютно невероятным. Такого рода вера и является душевным фактом, который не может быть оспорен и не нуждается в доказательствах.
* * *
Я упоминаю об этой частности из «Бытия», поскольку вторичное появление Софии на божественной сцене указывает на грядущие новшества в творении. Ведь она – «художница»; она воплощает замыслы Бога, придавая им вещественный облик, что и является прерогативой женской природы как таковой. Её сожитие с Яхве означает вечную иерогамию, в которой зачинаются и порождаются миры. Предстоит великий поворот: Бог хочет обновиться в таинстве небесной свадьбы (как с давних пор поступали главные боги Египта) и стать человеком. Для этого он как будто пользуется египетским образцом инкарнации бога в фараоне, каковая является опять-таки всего лишь отражением вечной плероматической иерогамии. Было бы, однако, некорректно полагать, что этот архетип воспроизводится, так сказать, механически. Так, насколько нам известно, никогда не бывает – ведь архетипические ситуации повторяются всякий раз по другому поводу. Собственную причину вочеловечения следует искать в разбирательстве с Иовом. Мы ещё вернёмся к этому вопросу ниже, рассмотрев его более детально.
* * *
Совершенство – это предел стремлений мужчины, женщина же от природы склонна к постоянству. Фактически ещё и сегодня мужчина лучше и дольше выдерживает состояние относительного совершенства, которое, как правило, не подходит женщине и даже может быть для неё опасным. Стремясь к совершенству, женщина упускает восполняющую его позицию – постоянство, само по себе, правда, несовершенное, но зато образующее столь необходимый противовес совершенству. Ибо если постоянство всегда несовершенно, то совершенство всегда непостоянно, а потому представляет собой некое безнадёжно стерильное конечное состояние. «Совершенство бесплодно», говорили древние учители, в то время как «Несовершенное», напротив, несёт в себе зародыши будущего блага. Перфекционизм всегда упирается в тупик, и только постоянство испытывает нужду в поиске ценностей.
* * *
Надо полагать, что какой-нибудь припадок ярости или скорби заключает в себе некую тайную сладость. В противном случае толпа уже достигла бы некоторой степени мудрости.
* * *
По таинственному совпадению у Адама вышло так, что первый его сын (совсем как Сатана) оказался злодеем и убийцей перед Господом, благодаря чему пролог на небесах был повторен на земле. В том, что Яхве берёт не уродившегося Каина под свою особую защиту, нетрудно усмотреть скрытую причину: ведь Каин – точная миниатюрная копия Сатаны.
* * *
Саморефлексия становится настоятельной необходимостью, а для этого нужна мудрость: Яхве должен дать себе отчёт в своём абсолютном знании. Ибо если уж Иов познаёт Бога, то Бог и подавно должен познать себя сам. Ведь нельзя же было, чтобы весь мир, кроме самого Яхве, прослышал о его двойной природе. Тот, кто познаёт Бога, имеет на него влияние. После краха попытки погубить Иова Яхве переменился.
* * *
Не имеющий иных мыслей, кроме отчих, и пребывающий только во внутренних покоях небесного хозяйства. Потому-то, наверное, его земное повторение Авель и должен был так скоро вновь «поспешно удалиться от мира зла», говоря словами «Книги Премудрости Соломона», и вернуться к Отцу, в то время как Каину пришлось изведать на себе проклятье прогресса, с одной стороны, и моральной неполноценности – с другой, здесь, в земной юдоли.
* * *
Тот новый факт, о котором идёт речь, касается доселе неслыханного в мире прецедента, состоящего в том, что какой-то смертный благодаря своему моральному поведению, сам того не желая и о том не ведая, вознёсся выше небес и оттуда смог разглядеть даже изнанку Яхве – бездонный мир «оболочек» [16].
* * *
Бессознательность естественна для животного. Как и у всех древних богов, у Яхве есть своя животная символика, притом неприкрыто опирающаяся на гораздо более древние териоморфные фигуры богов Египта, особенно Гора и четверых его сыновей. Из четырёх «животных» Яхве только одно имеет вид человека. Видение Иезекииля приписывает Богу в образе животных три четверти звериного и лишь четверть человеческого, а «верхний» Бог – тот, что на престоле из сапфира, – выглядит только подобным человеку [XXII]. Эта символика делает понятным невыносимое с человеческой точки зрения поведение Яхве. Его поступки принадлежат существу по большей части бессознательному, не подлежащему моральным оценкам: Яхве – некий феномен, а «не человек» [17].
* * *
А Яхве удивительно легко и беспричинно поддался влиянию одного из своих сынов, духа сомненья [11], и позволил ввести себя в заблуждение относительно верности Иова.
* * *
У Яхве же не было ни личной истории, ни прошлого – за исключением его миростроительства, с которого начинается всякая история вообще, а также отношения к той части человечества, чей праотец Адам был создан им по своему образу в качестве Антропоса, просто прачеловека, откровенно специальным актом творения. Другие люди, которые в то время уже тоже существовали, были, надо полагать, сформованы на Божьем гончарном круге ещё до этого – вкупе со «зверями земными по роду их и скотом по роду его». Это были именно те люди, из которых Каин и Сиф взяли себе жен.
* * *
Человек, лишённый защиты и справедливости, человек, которому при любой возможности начинают колоть глаза его ничтожностью, откровенно кажется Яхве столь опасным, что он считает необходимым сконцентрировать на том огонь сверхтяжёлой артиллерии. Причина его раздражения выявляется из его вызова мнимому Иову:
Взгляни на всех высокомерных, и унизь их,
и сокруши нечестивых на местах их.
Зарой всех их в землю,
и лица их покрой тьмою.
Тогда и Я признаю,
что десница твоя может спасать тебя. [XVIII]
Иов получает вызов, как если бы был богом. Но в тогдашней метафизике не было никакого deyteros theos, второго бога, за исключением Сатаны.
* * *
«Книга Иова» – веха на долгом пути разворачивания «божественной драмы». Ко времени, когда эта книга возникла, уже имелись многочисленные свидетельства, из которых начал складываться противоречивый [2] образ Яхве – Бога, безмерного в эмоциях и страдавшего именно от этой безмерности. В глубине души Он и сам понимал, что снедаем гневом и ревностью, и знать об этом было мучительно [3]. Проницательность соседствовала в нём со слепотой, как доброта – с лютостью, как творческая мощь – с тягой к разрушению. Всё это существовало одновременно, и одно не мешало другому. Подобное состояние мыслимо лишь в двух случаях: либо при отсутствии рефлектирующего сознания, либо при рефлексии, сводящейся к чему-то просто данному и сопутствующему. Столь характерное состояние вполне заслуживает названия аморального.
