Дневник
«Ни одна сфера человеческой деятельности не обходится без соприкосновения с реальностью времени: все, что движется, изменяется, живет, действует и мыслит, – все это в той или иной форме связано с временем. Однако удивительным образом само понятие времени представляет большие трудности для всякого, кто пытается постигнуть его природу. На самом деле «всё, что движется» никак с временем не связано – всё это связывает с временем человек, субъект, потому что именно субъект воспринимает любое движение как протяжённый в пространстве процесс. Протяжённость любого процесса – продолжительность – это и есть время в понятии человека. Следовательно, говоря о «реальности времени», необходимо в первую очередь учитывать объективность или субъективность его реальности».
Пиама Павловна Гайденко. «Время. Длительность. Вечность»
* * *
«Первая книга на русском о Хайдеггере вышла в 1963 году. Пиане Павловне было 29 лет. Это ее первая книга и первая книга в Советском Союзе о философии Мартина Хайдеггера, которая назвалась «Экзистенциализм и проблема культуры. Критика философии Мартина Хайдеггера». Это замечательное исследование. Мы с коллегами из Петербурга делали большую книгу-антологию «Хайдеггер: pro et contra». Связались с Пианой Павловной через ее дочь Татьяну Юрьевну Бородай с просьбой предоставить для этой антологии свои статьи, главы из книги, что она охотно сделала, а впоследствии была очень благодарна организаторам антологии за то, что ее еще помнят и переиздают ее работы. Мы не могли не сделать этого, потому что это масштаб. С одной стороны, это благодаря Гайденко, Мотрошиловой, Асмусу во многом сохранялась преемственность с русской философией Серебряного века. Есть воспоминания Бибихина в книге «Лосев. Аверинцев»: он пишет о коллоквиуме в Доме ученых под председательством Лосева. Гайденко говорила о Лосеве. Для нее было важно зацепиться за его мысль об античности, чтоб развивать свою мысль. Это такие фигуры-медиаторы, которые не позволили пропасть этому большому культурному предприятию под названием «философия в советское время». С другой стороны, они в общем сохраняли связь с живой западной традицией. Это люди, для которых Хайдеггер, Ясперс, Левинас, Сартр были современниками. Они живо реагировали, что опять-таки очень удивительно. Мы знаем про "железный занавес», но они живо реагировали на дискуссии об экзистенциализме. А это 1968 год. Понятие экзистенции самое главное понятие философии в первой половине XX века. Так же примерно, как и в IV веке интеллектуалы эпохи Константина Великого спорили о взаимоотношении сущности и ипостасей в Боге, интеллектуалы середины XX века спорили об экзистенции».
Александр Владиславович Михайловский
* * *
«Философия Фихте и современность».
«Трагедия эстетизма», посвященная миросозерцанию Сёрена Кьеркегора.
* * *
Борис Межуев: Проблема с Фрейдом в том, что он научился лечить неврозы, вызывавшиеся чувством вины, загнанным в бессознательное или происходящим из него. Фрейд вместе с Ницше и Марксом делал такое "большое" дело – сказал всем, что «Бог мертв». Есть сверх-Я, есть бессознательное, есть либидо, которое отвечает за творчество и чувство вины - это фантом некоторый, который надо лечить. Это важна культурная работа, которую Фрейд проделал. Это было связано с кризисом понятия субъекта, как ответственного агента. Гайденко показывает, что так просто с европейским субъектом нельзя расстаться. Согласно Фихте, первое дело, которое совершает Я, воплощение сознания, – это самоограничение. Оно не снимает все ограничение, но наоборот налагает, и это становится условием свободы. Свобода не “от”, а “для”. И продолжая мысль, Гайденко пишет, что «вполне понятное желание врача избавить человека и человечество от мук больной совести, от страданий духа приводит, как это ни покажется неожиданным, к ампутации органа, который называется совестью, а ведь именно мучения совести позволяют и человеку, и обществу восстанавливать нормальную жизнь. И напротив, облегчение совести, разоблачение нравственных запретов как „цензуры сознания“ и желание излечить всех тех, кто эти запреты принимает слишком всерьез, желание сделать духовную и нравственную жизнь „рациональной“ и приятной приводит к опасным и тяжелым болезням духа и души, благодаря которым человек становится хуже животного».