* * *
В Яхве он ясно видит зло, но также ясно видит он в нём и добро. В человеке, чинящем нам зло, мы не надеемся обнаружить в то же время и помощника. Но Яхве – не человек; он – и то, и другое, гонитель и помощник, в одном лице, причём один аспект явствует не меньше, чем другой. Яхве – не раскол, а антиномия, тотальная внутренняя противоречивость, выступающая необходимым условием его чудовищного динамизма, всемогущества и всеведения. Исходя из такого понимания, Иов упорно стремится «отстоять пути свои» перед ним, т. е. изложить ему свою позицию, ибо, несмотря на весь его гнев он – вопреки себе – ещё и заступник человека, подавшего жалобу.
* * *
Такому Богу человек может служить только в страхе и трепете, косвенно стараясь умилостивить абсолютного владыку крупномасштабными славословиями и показным смирением. Доверительные же отношения, по современным понятиям, совершенно исключены. Ожидать морального удовлетворения со стороны столь бессознательного, принадлежащего природе существа и вовсе не приходится, хотя Иову такое удовлетворение даётся – правда, без сознательного желания Яхве, а, может быть, и неведомо для Иова, – по крайней мере, такое впечатление хотел бы внушить рассказчик.
* * *
Чем больше он громыхает своей мощью на всю вселенную, тем уже база его бытия, нуждающегося как раз в осознанном отображении, чтобы поистине существовать. Разумеется, это бытие действительно, лишь, если кем-то осознаётся. Поэтому-то Создателю и нужен сознающий человек, хотя он предпочёл бы – в силу своей бессознательности – мешать формированию его сознания. И поэтому же Яхве нужны выражения бурного одобрения со стороны маленького сообщества людей. Можно себе представить, что случилось бы, если бы этому сообществу пришло в голову прервать овации: наступило бы состояние возбуждения с припадками слепой разрушительной ярости, а затем – погружение в адское одиночество и мучительное небытие, сменяющееся постепенным пробуждением бессловесной тоски по чёму-то такому, что дало бы Мне ощущать Самого Себя. Вероятно, поэтому всё, что только-только вышло из рук Создателя, даже человек – до того как сделаться канальей, преисполнено волнующей, более того – волшебной красоты, ибо «в состоянии зарождения» всё это – каждое «по роду его» – являет собою некую драгоценность, вожделенную в глубине души, что-то младенчески-нежное, отблеск бесконечной любви и благости Творца.
* * *
Последний день творения вывести на свет человека в качестве наиболее толкового из всех созданий и господина над всем сотворённым, вкралась или была ему подсунута странная непоследовательность – сотворение Змия, оказавшегося неизмеримо толковее и сознательнее Адама и к тому же возникшего раньше. Вряд ли Яхве сыграл такую злую шутку с самим собой; зато гораздо более вероятно, что тут вмешалась рука его сына, Сатаны. Он – плут и игрок-провокатор, и ему нравится устраивать досадные.
* * *
«Книга Иова» играет лишь роль парадигмы, определяющей тот способ переживания Бога, который имеет для нашей эпохи столь специфическое значение. Подобного рода переживания охватывают человека и изнутри, и извне, а потому рационально их перетолковывать, тем самым апотропеически ослабляя, не имеет смысла. Лучше признаться себе в наличии аффекта и отдаться под его власть, чем путём всякого рода интеллектуальных операций или бегства, продиктованного чувством, уйти от себя. И хотя посредством аффекта человек копирует все дурные стороны насилия и, значит, берёт на себя все свойственные тому пороки, всё же целью такой коллизии является именно это: она должна проникнуть в него, а он должен претерпеть её воздействие. Стало быть, он будет аффицирован, ибо иначе воздействие его не затронет. Однако ему следует знать или, точнее, познакомиться с тем, что его аффицировало, – ведь тем самым слепоту силы и аффекта он превратит в познание.
* * *
Друзья Иова вносят посильную лепту моральных пыток в его муку и вместо того, чтобы, по крайней мере, от всего сердца помогать ему, которого Бог столь вероломно покинул, слишком по-человечески, то бишь тупоумно, морализируют, лишая его даже последней поддержки в виде участия и человеческого понимания, причём невозможно окончательно отделаться от подозрения в Божьем попустительстве.
* * *
Наилучшего согласия с психологическим опытом можно достичь, если признать за архетипом определённую степень самостоятельности, а за сознанием – соответствующую его положению творческую свободу. Тогда, разумеется, между двумя относительно автономными факторами возникнет то взаимовлияние, которое заставит нас при описании и объяснении этих процессов пускать на передний план в качестве действующего субъекта то один, то другой фактор.
* * *
А поскольку в лице архетипов, как было сказано во введении, мы имеем дело не просто с объектами представления, но с автономными факторами, т. е. с живыми субъектами, то дифференциацию сознания можно понимать как проявление вмешательства трансцендентально обусловленных динамических комплексов.
* * *
Вера, конечно, права, когда раскрывает человеку глаза и чувства на неизмеримость и недосягаемость Бога; но она же приучает и к близости, даже к прямой связи с ним, и это как раз та близость, которая должна стать эмпирической, если не хочет быть чем-то совершенно бессмысленным. Я признаю действительным лишь то, что на меня действует. А то, что на меня не действует, всё равно что не существует. Религиозная потребность направлена на целостность и потому подхватывает преподносимые бессознательным образы целостности, подымающиеся из глубины души независимо от сознания.
* * *
Бог есть несомненно психический, а не физический факт, т. е. он проявляется лишь психически, но отнюдь не физически. У таких людей ещё никак не укладывается в голове и то, что психология религии делится на две области, которые нужно чётко различать: это, во-первых, психология религиозного человека и, во-вторых, психология религии, т. е. религиозных содержаний.
* * *
С тех пор как был создан «Апокалипсис», мы вновь знаем, что Бога нужно не только любить, но и бояться. Он преисполняет нас добром и злом, ведь в противном случае его не надо было бы бояться, а поскольку он хочет стать человеком, его антиномии должны разрешиться в человеке. Для человека это означает какую-то новую ответственность. Теперь он уже не смеет ссылаться на свою незначительность и своё ничтожество – ведь тёмный Бог вложил в его руки атомную бомбу и химические боевые вещества, тем дав ему власть изливать апокалиптические чаши гнева на своих собратьев. И если уж ему дана, так сказать, божественная власть, он больше не может оставаться слепым и бессознательным. Он обязан знать о природе Бога и о том, что происходит в метафизической области, дабы понять себя и тем самым познать Бога.