Что действительно обнаружила Пиана Павловна - представление о том, что многие проблемы в нашем обществе обусловлены серьезнейшими проблемами философии, особенно немецкой. Немецкая философия где-то споткнулась, и это привело к тому, что происходит сейчас. С чего начинается немецкий идеализм? Резко разделились мораль и познание. Они оказались противопоставлены друг другу. К чему это привело? Мир весь приобрел профанный характер. Наука не может нам сказать ничего интересного, к Богу она нас не вводит. Мораль вводит к Богу, но мораль абсолютно рационалистическая и бесплотная. И появляется третье начало в той же немецкой классической философии - эстетика, красота. Красота сразу же романтиками вводится как нечто большее, чем и познание, и мораль. Когда мы чувствуем Бога через красоту, вся проблема в том, что это какой-то не такой бог. Это какое-то трансцендентное, но опять же особое. Особенно почитав Фрейда, который там появляется. А до этого еще и Ницше, который тоже продолжение романтизма, крайнего, доведенного до предела. И это эстетическое, которое вводится в качестве бога, в качестве трансцендентного, оно и побеждает в 1968 году. А можно сказать, что оно и дальше побеждает в течение западной культуры, цивилизации. Почему Пиана Павловна обратилась к русской философии? Она считала, что русская философия, столкнувшись с той же проблемой, почувствовала проблему внутри западной классики, пыталась по-своему как-то разрешить. Удачно или нет - вопрос другой. Но она возникает из чувства распадения трех начал: истины, добра, красоты. Должен сказать, что в обращении к Соловьеву и русской философии во многом было вызвано работами Гайденко о западной философии. Во многом я воспринимал проблемы русской философии через ее систему координат. Далее вот Фихте. Это человек, кто еще в большей степени противопоставил активного субъекта внешнему началу. Противопоставил «я - не я», цивилизация - природа. Фихте это противопоставление реально, не придумано, доводится до логического предела. Поэтому из того, что позиция Фихте оказывается невозможна, она крайне антиэкологична. Это крайнее развитие протестантского духа негативизма по отношению к тварному миру. Это по крайней мере ранний Фихте. Если уйти от частностей, то конечно Пиана Павловна наметила определенную парадигму, в том числе русской истории философии, как она должна идти. Когда она стала заниматься русскими темами, там много что было сложно принять. У нее жесткая позиция по отношению к Серебряному веку. К Бердяеву, уж не говорю про Мережковского. Для нее это соблазн. Огромную роль в её восприятии играло представление, что важнейшей причиной тоталитаризма являются хилиастические утопии. Это путь к тоталитаризму. Это некое обожествление земного. В этом смысле все наши великие мыслители, которые впали в ересь утопизма, как потом писал отец Георгий Флоровский, «это все люди, в какой-то степени подготовившие большевизм». Я бы не относился к этому так жестко в отличие от Пианы Павловны, но по ее мнению значительная часть русской философии - это преодоление этой утопической ереси, также сильно имеющей эстетически-языческую сторону...
Всегда желание интеллигента расправиться с неинтеллигентом было сильным. С одной стороны, это и двигатель прогресса. С другой, это источник тоталитаризма. В этом смысле Пиама Павловна почувствовала это раньше, чем многие другие.
Александр Михайловский: - Дополню Бориса словом живым самой Пианы Павловны Гайденко. Почему она не любила Серебряный век и, в частности, французский экзистенциализм того же Сартра. Причина в том, что она видела там элемент гнозиса, хилиастические ожидания, связанные с гнозисом, то есть совершено специфическим отношением к миру, как к произведению не благого Бога, но Демиурга. В некоторой вариации мы можем найти такое отношение в словах Ивана Карамазова, который демонстрирует Алёше испорченность этого мира. Это известная фраза про слезу ребенка вложена Достоевским в уста Ивана Карамазова, то есть она звучит как провокация. Мы часто любим эту фразу цитировать в положительном контексте, а на самом деле это провокация. Помните историю, как барин затравил собаками деревенского мальчишку крестьянина за то, что он камнем перебил гончей лапку? Это провокация чисто гностическая, на которую Достоевский реагирует, как и положено православному мыслителю, в чем его Гайденко полностью поддерживает. Причиной зла в мире является не сам мир, не само тварное бытие, но человеческая свобода, которая выбирает грех. А тот гностицизм связан в культурном отношении с романтизмом. Борис правильно возводит Ницше к романтизму. Так же можно и Бердяева, и весь Серебряный век к романтизму отнести.
А что значит свобода? Ее мы можем понимать двояко. Свобода выбора между добром и злом. Православный мыслитель никогда так не скажет, потому что для него очевидна свобода как выбор в пользу блага. Выбор в пользу зла это не свободный выбор, но результат искаженной, испорченной природы человека. Так вот слова Гайденко, где она цитирует представителя немецкого романтизма Шлегеля: «Революционное стремление осуществить Царство Божие на земле - пружинящий центр прогрессивной культуры и начало современной истории. Всё, что не связано с Царством Божиим, представляется ей чем-то второстепенным. Своим учением о свободе и Сартр, и Бердяев, пожалуй, в наибольшей мере обязаны именно Фихте и инициированному им торжеству Субъективности, представленному в немецком идеализме. Именно немецкий идеализм полностью завершил тот духовный переворот, который начался в философии XVII—XVIII вв. и касался прежде всего классической традиции в понимании бытия, господствовавшей — за немногими исключениями — на протяжении почти двух тысячелетий». Это о кризисе средневековой мысли, теоцентризма. Гайденко здесь однозначно встает на позиции онтологизма. Проблема в том, что современная философия впала в соблазн деонтологизированного субъективизма. Это значит, что она полагает в центр внимания творческого, якобы свободного субъекта, который отрицает мир, который берется этот мир переустроить. Сюда можно и марксизм отнести:, сломать, переустроить, вставить что-то хорошее. Это ведь тоже такой светский вариант хилиазма. То есть идея о том, что можно построить Царство Божие на земле без Бога. Для Гайденко все эти культурные, общественные явления являются выражением некоторых глубинных процессов, происходящих в философии как рефлексии о бытии. И последние слова в ее книге «Прорыв к трансцендентному, которая вышла в 2000 году, нас касаются. Эти все дискуссии о трансгуманизме, о цифровизации. Послушайте, как актуально она об этом пишет. «Всерьез преодолеть то господство деонтологизированного субъективизма, продуктом которого является утопический активизм нового и новейшего времени в двух его вариантах: социального революционаризма (сюда можно отнести все движения гендерные, и всё, обо что ломаются копья. – А.М.) и технократической воли к полному переустройству, к „новому сотворению“ Земли и всего космоса руками человека» (сюда мы относим чипизацию, прочие такие оптимистические попытки заменить человека роботизированным существом. – А.М.).....