* * *
Вообще-то удивительно, сколь мало люди занимаются разбирательством с нуминозными предметами и каких усилий стоит такое разбирательство, если уж кто-то на него отважился. Нуминозность предмета затрудняет мыслительное с ним обращение, потому что в дело постоянно вмешивается и аффективная сторона того, кто мыслит. Человек оказывается и на одной, и на другой стороне, а достижение «абсолютной объективности» здесь более проблематично, чем где бы то ни было. Если у людей есть позитивные религиозные убеждения, т. е. они «веруют», то сомнение переживается ими как нечто весьма неприятное, и его страшатся. По этой причине предпочитают вовсе не анализировать предмет веры. А если кто-то не имеет религиозных представлений, то он не любит признаваться себе в собственном ощущении дефицита, а во всеуслышание похваляется просвещённостью или, по крайней мере, даёт понять; что его агностицизм – плод благородного свободомыслия. Занимая такую позицию, вряд ли можно признать нуминозность религиозного объекта, а уж менее всего – позволить ей ставить палки в колеса критическому мышлению, ибо досадным образом может случиться так, что вера в просвещение или агностицизм будет подорвана.
* * *
Сатана изгнан с небес и больше не имеет возможности подбивать своего Отца на сомнительные предприятия. Это «событие» могло бы объяснить, почему Сатана, где бы он ни появлялся в истории вочеловечения, всегда играет такую подчинённую роль, которая ничем более не напоминает о прежних доверительных отношениях с Яхве. Он откровенно утратил отчее благоволение и был отправлен в изгнание. Тем самым он всё же подвергся, хотя и в характерно смягченной форме, той каре, отсутствие которой мы уже оценили по истории Иова. Будучи удален от небесного двора, он, тем не менее, сохранил за собой владычество в подлунном мире. Его ссылают не прямиком в преисподнюю, а на землю, и лишь в конце времён он будет изолирован и надолго утратит возможность действовать. За смерть Христа он не в ответе, поскольку в свете прообразов Авеля и умирающих юными богов эта смерть – в качестве избранной Яхве судьбы – означает исправление причинённой Иову несправедливости, с одной стороны, и деяние во благо духовного и морального совершенствования человека – с другой. Ибо, безусловно, значение человека многократно возрастает, когда даже сам Бог становится человеком.
* * *
Само собой разумеется, это не означает, что Яхве можно приписать, скажем, несовершенство или зло, как какому-нибудь гностическому Демиургу. Он – это любое свойство во всей его полноте, а значит, в числе прочих – и праведность как таковая, но также и её противоположность, выраженная столь же полно. Так по крайней мере его следует себе представлять, желая получить целостный образ его сути.
* * *
Возможно, самое важное в Иове то, что, имея в виду эту сложную проблему, он не заблуждается насчёт единства Бога, а хорошо понимает: Бог находится в противоречии с самим собой, и притом столь полно, что он, Иов, уверен в возможности найти в нём помощника и заступника против него же самого. В Яхве он ясно видит зло, но также ясно видит он в нём и добро. В человеке, чинящем нам зло, мы не надеемся обнаружить в то же время и помощника. Но Яхве – не человек; он – и то, и другое, гонитель и помощник, в одном лице, причём один аспект явствует не меньше, чем другой. Яхве – не раскол, а антиномия, тотальная внутренняя противоречивость, выступающая необходимым условием его чудовищного динамизма, всемогущества и всеведения.
* * *
Иов познаёт внутреннюю антиномичность Бога, а тем самым свет его познания достигает даже степени божественной нуминозности.
* * *
рассматривая и изречения Священного Писания в качестве высказываний души, и при этом подвергаю себя риску быть обвиненным в психологизме. Хотя высказывания сознания могут оказаться обманом, ложью и иным самоволием, с высказываниями души этого случиться не может никак: они, указывая на трансцендентные по отношению к сознанию реальности, всегда делают это главным образом через нашу голову. Эти реальные сущности суть архетипы коллективного бессознательного, вызывающие к жизни комплексы представлений.
Архетипы, как и сама психика или как материя, непознаваемы в своей основе – можно лишь создавать их приблизительные модели, о несовершенстве которых нам известно, что снова и снова подтверждается религиозными высказываниями.
* * *
Они зиждутся на нуминозных архетипах, т. е. на эмоциональной основе, неуязвимой для критического разума.
Они зиждутся на нуминозных архетипах, т. е. на эмоциональной основе, неуязвимой для критического разума, в основе этих образов лежит нечто трансцендентное по отношению к сознанию.
* * *
Последние недоступны физическому восприятию, но доказывают своё присутствие соответствующими исповеданиями души. Эти высказывания опосредствуются человеческим сознанием или, скорее, вводятся в наглядные формы, которые, в свою очередь, подвергаются многообразным воздействиям внешней и внутренней природы. Отсюда следует, что, ведя речь о религиозных содержаниях, мы оказываемся в мире образов, указывающих на нечто невыразимое.
* * *
Душа есть автономный фактор, а религиозные высказывания суть исповедания души, зиждущиеся в конечном счёте на бессознательных, т. е. трансцендентальных процессах.
* * *
религиозные высказывания нередко даже противоречат физически засвидетельствованным явлениям, доказывает самостоятельность духа по отношению к физическому восприятию и известную независимость душевного опыта от физических данностей.
* * *
Раздражительность, дурное настроение и эмоциональные взрывы суть классические симптомы хронической добродетельности.
* * *
Например, хорошо, когда зло разумно подавляется; плохо, когда поступок совершается бессознательно. Видимо, надо полагать, к этому моменту уже некоторое время на прицеле были такие идеи, которые наряду с добром учитывали и зло, или, во всяком случае, больше не отметали его с порога на основании сомнительного предположения, будто всякий раз точно известно, что есть зло.
* * *
Бога можно любить и нужно бояться.
* * *
Эти процессы были бы равнозначны не более и не менее как диссоциации сознания и бессознательного и, таким образом, неестественному, т. е. патологическому состоянию, так называемой «бездушности», которая постоянно грозит человеку с древнейших времён. Всё снова и всё сильнее он опасно игнорирует иррациональные данности и потребности своей психики, воображая, будто воля и разум дают ему всевластие и тем самым деля шкуру неубитого медведя, что отчетливее всего проявляется в таких великих социально-политических претензиях, как национал-социализм и коммунизм: при одном страдает государство, а при другом – человек.
* * *
у людей страх Божий повсеместно рассматривается в качестве принципа и даже исходного пункта всяческой мудрости. В то время как люди, находясь под столь жёстким контролем, собираются расширить своё сознание приобретением некоторой мудрости, т. е. в первую очередь осторожности или предусмотрительности.
* * *
Такое явление бывает и у людей, а именно тогда, когда они не в состоянии отказаться от наслаждения собственной эмоцией. Надо полагать, что какой-нибудь припадок ярости или скорби заключает в себе некую тайную сладость.
* * *
Его ответ не вызывает сомнений в том, что он всецело и естественно находится под воздействием Божьей демонстрации.
* * *
Бог вовсе не стремится быть праведным, а кичится своей мощью, которая сильнее права.
Бог находится в противоречии с самим собой, и притом столь полно, что он, Иов, уверен в возможности найти в нём помощника и заступника против него же самого.
Ведь невиновный мученик, сам того не ведая и не желая, мало-помалу поднялся до превосходства в богопознании, каковым Бог не обладал.