Я-то наблюдаю известную периодичность таких явлений, как столкновение Модерна и Традиции. На самом деле, если мы говорим о современности, то мы должны иметь в виду, что это не некий однонаправленный процесс, дорога с односторонним движением, которая ведет от простого к сложному, которая обеспечит нас в будущем благополучной жизнью, равенством прав, избавит от болезней, горестей, печалей. Разумеется, такая концепция прогресса существовала, некоторые сторонники такого технократического взгляда продолжают в него верить. В то же время, если мы внимательно посмотрим на процесс интеллектуальной культуры, то с Борисом нельзя не согласиться - это главная мастерская, где все происходит. Все самое интересное в культуре происходит в головах интеллектуалов. Например, Жан-Жак Руссо первый такой персонаж любопытный, на котором многое завязано. Маркс, Ницше, Толстой обращаются к нему. Там уже начинается мысль о том, что прогресс не однонаправленное движение, что есть еще некоторые регрессивные течения в культуре. Руссо демонстрирует открытую критику техники, культуры. Говорит, что нам не нужно изощренное ремесло, нам достаточно плотницкого искусства. Нам не нужно методик по увеличению урожайности, довольно той работы, которую делает сельский житель и которую он выполнял много лет. И так ничего этого нам не нужно. Но только иметь перед глазами идеал «доброго дикаря», как Руссо его называет. Идеал Руссо - аграрно-романтический идеал. Руссо вообще отец романтики, романтизма. Если мы посмотрим на все, что происходит потом в 19-20 веках, то можно заметить такое маятниковое движение. Сначала набирает силу тренд рационализма, технократии, просвещения в 18 веке, потом тут же начинается некоторое встречное движение романтизма. Романтизм – это, безусловно, отрицание, можно в гегелевских терминах говорить, Просвещения. Потом после романтизма наступает эпоха позитивизма, базаровщина, заклинания нигилизма, что продолжается до 90-х годов 19 века. И рубеж веков - снова такое пышное цветение всех мистических теорий, антропософия, Блавацкая, Серебряный век тоже. Интересно, что они друг друга не исключают. Это процессы параллельные. С одной стороны, технократические тренды, рационалистические, секуляристские. С другой стороны антисекуляристские, постсекуляристские, как можно сейчас сказать, экологические тенденции. И что, мы не видели этого гендерного движения за равноправие полов? Видели мы это в конце 19 - начале 20 веков - русские курсистки, которые уезжали в Берн, чтоб там учиться.
«Как только стадо примет обязательную принудительную вакцинацию, это будет конец игры. Дальше они примут всё: принудительное донорство крови или органов для большего блага. Мы будем генетически модифицировать детей и стерилизовать их, и всё для великого блага. Контролируя разум овцы, ты контролируешь стадо. Производители вакцин будут зарабатывать миллиарды. И многие из вас в этом зале сегодня являются инвесторами. Это беспроигрышная ситуация. Мы прореживаем стадо, и стадо платит нам за предоставление услуг по уничтожению. Так что у нас сегодня на обед?»
Генри Киссинджер
февраль 2009
Интересно, что во многих народах взрослым является тот, кто верит в сказки. В культуре взрослым является тот, кто знает миф. Тот, кто верит в чудеса, тот, кто имеет опыт потустороннего...
На волшебных сказках строилось общество. Общество, которое должно было представлять собой некоторое созидание потустороннего по эту сторону мира. Общество имело сакральный, духовный, волшебный характер. Быть в обществе - значит быть в волшебстве, значит общаться с духами, исповедовать культы, принимать участие в священных обрядах и ритуалах. Вот что такое общество. И вот Эдип.., «Царь Эдип» - это история об обществе. Об обществе, построенном на обряде инициации, на прохождении и выходе из этого естественного рождения...
* * *
Общество построено на преодолении естественной биологической пары. Там, где человек рождается в общество, он рождается как совершенно особое существо, оторванное от своего биологического происхождения. То есть, вся биологическая жизнь человека заканчивается на инициации. Вот его мама с папой рождают, воспитывают, но когда он вступает в общество, он должен разорвать эту пуповину семьи, он должен сделать шаг по ту сторону, он должен отойти от семьи, должен её преодолеть... Даже в Библии сказано: да прилепится взрослый человек к жене... Прилепление к жене - это брак со сфинксом, с чудовищем, с которым предстоит строить совершенно другую систему метафизических отношений, где они не биологичны, они социальны эти отношения... Они устроены на строительстве волшебного мира... Семья - это возведение общества, возведение некоего храма, который делают осознающие, прошедшие посвящение, верящие в мифы и сказки люди..