Верный раб Иов беспричинно и бесцельно обречён на моральное испытание, хотя Яхве и убеждён в его верности и стойкости, мало того, если бы он дал слово своему всеведению, то мог бы определённо в этом удостовериться. Зачем же тогда надо было, несмотря ни на что, создавать искушение и без всякой ставки держать пари с бессовестным шептуном за счёт безответной твари.
* * *
Его, ранимого и недоверчивого, нервировала уже одна только возможность того, что кто-то в нём сомневается, а это побуждало к тому странному образу действий, пример коего он продемонстрировал ещё в раю.
* * *
Поскольку этот народ использовал любую возможность, чтобы отпасть, а для Яхве было жизненно важно окончательно привязать к себе необходимый ему объект, который он с этой целью и создал «богоподобным», то уже в начальные времена он предложил патриарху Ною «завет» между собою, с одной стороны, и Ноем, его детьми и их домашними и дикими животными – с другой, – договор, суливший выгоды обеим сторонам.
* * *
Это бытие действительно, лишь, если кем-то осознаётся.
* * *
Яхве – не раскол, а антиномия, тотальная внутренняя противоречивость, выступающая необходимым условием его чудовищного динамизма, всемогущества и всеведения.
* * *
Эти реальные сущности суть архетипы коллективного бессознательного, вызывающие к жизни комплексы представлений, которые выступают в виде мифологических мотивов.
* * *
Это спонтанные феномены, не подверженные нашему произволу, и потому справедливо признавать за ними известную автономию. По этой причине их следует рассматривать не только как объекты, но и как субъекты, подчиняющиеся собственным законам.
* * *
Наш рассудок уверен только в одном – в том, что орудует образами, представлениями, зависящими от человеческой фантазии с её временной и пространственной обусловленностью и потому много раз менявшимися на протяжении тысячелетий её истории. Нет сомнения в том, что в основе этих образов лежит нечто трансцендентное по отношению к сознанию, и это нечто является причиной того, что такого рода высказывания не просто безбрежно и хаотично меняют свою форму, но позволяют обнаружить, что соотносятся с некоторыми немногими принципами или, скорее, архетипами. Эти архетипы, как и сама психика или как материя, непознаваемы в своей основе – можно лишь создавать их приблизительные модели, о несовершенстве которых нам известно, что снова и снова подтверждается религиозными высказываниями.
* * *
Ведя речь о религиозных содержаниях, мы оказываемся в мире образов, указывающих на нечто невыразимое.
Карл Густав Юнг. Ответ Иову
... Она умерла в декабре 1975 года. Умерла одна, в пустой квартире, сутки пролежала на полу. Ей было 57 лет. Ни некрологов, ни статей в газетах не последовало – лишь коротенькое извещение в газете «Вечерняя Москва».
Народу было немного, все стояли в пальто и ждали, когда начнется гражданская панихида в Театре киноактера. А она все не начиналась и не начиналась – кто-то должен был приехать, то ли из Союза кинематографистов, то ли из Госкино СССР…
Стояла холодная, гнетущая тишина... И вдруг, за кулисами включили магнитофон, и зазвучал голос Серовой, исполняющей песню из кинофильма «Жди меня». Люди подходили к гробу и говорили ... Говорили с нежностью, болью, обидой и горечью…
... Я думаю, что в России нет ни одного человека никогда не слышавшего стихотворения Константина Симонова «Жди меня».
Это стихотворение помогало выжить и вернуться домой тысячам, миллионам людей, ушедшим на фронт в Великую отечественную войну.
Сам поэт тоже был на фронте – и именно между поездками туда создал это стихотворение, посвятив его своей любимой женщине – актрисе Валентине Серовой.
Стихотворение было опубликовано зимой 1941 года на страницах газеты «Правда» с посвящением – «В.С.»...
Жди меня, и я вернусь.
Только очень жди,
Жди, когда наводят грусть
Желтые дожди,
Жди, когда снега метут,
Жди, когда жара,
Жди, когда других не ждут,
Позабыв вчера.
Жди, когда из дальних мест
Писем не придет,
Жди, когда уж надоест
Всем, кто вместе ждет.
Жди меня, и я вернусь,
Не желай добра
Всем, кто знает наизусть,
Что забыть пора.
Пусть поверят сын и мать
В то, что нет меня,
Пусть друзья устанут ждать,
Сядут у огня,
Выпьют горькое вино
На помин души...
Жди. И с ними заодно
Выпить не спеши.
Жди меня, и я вернусь,
Всем смертям назло.
Кто не ждал меня, тот пусть
Скажет:- Повезло.-
Не понять не ждавшим им,
Как среди огня
Ожиданием своим
Ты спасла меня.
Как я выжил, будем знать
Только мы с тобой,-
Просто ты умела ждать,
Как никто другой...
...Позже дочь Серовой и Симонова Мария рассказывала об истории создания стихотворения «Жди меня»:
«Оно было написано в начале войны. В июне-июле отец как военкор был на Западном фронте, чуть не погиб под Могилевом, а в конце июля ненадолго оказался в Москве.
И, оставшись ночевать на даче у Льва Кассиля в Переделкине, вдруг в один присест написал «Жди меня». Печатать стихотворение он сначала не собирался, считал его слишком личным и читал только самым близким.
Но его переписывали от руки, и когда один из друзей сказал, что «Жди меня» - его главное лекарство от тоски по жене, Симонов сдался и решил отдать его в печать.
В декабре того же 1941 года «Жди меня» опубликовала «Правда», а в 1943-м на экраны вышел одноименный фильм, где мама сыграла главную роль».
Мне хочется назвать тебя женой
За то, что милых так не называют,
За то, что всё наоборот с тобой
У нас, моя беспутная, бывает...
Он понимал, что её любовь принадлежит не ему - другому. (Ее любовью был маршал Рокоссовский)
Однако, Симонова тогда устраивала такая горькая и мучительная любовь, которая впоследствии вылилась в поэтический цикл "С тобой и без тебя"... Этот сборник стихов с посвящением – «Валентине Васильевне Серовой» вышел в свет в 1942 году...
Татьяна Ельчанинова
…обратимся к древнегреческому языку. Как ни странно, но в языке носителей эллинской культуры не было слова «знание» в том виде, в каком мы употребляем это слово сейчас.
Вместо одного слова «знание» с довольно неопределенным значением употреблялось около двух десятков слов с конкретными значениями.
Перечислим важнейшие из них.
Слово «гносис» означало знание из авторитетного источника (например, от учителя), а слово «докса» означало знание из неавторитетного источника (например, при случайной встрече).
Слово «эпистэмэ» означало знание, которое каждый сам может проверить на опыте, так что степень авторитетности источника знания не имеет значения.
Слово «матема» тоже означало проверяемое знание, но без обращения к опыту, то есть путем логического доказательства и аргументации.
Иной случай представлен словом «догма» — это такое знание, которое неприлично проверять опытным или логическим путем (например, в нашем обществе догмой являются дорожные знаки).
Слово «парадигма» означало знание впрок, как образец для аналогичных ситуаций.
Очень интересный вид знания представлен словом «пролепсис» — это предварительное понимание без возможности выразить понимаемое словами.
Напротив, слово «алетейя» означало окончательное раскрытие сути без каких-либо препятствий со стороны языка (а иногда и благодаря языку).
Слово «теория» (от «теос» — дух, «риа» — поток) означало визионерское видение, «умозрение» (то есть видение без использования глаз, аналогично сновидению).
Самое распространенное ныне эллинское слово «логос» означало знание, не связанное именно с человеком. В девизе скептиков «Боги знают, люди мнят» логос относится к богам, так что знание как логос человечеству недоступно. В более широком смысле логос — это внечеловеческое знание, доступное богам, людям и животным (знание, как бы впечатанное в природу, космос, мир).
Если от эллинского языка вернуться к русскому, то обнаружится, что в русском языке слово «знание» обобщает множество древнегреческих слов, о которых шла речь, увеличивая свой объем и, соответственно, уменьшая содержательность.
Виктор Костецкий. «Философия образования: лекция от первого лица»
Искусство, по Беньямину, лишается «ауры подлинности», становится профанным, включается в отчужденный от творцов обмен товаров; вместе с тем массы вовлекаются в искусство — оно демократизируется. И в этом — упадок искусства буржуазного и прообраз искусства посткапиталистического.
«... страстное стремление "приблизить" к себе вещи как в пространственном, так и человеческом отношении так же характерно для современных масс, как и тенденция преодоления уникальности любой данности через принятие ее репродукции. Изо дня в день проявляется неодолимая потребность овладения предметом в непосредственной близости через его образ, точнее — отображение, репродукцию. При этом репродукция в том виде, в каком ее можно встретить в иллюстрированном журнале или Кинохронике, совершенно очевидно отличается от картины. Уникальность и постоянство спаяны в картине так же тесно, как мимолетность и повторимость в репродукции. Освобождение предмета от его оболочки, разрушение ауры — характерная черта восприятия, чей "вкус к однотипному в мире" усилился настолько, что оно с помощью репродукции выжимает эту однотипность даже из уникальных явлений. Так в области наглядного восприятия находит отражение то, что в области теории проявляется как усиливающееся значение статистики. Ориентация реальности на массы и масс на реальность — процесс, влияние которого и на мышление, и на восприятие безгранично».
«... уникальная ценность "подлинного" произведения искусства основывается на ритуале, в котором оно находило свое изначальное и первое применение. Эта основа может быть многократно опосредована, однако и в самых профанных формах служения красоте она проглядывает как секуляризованный ритуал. Профанный культ служения прекрасному, возникший в эпоху Возрождения и просуществовавший три столетия, со всей очевидностью открыл, испытав по истечении этого срока первые серьезные потрясения, свои ритуальные основания. А именно, когда с появлением первого действительно революционного репродуцирующего средства, фотографии (одновременно с возникновением социализма), искусство начинает ощущать приближение кризиса, который столетие спустя становится совершенно очевидным, оно в качестве ответной реакции выдвигает учение о l'art pour l'art [искусстве ради искусства], представляющее собой теологию искусства. Из него затем вышла прямо-таки негативная теология в образе идеи "чистого" искусства, отвергающей не только всякую социальную функцию, но и всякую зависимость от какой бы то ни было материальной основы. ...
... в тот момент, когда мерило подлинности перестает работать в процессе создания произведений искусства, преображается вся социальная функция искусства. Место ритуального основания занимает другая практическая деятельность: политическая. ... С высвобождением отдельных видов художественной практики из лона ритуала растут возможности выставлять ее результаты на публике».
«Культовая функция изображения находит свое последнее прибежище в культе памяти об отсутствующих или умерших близких. В схваченном на лету выражении лица на ранних фотографиях аура в последний раз напоминает о себе. Именно в этом заключается их меланхоличная и ни с чем не сравнимая прелесть. Там же, где человек уходит с фотографии, экспозиционная функция впервые пересиливает культовую».
«Странное отчуждение актера перед кинокамерой, описанное Пиранделло [выдающимся драматургом], сродни странному чувству, испытываемому человеком при взгляде на свое отражение в зеркале. Только теперь это отражение может быть отделено от человека, оно стало переносным. И куда же его переносят? К публике. Сознание этого не покидает актера ни на миг. Киноактер, стоящий перед камерой, знает, что в конечном счете он имеет дело с публикой: публикой потребителей, образующих рынок. Этот рынок, на который он выносит не только свою рабочую силу, но и всего себя, с головы до ног и со всеми потрохами, оказывается для него в момент осуществления его профессиональной деятельности столь же недостижимым, как и для какого-нибудь изделия, изготавливаемого на фабрике».
«Массы — это матрица, из которой в настоящий момент всякое привычное отношение к произведениям искусства выходит перерожденным. Количество перешло в качество: очень значительное приращение массы участников привело к изменению способа участия. Не следует смущаться тем, что первоначально это участие предстает в несколько дискредитированном образе».
Вальтер Беньямин. «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости» (1936).
«Американизм – это явление, которое можно определить исторически: оно состоит в безусловном исчерпании Нового времени через его опустошение. Русское начало в однозначности своей брутальности и жесткости одновременно обладает на своей земле сферой тех источников, что предопределяют (эту) мировую однозначность. Напротив, американизм – это с трудом собираемое единство (Zusammenraffung) всего, каковое единство всегда является одновременно именно с трудом собранным и всегда означает неукорененность этого собранного (des Gerafften)».
* * *
«Самое раннее около 2300 года может снова возвратиться История. Тогда американизм исчерпает себя в силу избытка своей пустоты. Но до того человек будет делать свои еще непредвиденные шаги-вперед (Fort-schritte) в ничто, не будучи в состоянии признать, и стало быть, преодолеть это пространство своего быстрого продвижения. Воспоминания о прошлом (Gewesene) и скрытом существовании (Wesende) будут все более смутными и запутанными... Некоторое кажущееся богатство войдет в историю затяжного окончания Нового времени из-за того, что в этом конечном состоянии цивилизованного варварства одни будут бороться за цивилизацию, другие – за варварство, но [обе стороны] будут делать это с той же манией расчетливости. Так возникнет соразмерная пустоте пустыня, которая полностью распространит вокруг себя видимость никогда не существовавшей полноты».