А. Дугин
МХАТ-8. Софокл - 1
(Рим. 1, 18–27; Мф.5,20–26)
«Если праведность ваша не превзойдет праведности книжников и фарисеев, то вы не войдете в Царство Небесное» (Мф.5,20). Черта книжников: знание закона без заботы о жизни по закону. Черта фарисеев: исправность внешнего поведения без особенной заботы об исправности сердечных чувств и помышлений. Тот и другой нравственный строй осуждены быть вне Царствия Небесного. Возьми же отсюда всякий потребный себе урок. Узнавать закон евангельский – узнавай; но с тем, чтобы по знанию и жизнь учреждать. В поведении старайся быть исправным, но тут же исправными держи и внутренние чувства и расположения. Узнал что – не останавливайся на этом знании, а иди дальше и сделай вывод, к чему в каком случае обязывает тебя такое знание, да и положи по тому неотложно действовать. В поведении же так поступай, чтобы не чувства и расположения шли за внешними делами, а внешние дела были вызываемы чувствами и расположениями, и служили им точным выражением. Устроясь таким образом, будешь выше книжников и фарисеев, и дверь Царствия не будет затворена пред тобою.
Святитель Феофан Затворник
Мысли на каждый день года по церковным чтениям из слова Божия: краткие поучения
Елизавета Макота:
Граф оказался на улице так же, как и многие другие собаки. Его просто выбросили. Привезли на машине в незнакомый поселок и оставили на дороге. Оставили потому, что стал не нужен. Граф — собака бойцовской породы, американский питбультерьер. Хозяин держал его для собачьих боёв. Но с возрастом пёс стал проигрывать, перестал приносить прибыль и был выброшен словно сломанная игрушка. Люди наигрались.
Граф всю свою жизнь сталкивался только с жестокостью. Сколько раз он бился на собачьей арене. Исход такого боя лишь один — либо ты убьешь, либо тебя. Толпа ликовала, когда собака умирала в пасти более сильного соперника. Людям хотелось больше крови, больше адреналина, больше денег. Сколько раз сам Граф выходил из боя победителем, но еле живой от многочисленных ран. А теперь стал не нужен.
У него не было желания броситься вслед автомобилю, на котором уехал хозяин. Не было желания искать свой дом. Он шёл, сам не зная куда. Просто шёл. Навстречу попадались люди. Многие пугались его грозного вида, обходили стороной. Несколько раз собаки облаивали, но издалека. Ближе никто не решался подойти. Но он не обращал внимания.
Вдруг он услышал странные звуки. Он остановился. Возле магазина стояла девочка лет девяти и плакала. Двое подростков, пятнадцати лет, отбирали у нее деньги.
— Отдайте, это папа дал на шоколадку! — пыталась забрать девочка у хулиганов свою сумочку.
— Ути-пути, папа дал! — передразнил один из них, рыжий верзила.
— Ещё даст!
Он оттолкнул девочку, та чуть не упала. И заплакала ещё громче. Мимо проходили прохожие, но никому в голову не пришло заступиться. Все спешили по своим делам.
Граф, может, до конца не понял всего происходящего. Его не учили защищать слабых. Только свою территорию, если залезет чужой. Он просто подошёл к девочке. Парни побледнели. «Она оказывается с псиной! Валим!» И хулиганы бросив сумочку, поспешили наутёк.
Девочка сначала не поняла, что произошло, почему её обидчики вдруг ретировались. Потом заметила пса, который стоял рядом, задумчиво глядя куда-то вдаль. «О, ты спас меня!» — ребёнок обнял мощную шею собаки, прижался к морде своей мокрой щекой. Граф опешил. С ним никто так не обращался. Он совершенно растерялся и не знал, что делать. Впервые за свою жизнь он оказался поверженным ребенком. Пёс засопел и попытался освободится. Девочка разжала объятия и стала гладить его по голове. «Хороший пёсик! — приговаривала девочка, разглядывая многочисленные шрамы на морде и плечах. — Тебя видимо били, да?» Она не знала, какую опасность таят собаки подобной породы. Ни одному взрослому не пришло бы в голову вот так взять и подойти к чужой собаке.
Девочка, закончив обнимать своего невольного спасителя, побежала в магазин. Вскоре она появилась, но не с шоколадкой, а с сосиской. «На, кушай, ты наверное голодный!» — протянула она угощение. Пёс очень деликатно, одними губами, взял сосиску с маленькой ладошки. Девочка ушла домой, помахав ему на прощание. И снова Граф остался один.
За один день в его жизни произошли два переломных момента. Он остался без дома и нашел друга. Впервые в жизни его обнимали и ласкали. Это нашло отголоски в его собачьем сердце. Ведь он не был злобным существом с рождения. Таким его сделали люди, ради своей выгоды. Любое живое существо как ёмкость — чем вы его наполняете, то и получаете.
Через несколько дней девочка снова появилась возле магазина. И сразу заметила Графа, который лежал в тени кустов. При виде маленького и хрупкого существа пёс поднялся и едва заметно вильнул хвостом. Девочка принесла бутерброды с колбасой. Всё это собака съела до единой крошечки. Девочка весело засмеялась и пошла в магазин за мороженым. Потом они вместе пошли гулять. Граф гордо шёл рядом, поглядывая на свою спутницу, а та без умолку болтала, и её нежный голосок звенел колокольчиком.
Вскоре это перешло в некую традицию. Каждый раз, когда девочка приходила в магазин, они вместе шли гулять. Чаще — на небольшой пруд, что располагался недалеко. Здесь они нашли для себя игру. Девочка бросала палку в воду, а собака с разбегу прыгала за ней. Было очень весело. Однажды девочка, как и прежде, пришла к нему, но не одна. С ней был ее отец.
— Вот он спас меня. А ещё мы играем. Он очень хороший и добрый. Ну пожалуйста, папочка, давай возьмём его к себе!