М. Хайдеггер, «Черные тетради», пер. Н.В. Мотрошиловой
«В этой метафизической зоне опустошения русское [начало] не срывается вниз; ибо оно, независимо от “социализма”, внутри себя располагает возможностью [обрести новый] исторический разбег, а этой возможности остается лишенным все относящееся к американскому началу (Amerikanertum). Русское же, несмотря на все, имеет под собой почву (bodenständig), и оно слишком противится [исчисляющему] разуму, чтобы оно могло быть в состоянии перенять историческое предназначение к опустошению. Для того чтобы перенять [дело] забвения бытия… для этого необходимо быть в высшей степени готовыми – и нужно смочь все еще называть “духовностью” всю счетно-расчетливую (berechende) разумность».
С русским началом Хайдеггер связывает ожидание нового, пока неведомого, бога — эта глубокая тема, развитая в позднейшей его философии.
Способность быть свидетелем Жизни, мне кажется, - социальное призвание Церкви. Конечно, жизнь Церкви не сводится к социальному призванию, это мы все пониманием, что Церковь - не функциональна, Церковь живёт своей жизнью, и её жизнь не сводится к тому, чтобы быть полезной кому-то и для чего-то. Но при этом свидетельство Церкви конечно является тем трансформационным началом, которое может менять общество и может препятствовать развитию.
* * *
Святость входит в мир как реализованная человечность.
* * *
Святость - это не канонические формы, святость - это живое присутствие. Но, когда мы говорим «живое присутствие» мы должны понимать, что речь идёт не об особого класса странных явлениях, а о восхищении перед человечностью.
* * *
Для того, чтобы идти в будущее смело, мы должны расширить дыхание, мы должны вернуть всю традицию, но вернуть не как музей, а как взгляд смотрящий на Источник Жизни.
* * *
Мы потеряли отцовство. Для нас отец - это в основном фигура власти, тоталитарная фигура, авторитарная. Как будто мы после ужасов 20 века все хотели бы научиться жить в состоянии безотцовщины. У этого есть любопытный сюжет. 20 век начинался с Фрейда, который говорил об Эдиповом комплексе, фигуре отцеубийства, как необходимом шаге в развитии сознания каждого человека. Взросление предполагает отказ от отца, в крайней форме это Эдипов комплекс. Современный итальянский психоаналитик Риколькатти написал удивительную книгу, очень красивую, о том что у современного человека Эдипов комплекс сменился на другой комплекс - комплекс Телемака*, комплекс сына Одиссея, который никогда не видел отца, отец в путешествии, и человек формируется через нужду в отце.
Вот если в 20 век мы входили через разрыв с отцовством, то сейчас человек формируется через нужду в восстановлении отцовства.
Но в каких отцах мы нуждаемся? Мы не нуждаемся во властных, тоталитарных людях, разрушающих нашу свободу. Мы нуждаемся в отцах, которые видят цель, видят и понимают куда нам идти, видят Источник жизни. Они смотрят туда, куда мы можем двигаться. Настоящие отцы смотрят в будущее.
Отец может быть обессиленным, может быть стариком, может быть дряхлым.Это не беда, потому что я могу взять его на плечи, как Эней** берёт своего отца. Потому что в отцовстве главное не сила, главное - взгляд. И если я оборачиваюсь в прошлое, чтобы встретить взгляд, смотрящий в будущее, это добавляет мне энергии и надежды идти.
И поэтому вопрос не в том стоит или не стоит сохранять старину, какой бы она ни была, а в том, что мы хотим от этой старины.
Я думаю, мы все смотрим назад, отцам в глаза, для того, чтобы получить вдохновение идти вперёд. И вот эта фигура Энея, выносящего отца на плечах, мне кажется, это крайне необходимый нам сегодня символ и в педагогике, и в отношении к культурному наследию.
Допустим, нам всем легко сказать, что Византия устарела, ну хватит... Но это не так, потому что глядя в глаза святым, мы находим то, что необходимо нам сегодня. Это означает, что для христиан сегодня, для Церкви, очень важно понять, что такое для нас традиция. Когда мы обращаемся к святым, когда мы смотрим им в глаза, когда мы молимся перед иконами, каким образом это связано с нашей жизнью и нашим взглядом в будущее?
Александр Филоненко
---
* Телема́х, также Телема́к (др.-греч. Τηλέμαχος «далеко сражающийся») — в греческой мифологии сын легендарного царя Итаки Одиссея и Пенелопы.
** Эне́й (др.-греч. Αἰνείας, лат. Aenēās) в древнегреческой мифологии — герой Троянской войны из царского рода дарданов, в древнеримской — легендарный предок основателей Рима Ромула и Рема, который привёл спасшихся троянцев из разрушенной Трои в Италию.
=================================================
В гениальной поэме Гомера есть одна композиционная загадка. К основной сюжетной линии, повествующей о героических странствиях Одиссея, как бы искусственно пристёгнута линия Телемаха – несчастного сына героя, бессильного перед обстоятельствами его судьбы. Телемах ищет своего отца, пока Одиссей возвращается к сыну. Одиссей находит своего сына, а Телемах – в каком-то смысле – так и не находит отца. Эта трагическая не-встреча Одиссея и Телемаха является узловой точкой объективного смысла поэмы Гомера.
Лично я верю в гениальность и поэтическое совершенство данного творения, для меня неубедительны ссылки на неразвитость сюжетосложения и рефлексы распадающегося мифа. Встреча/не-встреча Одиссея и Телемаха должна быть объяснена с позиций презумпции целостности. Я имею в виду, что нужно прочитать «Одиссею» как глубоко продуманное, стройное, организованное произведение, две линии которого смонтированы таким образом, что Одиссей и Телемах вступают в диалог.
Одиссей во время странствий проходит все круги инициации – он выхвачен из своего дома и брошен на сражения с чудовищами, проверку своих доблестей, силы и ума, чтобы затем вернуться и жить полноценной жизнью – семейной жизнью. Всё это мотивы архаического посвящения мужчины – Одиссей и предстает перед нами как посвящённый в силу, могущество, отвагу. Посвящение (инициация) символически вводило человека в его собственную, еще неразорванную, универсальность. Ту универсальность, которой дышит архаический миф.
Телемах живет в доме, разграбляемом «вероломными женихами», он снискал симпатии богов, но не может получить от них помощи, он созерцает вокруг себя былой мир, где мужчины были отважны, где жены владели колдовством и хитростью, где вообще-то полно опасностей, но и человек выступает как равный обстоятельствам. Но эта встреча с эпическим миром больше похожа на ностальгию, здесь остро ощущается необратимость истории. Телемах ожидает отца, поскольку сам он не способен гармонизировать собственный мир. Телемах – непосвященный, трагический индивид вторичных формаций, царства отчуждения. Мы наблюдаем за Одиссеем с позиций Телемаха – в этом, по-моему, секрет невыразимой притягательности поэмы.
В поэме Гомера встречаются/не встречаются два континуума – доисторический и исторический. В «Одиссее» мир вступает в фазу цивилизации – многотысячелетнюю Телемахиду, эпоху непосвящённых. Гомерово решение вопроса Телемаха есть лишь решение вопроса Одиссея – отец вернется и всё исправит, а вот сын не исправит ничего, он просто тоскует по отцу – архаическому предку, память о котором складывается скорее из сказаний, нежели из воспоминаний. Защитить дом и мать Телемах не имеет сил – он живет в эпоху непосвящённых, эпоху отчужденности человека от собственного могущества.