Мужчина с ужасом смотрел на мощную шею, широкую грудь, многочисленные шрамы. Хоть собака изрядно исхудала, в ней чувствовалась былая мощь. И слова «добрый» и «хороший» ну никак не подходили к этому псу.
— Ну не знаю, дочка... Это довольно опасная порода. Я не хочу, чтобы он жил у нас!
Граф спокойно сидел и наблюдал. Словно понимая, что сейчас решается его судьба. Девочка долго уговаривала отца. Под конец и вовсе расплакалась. Мужчина сказал, что они с мамой ещё подумают.
Прошла практически неделя. Девочка больше не появлялась. И Граф затосковал. Он прежде не знал этого чувства. С понурым видом пёс слонялся по поселку и всё ждал, когда же придёт его друг.
И вот однажды она пришла. Снова с отцом. Они надели на собаку новый ошейник. Девочка сама взяла крепкий поводок и повела за собой Графа. Он не сопротивлялся.
Так у него появилась новая семья. Ему отвели место в прихожей, постелили мягкую подстилку. Он даже и не представлял, с каким трудом девочка уговорила родителей, взять его домой. Они были категорически против собаки. Особенно ТАКОЙ. Маленькую — пожалуйста. Пойдем и купим, хоть сейчас. Но девочке не нужна была никакая другая собака. Только этот угрюмый пёс. И вот, через неделю препирательств, родители сдались.
Граф в полной мере оправдал доверие девочки. Он не доставлял никаких хлопот. Вел себя тихо, с гостями — сдержанно. И вскоре из коридора он перебрался в комнату девочки.
Однажды вся семья, в том числе и Граф, поехали на озеро. Девочка носилась со своим четвероногим другом по песку, бросала палки. Вдруг неподалеку от них остановился черный джип. Собака сразу насторожилась и прекратила играть. Вышедший из машины мужчина направился к ним. Отец девочки поприветствовал гостя, тот стал расспрашивать о рыбалке, водится ли здесь рыба, в каких местах лучше клюёт. В это время подбежала девочка в сопровождении Графа.
— О, так это же моя собака! — воскликнул мужчина. — Граф, ко мне!
Но пёс даже не шелохнулся. Отец семейства объяснил, что подобрали его на улице, худого и грязного.
— Ну да, это я его оставил. В наказание, так сказать. А то работать не хочет, — самодовольно ответил мужчина.
После этого он потребовал отдать собаку обратно.
— Это не ваша собака! — заступилась за друга девочка. — Он мой. И он мой друг! Я его ни за что не отдам! Он мой!
Вмешались и родители. Они видели, как любит девочка собаку, и как тот, в свою очередь, привязан к их ребенку. Но бывший хозяин Графа был иного мнения.
— Да вы знаете, кто я? Я вас в тюрьму засажу! Напишу заявление, что это вы украли у меня собаку! — с этими словами он схватил пса за ошейник.
Девочка зарыдала. Но в ту же секунду, ловко вывернувшись, Граф бросился на мужика. Тот заорал и упал на песок. Родители поспешили оттащить собаку. Поднявшись, непрошеный гость сыпал проклятиями и оскорблениями. По руке стекала кровь. Пёс сделал ещё одну попытку броситься, хотя его крепко держали за ошейник. Но этого хватило. Бывший хозяин поспешил сесть в машину и дал по газам.
Девочка, все ещё рыдая, обнимала своего друга, а тот улыбался во всю свою питбульскую пасть. Впервые за свою жизнь. Даже отец девочки подошёл и потрепал пса по голове, и мать, вытирая украдкой слёзы, почесала его за ухом.
Дул лёгкий и свежий ветерок. В прибрежных кустах весело пели птицы. Где-то недалеко носились за мошкарой ласточки-береговушки. Граф лежал на солнышке, блаженно жмурясь. Девочка сидела рядом и плела венок из одуванчиков.
И он был самым счастливым псом на всем белом свете.
Верность собаки не купишь ни за какие сокровища мира.
Она либо любит, либо нет.
Третьего просто не дано.
Недаром говорят, что собаки — это ангелы, спустившиеся с небес.
Женщину в пятьдесят лет муж бросил. Тридцать лет прожили, и в горе и в радости, как говорится, дочь хорошую вырастили, и вдруг: прости, ухожу, новая семья образовалась. Да, она моложе. Да, ребенка родила. Сына Сашенькой назвали.
Она за собой всегда следила: и салон красоты регулярно посещала, и гардероб обновляла, и косметикой пользовалась, но ведь было для кого - для мужа дорогого. Она и готовить любила, когда это кому-то было нужно. А сейчас одна осталась. Жесточайшая депрессия подавила все желания: не хотелось утром просыпаться, есть не хотелось, разговаривать, на улицу выходить. Жить не хотелось. Дочь семью оставила, приехала из другого города мать спасать, а как тут спасёшь, если та лежит сутками лицом к стене: к психологу не пойду, гулять не хочу, от еды тошнит. Девушка, как могла, утешала её, говорила, что жизнь прекрасна, что можно наполнить её другими интересами, а не только котлетки да борщи для мужа готовить, предлагала обратить внимание на свою свободу, возможность путешествовать. Она всё правильно говорила, конечно, только женщина ничего этого не хотела: жизнь кончена и всё тут.