Ныне о собственной, дом мой постигшей, беде говорю я.
Две мне напасти; одна: мной утрачен отец благородный,
Бывший над вами царем и всегда, как детей, вас любивший;
Более ж злая другая напасть, от которой весь дом наш
Скоро погибнет и все, что в нем есть, до конца истребится…
…
Нет; им удобней, вседневно врываяся в дом наш толпою,
Наших быков, и баранов, и коз откормленных резать,
Жрать до упаду и светлое наше вино беспощадно
Тратить. Наш дом разоряется, ибо уж нет в нем такого
Мужа, каков Одиссей, чтоб его от проклятья избавить.
Сами же мы беспомощны теперь, равномерно и после
Будем, достойные жалости, вовсе без всякой защиты.
Если бы сила была, то и сам я нашел бы управу;
Но нестерпимы обиды становятся; дом Одиссеев
Грабят бесстыдно. Ужель не тревожит вас совесть?
Не созвучная ли драма Телемаха каждому из нас, живущих в эпоху вероломных господ и бессильных рабов?
В русской поэзии есть пронзительная вариация на эту тему. Я, конечно, имею в виду стихотворение Иосифа Бродского «Одиссей Телемаку». Написанное от лица Одиссея, послание в смысле историософском принадлежит, на самом деле, очередному «телемаху» – непосвященному, заблудившемуся в истории и утратившему исторический смысл человеку отчужденных эпох.
Мой Телемак,
Троянская война
окончена. Кто победил — не помню.
Должно быть, греки: столько мертвецов
вне дома бросить могут только греки…
И все-таки ведущая домой
дорога оказалась слишком длинной,
как будто Посейдон, пока мы там
теряли время, растянул пространство.
Мне неизвестно, где я нахожусь,
что предо мной. Какой-то грязный остров,
кусты, постройки, хрюканье свиней,
заросший сад, какая-то царица,
трава да камни…
Вся европейская история есть странствия и отчаянные надежды телемахов. Гамлет тоскует по отцу, который был рыцарем и решал судьбы Дании в честных поединках. Но дом Гамлетов захвачен вероломным мужем матери, а всесильный предок превращается уже в призрак – он никогда не вернется. Поэтому финал «Гамлета», по сути, апокалипсичен: все умрут, и только так разрешится здесь вопрос Телемаха. Трагедией Шекспира движет не индивидуальный комплекс Эдипа (как полагает Фрейд), а исторический комплекс Телемаха.
Тот же комплекс находим мы в «Преступлении и наказании», герой которого, вспоминающий отца в редких сновидениях, вознамерился стать посвящённым – могущественным хозяином обстоятельств. Им движет драма захваченного дома – не только сопереживание несчастной матери, но и борьба с вероломными женихами сестры (Дуня функционально заместила Пенелопу). Но инициация невозможна – на этом пути начинается трагедия распада личности.
Таким же Телемахом является Саша Дванов из платоновского «Чевенгура». Им движет память об отце, ушедшем «в смерть». Он трагичен и задумчив, он путешественник. Но он находит новое решение – он преодолеет смерть в братстве с другими телемахами. Однако разрешение Телемахова вопроса трагически срывается. А потом возникает потерянный в пространстве и времени телемах Бродского, возомнивший себя Одиссеем.
Так от Гомера тянется история Телемаха, который все более выступает на первый план, в то время как Одиссей все более уходит в тень. Человечество стоит на пороге нового посвящения, но уже не через неоинициацию (этот путь утопичен и смертелен – путь сверхчеловека), а через обретение себя в соборном теле. Тогда расщепленные силы вновь попадут в распоряжение человека.
Илья Роготнев
1
И когда окончил Иисус наставления двенадцати ученикам Своим, перешел оттуда учить и проповедывать в городах их.
2
Иоанн же, услышав в темнице о делах Христовых, послал двоих из учеников своих
3
сказать Ему: Ты ли Тот, Который должен придти, или ожидать нам другого?
4
И сказал им Иисус в ответ: пойдите, скажите Иоанну, что слышите и видите:
5
слепые прозревают и хромые ходят, прокаженные очищаются и глухие слышат, мертвые воскресают и нищие благовествуют;
6
и блажен, кто не соблазнится о Мне.
7
Когда же они пошли, Иисус начал говорить народу об Иоанне: что смотреть ходили вы в пустыню? трость ли, ветром колеблемую?
8
Что же смотреть ходили вы? человека ли, одетого в мягкие одежды? Носящие мягкие одежды находятся в чертогах царских.
9
Что же смотреть ходили вы? пророка? Да, говорю вам, и больше пророка.
10
Ибо он тот, о котором написано: се, Я посылаю Ангела Моего пред лицем Твоим, который приготовит путь Твой пред Тобою.
11
Истинно говорю вам: из рожденных женами не восставал больший Иоанна Крестителя; но меньший в Царстве Небесном больше его.
12
От дней же Иоанна Крестителя доныне Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его,
13
ибо все пророки и закон прорекли до Иоанна.
14
И если хотите принять, он есть Илия, которому должно придти.
15
Кто имеет уши слышать, да слышит!
16
Но кому уподоблю род сей? Он подобен детям, которые сидят на улице и, обращаясь к своим товарищам,
17
говорят: мы играли вам на свирели, и вы не плясали; мы пели вам печальные песни, и вы не рыдали.
18
Ибо пришел Иоанн, ни ест, ни пьет; и говорят: в нем бес.
19
Пришел Сын Человеческий, ест и пьет; и говорят: вот человек, который любит есть и пить вино, друг мытарям и грешникам. И оправдана премудрость чадами ее.
20
Тогда начал Он укорять города, в которых наиболее явлено было сил Его, за то, что они не покаялись:
21
горе тебе, Хоразин! горе тебе, Вифсаида! ибо если бы в Тире и Сидоне явлены были силы, явленные в вас, то давно бы они во вретище и пепле покаялись,
22
но говорю вам: Тиру и Сидону отраднее будет в день суда, нежели вам.
23
И ты, Капернаум, до неба вознесшийся, до ада низвергнешься, ибо если бы в Содоме явлены были силы, явленные в тебе, то он оставался бы до сего дня;
24
но говорю вам, что земле Содомской отраднее будет в день суда, нежели тебе.
25
В то время, продолжая речь, Иисус сказал: славлю Тебя, Отче, Господи неба и земли, что Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл то младенцам;
26
ей, Отче! ибо таково было Твое благоволение.
27
Все предано Мне Отцем Моим, и никто не знает Сына, кроме Отца; и Отца не знает никто, кроме Сына, и кому Сын хочет открыть.
28
Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас;
29
возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим;
30
ибо иго Мое благо, и бремя Мое легко.
Когда христианство говорит, что Бог любит человека, оно имеет в виду, что Бог человека любит, а не равнодушно желает ему счастья. Мы хотели, чтобы Бог нас любил, — вот Он и любит нас. Такой Господь у нас и есть — не благодушный старичок, разрешающий нам поразвлечься, и не холодный честолюбец, вроде совестливого судьи, не радушный хозяин, но огонь попаляющий, чья любовь упорна, как любовь к творению, жалостлива, как любовь к собаке, мудра и достойна, как любовь к сыну, ревнива, сильна и требовательна как любовь к женщине.
Клайв Льюис. Боль
Не путь нужно две вещи: есть природоохранная деятельность, очень благородное, хорошее занятие, и есть экологизм как идеология. Экологизм как идеология предполагает сокращение население планеты до 2 млрд человек, т.е. это такой бархатный геноцид. Экологизм как идеология приравнивает человека ко всем остальным биологическим видам.... Экологическое движение было направлено на то, чтобы притормозить промышленный рост.
Андрей Фурсов
Чтобы понять любую систему, надо понять главный объект присвоения в данной системе. Что присваивается? Если в этой системе присваивается земля, эта система называется феодализмом. Если в системе присваивается тело человека, это будет рабовладение. Если в системе присваивается овеществлённый труд, самовозрастающий - это определение капитала - значит система капиталистическая.
По объекту присвоения выявляются те, кто его присваивает, и те, кому сказали «а вы идите погуляйте», «земля - не твоя, земля моя». Значит, вот феодал - вот крепостной, вот рабовладелец - вот раб: всё очень просто.
То есть, любая система определяется объектом присвоения в этой системе, всё остальное - завитушки. Это могут быть деньги, могут быть не деньги. Контроль тоже может быть очень разный: может быть контроль над телом человека, а вот если это система, где контроль над поведением человека - это что такое?
Вот если у меня нет ни земли, ничего, но я контролирую ваше поведение. Условно говоря, вы что-то делаете не так, я нажимаю кнопку, и вас бьёт током. Я контролирую ваше поведение. Вы знаете, что такое система социальных рейтингов в Китае? Вот это и есть контроль над поведением человека. Что это за система, если контролируется не земля, не капитал, а поведение человека?... Я контролирую ваше целеполагание - это капитализм или что-то другое? Это уже что-то другое.
* * *
Как учил Гегель, «когда вещь начинается, её ещё нет», т.е. генезис не надо путать с ранней стадией.
Андрей Фурсов
Всё настоящее - редко.
В.В. Бибихин
* * *
Нельзя полагаться на редкое.
Кант
* * *
«Редкая мысль мыслит о странном, не делая его обыкновенным, не переставая удивляться ему. /…/ наша современность теряет контакт с редким. Говоря точнее, всякий ее контакт с редким кончается плохо. Редкое в ее руках превращается в рядовое, как вино в воду. /…/ Редкое и странное располагаются где- то на обочине, в маргинальных областях и мало кого и когда касаются». Таков мир «метрики». В. В. Бибихин сохраняет верность древней философской мысли, для которой не самое вероятное и частотное, а самое редкое, и в каком-то смысле невероятное и представляет истину. /…/ Видеть вещи как семена — то есть в их будущем, в их росте, в их жизни. Мельчайшую крупинку — как огромное дерево, в кроне которого поселятся птицы».
Ольга Седакова. Весть Льва Толстого
* * *
В социологии редкого не бывает, они изучают типичное. Потому что социология изучает многообразие.
*
Христианство никогда не типично. Христианство всё ультра редкостно.
*
Дон Жуан переводит редчайшее (встречу с девушкой) в рядовое. (чтобы длить встречу нужен Бог, а без Бога - множество точек).
*
Мы потеряли возможность смотреть на факты редчайшего как на семена из которых вырастают деревья, в ветвях которых появляются птицы. Мы говорим: ну где вы это видели, чтоб так было? Всё христианство - это такая история, когда из одного «Да» девушки не то что выросло дерево, в котором поселились птицы.
*
Человек - это тот, кто действует.
Александр Филоненко
* * *
Вообще в науке редкого нет. Любая наука занимается типичным, объективным.
Александр Пустовит
Как только исчезает великое (а сфера великого это священное и божественное), как только люди берут его в скобки и как-то удаляются, их настигает удивительная проблема, которая называется скука.
* * *
Мои отношения с Богом это начало узнавания величия человека.
* * *
После войны, после концлагерей... Либо мы видим величие человека, либо всё закончится «мясорубками».
Как только мы начинаем предавать понимание насколько велик человек, сразу возникают практики расчеловечивания. Не просто там дегуманизации, не просто человек винтик, на который не обращают внимание. Всё гораздо хуже. Ставится сама человечность под вопрос. Но важно, что эта человечность поставилась под вопрос не в 20 веке, она поставилась под вопрос ещё Кантом. Это парадокс, потому что Кант ставил вопрос как раз о человечности. О взрослой, совершенной человечности. Но оказывается, что если нет отношения с Богом, мы теряем понимание человечности.
* * *
Я не вижу в себе человека, которого видит во мне Бог... Когда Он на меня смотрит, я впервые понимаю, кто такой я как человек.
* * *
Когда я встречаю Бога, я не открываю божественность - я открываю человечность.
* * *
Нет никакого другого способа реализовать человечность кроме встречи с Богом.
* * *
Оказывается преодолеть скуку я не могу собственным действием.
Я должен столкнуться с величием.
* * *
Справиться со скукой можно только одним образом - открыв в себе созерцателя.
*
Человеку гораздо легче действовать, чем созерцать («Не можешь созерцать - действуй» Плотин).
*
Новое время теряет фигуру созерцателя. Но созерцатель - не тот, кто наблюдает скучнейшее, а тот, кто чувствителен к величию и к Огню.
Александр Филоненко
Христиане в этой Вселенной существуют как свидетели Огня, который является единственным адекватным ответом на всякую мыслимую и немыслимую скуку. Но можно таким образом жить, что ты вместо того, чтобы свидетельствовать об Огне порождаешь скуку. Получается, что есть как бы два режима существования христианства. И, как потом окажется, что это существенный зазор, существенная разница, что если христианство не передаёт Огонь, то лучше бы оно ничего не передавало, потому что тогда оно внутри логики мира только усиливает то, что есть.Есть прекрасная фраза матери Марии Скобцовой из письма другу, где она говорила, что либо христианство огонь, либо его нет.
*
На скуку может ответить только опыт чего-то великого. Ответом на скуку не может быть человеческий энтузиазм, человеческое предложение вместе что-то сделать, что-то построить... Происходит так, что либо я знаю, что в жизни есть какие-то огромные вещи, либо не знаю...
Ответ на скуку - опыт величия.
Александр Филоненко