Наступил день отъезда, дочь в квартире уборку сделала, шторы обновила, холодильник свежими продуктами заполнила, супчик куриный сварила. А вечером такси ждала у дома, чтобы на вокзал уехать. На душе тревога и беспокойство: как маму тут одну оставить? И тут девушка кота увидела. Он под кустом сирени сидел. Большой такой, обычный серый кот в полосочку, потрёпанный жизнью. Неухоженный. И этот вот кот, тощий и плешивый, сидел и наслаждался жизнью, сирень нюхал, грелся в теплых солнечных лучах и жмурился от удовольствия. И дочь поняла, что нужно делать...
... Она проснулась от громких незнакомых звуков. Что это? В её доме никогда не было котов, муж - аллергик, запрещал заводить животных. Но тут определенно мяукает кот и точно в её квартире. Он даже не мяукает, а орёт басом. Невыносимо громко, душераздирающе, так, что хочется его побыстрее заткнуть. Она поднялась с кровати и прошла на кухню. На полу действительно сидел кот и требовал еды, иначе зачем его сюда притащили. Он бы, знаете, мог и на улице прокормиться, но уж если лишаете свободы, то будьте добры - расплачивайтесь. Кот ей был не нужен, он же не даст спокойно страдать, наслаждаться несчастьем и она открыла входную дверь: уходи, кыш, пошёл вон. Но кот не спешил покидать дом, он голоден был, а на плите, совсем рядом, кастрюлька, из которой вкусно пахнет. Просто выкинуть это орущее, словно сирена, чудовище, она тоже не могла, рука не поднималась. Пришлось кормить, отдала полкастрюли супа. Зато наступила вожделенная тишина. Она застелила какую-то коробку газетами - это тебе туалет, показала коту и ушла страдать. На следующий день всё повторилось: в реальный и жестокий мир её возвращали душераздирающие, басовитые вопли кота и чтобы унять его, приходилось подниматься со смертного одра, открывать холодильник, кормить супом, наливать молоко. На третий день, ранним утром, она брела на кухню под уже привычные громкие завывания и смеялась. Слёзы текли ручьями, а она смеялась, хохотала. И кот басом орал, требовал завтрак. Она долго смеялась и слёзы вытирала, наверное, это истерика была. Организм, знаете ли, стресс перенёс, ему покой нужен и тишина, а тут кот. Орёт и вопит и требует внимания. Но, знаете, истерика закончилась и всё хорошо стало. Легче стало. Тяжесть и тоска ушли. Она покрошила булку в молоко (спасибо дочери за заботу), накормила кота и пошла в ванную. Она жить начала.
Суп весь съеден, молоко закончилось, пришлось волосы уложить, платье надеть и в магазин выйти. А на улице прекрасно: птички поют, сирень цветёт, тепло, солнце. И она вдруг поняла, что теперь не одна и ей есть о ком заботиться и это прекрасно. От осознания этого на сердце потеплело.
У американских компаний, связанных с разработкой искусственного интеллекта (они, конечно же, работают не в большинстве своём, а в принципе всегда в сотрудничестве с вооружёнными силами и Пентагоном), так вот патенты на программы, которые не только отслеживают эмоциональное состояние людей, но и моделирует его, существуют уже давно. Более того, недавно в журнале Национальной академии наук США, в ноябре 2020 года, было опубликовано исследование относительно такой программы. О чём говорится в этом исследовании? О том, что программы, отслеживающие эмоциональное состояние человека, способны задавать ему некоторые траектории мыслительные, и на текущий момент эффективность этих траекторий составляет 70%. Причём действуют они таким образом, что человек, принимая решение, полностью считает, что это его личное, добровольное решение, а не решение какой-то хитрой машины, которое она ему подсказала.То есть, разработки искусственного интеллекта в этом направлении на текущий момент уже довольно серьёзные.
Анна Шафран
Человек - строитель личного счастья.
Он уверенно воплощает свои мечты.
К сожалению, случается часто,
что он строил стены, а надо было строить мосты.
* * *
Все знают, как не надо,
никто не знает, как надо.
Те, кто знает, как надо,
устраивают ближним
генеральную репетицию ада.
* * *
Река ласкает мост, уговаривая его прилечь,
действия правительств вызывают живой интерес,
какой вызывает на корабле течь.
* * *
Золото - это вечная боль серебра.
Зло есть начало добра.
Слабость - это самый сильный диктат,
стихи - это с пропусками диктант.
Людмила Петрушевская
Древнейшее стихотворение мира, которое найдено при раскопках города Ур (Месопотамия)
Несчастный современный человек
таскается один оденёшенек по шумным улицам грязного города.
Голова у него раскалывается от едкой боли,
друзей у него больше нет,
он уже не слышит голос Бога своего, поющего ему в тишине.
Несчастный современный человек!
Жизнь всегда воспринималась мною неким растением, что растет и развивается на своем корневище.
Именно там, в корнях проистекает его истинная, невидимая глазу жизнь.
Тому проклюнувшемуся над землей ростку, что так жадно тянется к солнцу, отпущено на жизнь всего лишь эфемерное воспоминание.
Вот так и мы, начав размышлять о нескончаемо-вечном зарождении и умирании жизни и цивилизаций, обязательно придем к мысли о своей абсолютной ничтожности.
К счастью, мне всегда было дано воспринимать то скрытое, что живет и развивается под этой вечной чередой жизни и смерти. Мы видим лишь одно цветение, со временем опадающее.
Корни же всегда остаются.
Карл Густав Юнг "Воспоминания, сновидения, размышления"
По толкованию святых отцов, нищета духовная – это есть смирение. И Бог только смиренным людям даёт благодать. Путь к тому, чтобы достичь смирения, или лучше даже по-другому сказать, чтобы смирение достигло нас, лежит через долготерпение. Если хочешь узнать христианин ли ты или нет, можешь судить по следующему признаку: если твоя жизнь наполнена скорбью, которую тебе надо терпеть, значит ты христианин, значит Господь занимается строительством твоей души. А если ты живёшь беззаботно и весело, значит ты погибаешь, и смысла христианского в твоей жизни нет. Других смыслов может быть много: всякие мечты осуществлять. Стать олимпийским чемпионом или, как Кассиус Клей, чемпионом мира. И вот теперь он умер. А достиг ли он Царствия Небесного? А ведь это самое главное. Да, в каких-то журналах имя останется. А по замыслу Божию имена Его учеников должны остаться и быть записаны на Небесах. И остаться не в памяти, а в продолжении вечной жизни человека.
Протоиерей Дмитрий Смирнов
Я буду говорить им о самом презренном, а самый презренный – это последний человек".
*
Горе! Приближается время, когда человек не сможет более родить ни одной звезды. Горе! Приближается время презреннейшего человека, который не в силах уже презирать самого себя.
Смотрите! Я покажу вам последнего человека.
"Что такое любовь? Что такое созидание? Что такое страсть? Что такое звезда?" – так вопрошает последний человек и недоуменно моргает глазами.
Земля стала маленькой, и на ней копошится последний человек, который все делает таким же ничтожным, как он сам. Его род неистребим, как земляные блохи: последний человек живет дольше всех.
"Счастье найдено нами", – говорят последние люди, бессмысленно моргая.
Они покинули страны, где было холодно, ибо нуждались в тепле. Они еще любят ближнего и жмутся друг к другу – потому только, что им нужно тепло.
Болезнь и недоверчивость считаются у них грехом, ибо ходят они осмотрительно. Только безумец может натыкаться на камни и на людей!
Время от времени – немножко яду: он навевает приятные сны. И побольше яду напоследок, чтобы было приятнее умереть.
Они еще трудятся, ибо труд для них – развлечение. Но они заботятся о том, чтобы развлечение это не утомляло их чрезмерно.
Не будет уже ни бедных, ни богатых: и то, и другое слишком хлопотно. И кто из них захочет повелевать? Кто повиноваться? То и другое слишком хлопотно.
Нет пастыря, есть одно лишь стадо[4]! У всех одинаковые желания, все равны; тот, кто мыслит иначе, добровольно идет в сумасшедший дом.
"Прежде весь мир был безумным", – говорят самые проницательные из них и бессмысленно моргают.
Все они умны, они все знают о том, что было: так что насмешкам их нет конца. Они еще ссорятся, но быстро мирятся – сильные ссоры нарушили бы их покой и пищеварение.
Есть у них и свои маленькие удовольствия: одно – днем, другое – ночью; но более всего они пекутся о здоровье.
"Мы открыли счастье", – говорят последние люди и бессмысленно моргают".
Так закончилась первая речь Заратустры, которую называют также "Предисловие", потому что на этом месте его прервали крики и ликование толпы: "Дай же нам этого последнего человека, – восклицала толпа, – сделай нас последними людьми, о Заратустра! Не нужен нам твой Сверхчеловек!". И все ликовали, прищелкивая языками. Но опечалился Заратустра и так сказал в сердце своем:
"Они не понимают меня: не для этих ушей мои речи.
Слишком долго жил я в горах, слишком часто прислушивался к шуму ручьев и деревьев, оттого и обращаюсь я к ним, словно к пастухам.
Как горы в утренний час, безмятежна и светла душа моя. Они же думают, что я холодный насмешник и тешусь злыми шутками.
Вот смотрят они на меня и смеются, а смеясь, еще и ненавидят меня. Лед в смехе их".
Ницше. Так говорил Заратустра
Проблема этого мира в том, что воспитанные люди полны сомнений, а идиоты полны уверенности.
Мир по большей части безумен. А там, где не безумен, — зол. А где не зол и не безумен, — просто глуп. Никаких шансов. Никакого выбора.
Я не верю, что можно изменить мир к лучшему. Я верю, что можно постараться не сделать его хуже.
Если у тебя получилось обмануть человека, это не значит, что он дурак, — это значит, что тебе доверяли больше, чем ты этого заслуживаешь.
Я слишком хорошо знаю свои недостатки, чтобы требовать взаимной любви.
В двадцать пять гением может быть любой. В пятьдесят для этого уже что-то надо сделать.
Два величайших изобретения человечества — кровать и атомная бомба. Первое позволяет ни в чем не участвовать, второе лишает возможности участия.
Я в прямо-таки пугающем смысле — человек глубины и без этой подземной работы более не в состоянии выносить жизнь.
* * *
Ничто не бесит людей так, как откровенная демонстрация того, что обращаешься с собой со строгостью, до которой они сами в отношении себя не доросли.
Фридрих Ницше
============================================================
Дорогой друг,
с 3 апреля я здесь, на Лаго-Маджоре, деньги пришли ко мне вовремя, еще я порадовался тому, что ты выслал мне не всё, поскольку я и сегодня еще не знаю точно, где проведу лето. О моей старой доброй Зильс-Марии, как ни жаль мне это констатировать, придется забыть, равно как и о Ницце. В обоих этих местах мне не хватает сейчас наипервейшего и существеннейшего условия — одиночества, полного отсутствия помех, изоляции, дистанцированности, без которых я не могу углубляться в свои проблемы (поскольку, говоря между нами, я в прямо-таки пугающем смысле — человек глубины и без этой подземной работы более не в состоянии выносить жизнь). <…> Мне кажется, что я слишком мягок, слишком предупредителен по отношению к людям, и еще: где бы я ни жил, люди немедленно вовлекают меня в свой круг и свои дела до такой степени, что я в конце концов уже и не знаю, как защититься от них. Эти соображения удерживают меня, например, от того, чтобы наконец рискнуть с Мюнхеном, где меня ждет масса радушия и где нет никого, кто бы уважительно относился к наипервейшим и существеннейшим условиям моего существования или старался бы мне их обеспечить. Ничто не бесит людей так, как откровенная демонстрация того, что обращаешься с собой со строгостью, до которой они сами в отношении себя не доросли. <…> Покамест отсутствует вообще всякое понимание меня, и, если расчеты и предчувствия меня не обманывают, до 1901 года в этом отношении едва ли что изменится. Уверен, что меня бы просто сочли сумасшедшим, если бы я озвучил то, что думаю о себе. Оставляя относительно себя полную неопределенность, я проявляю свою «гуманность»: иначе я просто ожесточил бы против себя самых дорогих друзей и никого бы при этом не порадовал.
Тем временем я проделал серьезный объем работы по ревизии и подготовке новой редакции моих старых работ. Если мне скоро придет конец — а я не скрываю, что желание умереть становится все глубже, — все-таки кое-что от меня останется: некий пласт культуры, заменить который до поры будет нечем. <…>
Из письма Францу Овербеку (14 апреля 1887)
О ТРЕХ ПРЕВРАЩЕНИЯХ
Я говорю вам о трех превращениях духа: о том, как дух стал верблюдом, верблюд – львом и, наконец, лев – ребенком.
Много трудного существует для духа, для духа сильного и выносливого, способного к почитанию: всего самого трудного и тяжелого жаждет сила его.
"Что такое тяжесть?" – вопрошает выносливый дух, становится, как верблюд, на колени и хочет, чтобы его хорошенько навьючили.
"Герои, в чем наибольшая тяжесть? – вопрошает выносливый дух. – В том, чтобы я мог взять все это на себя и возрадовался силе своей".
Не означает ли это: унизиться, чтобы причинить боль высокомерию своему? Или заставить блистать свое безумие, чтобы осмеять мудрость свою?
Или это значит: расстаться с нашим делом, когда празднует оно победу? Или подняться на высокую гору, чтобы искусить искусителя?
Или это значит: питаться желудями и травой познания и во имя истины терпеть голод души?
Или это значит: быть больным, и отослать утешителей, и свести дружбу с глухими, которые никогда не слышат, чего хочешь ты?
Или это значит: войти в грязную воду, если это – вода истины, и не гнать от себя холодных лягушек и теплых жаб?
Или это значит: любить тех, кто нас презирает, и протянуть руку призраку, который стремится запугать нас?
Все это, все самое трудное берет на себя выносливый дух: подобно навьюченному тяжелой поклажей верблюду, спешащему в пустыню, торопится в свою пустыню и он.
Но там, в безлюдной пустыне, свершается второе превращение: там львом становится дух, добыть себе свободу желает он и сделаться господином пустыни своей.
Там ищет он своего последнего владыку: врагом хочет он стать ему, последнему господину и Господу своему, до победного конца хочет бороться с великим драконом.
Кто же он, великий дракон, которого дух отныне не хочет признавать господином и владыкой? Имя того дракона – "Ты должен". Но дух льва говорит "Я хочу".
Зверь "Ты должен" лежит на пути его, переливаясь золотой чешуей, и на каждой чешуйке блестит золотом "Ты должен!".
Блеск тысячелетних ценностей на чешуе этой, и так говорит величайший из драконов: "Ценности всех вещей переливаются на мне блеском своим".
"Созданы уже все ценности, и все они – это я. Поистине, не должно больше быть "Я хочу!" – так говорит дракон.
Братья мои, зачем нужен лев в человеческом духе? Почему бы не довольствоваться вьючным животным, покорным и почтительным?
Создавать новые ценности – этого еще не может и лев: но создать свободу для нового творчества может сила его.
Завоевать свободу и поставить священное "Нет" выше долга: вот для чего нужен лев, братья мои.
Завоевать себе право создавать новые ценности – вот чего больше всего боится выносливый и почтительный дух. Поистине, грабежом, достойным хищного зверя, кажется ему все это.
"Ты должен" некогда было для него высшей святыней, и он любил ее; теперь же ему должно увидеть в ней заблуждение и произвол, чтобы смог он отвоевать себе свободу от любви своей: вот для чего нужен лев.
Но скажите мне, братья мои, что может сделать ребенок такого, что не удается и льву? Зачем хищному зверю становиться еще и ребенком?
Дитя – это невинность и забвение, новое начинание и игра, колесо, катящееся само собою, первое движение, священное "Да".
Ибо священное "Да" необходимо для игры созидания, братья мои: своей воли желает теперь человеческий дух, свой мир обретает потерянный для мира.
Я назвал вам три превращения духа: сначала дух стал верблюдом, потом сделался львом, и наконец, лев стал ребенком.
Так говорил Заратустра. В то время он остановился в городе, который назывался "Пестрая Корова".
