Дневник
Что такое любовь?
Мы все думаем, будто знаем, что такое любовь, и умеем любить. На самом деле очень часто мы умеем только лакомиться человеческими отношениями. Мы думаем, что любим человека, потому что у нас к нему ласковое чувство, потому что нам с ним хорошо, но любовь — нечто гораздо большее, более требовательное и порой трагичное.
В любви есть три стороны. Во-первых, человек любящий дает, хочет давать. Но для того, чтобы давать, для того, чтобы давать совершенно, давать, не делая получающему больно, нужно уметь давать. Как часто бывает, что мы даем не по любви, настоящей, самоотверженной, щедрой любви, а потому, что, когда мы даем, в нас нарастает чувство своей значительности, своего величия. Нам кажется, что давать — это один из способов утвердить себя, показать себе самому и другим свою значительность. Но получать от человека на этих условиях — очень больно. Любовь только тогда может давать, когда она забывает о себе.
С другой стороны, в любви надо уметь получать, но получать порой гораздо труднее, чем давать. Мы все знаем, как мучительно бывает получить что-нибудь, испытать благодеяние от человека, которого мы или не любим, или не уважаем, это унизительно, оскорбительно. Мы это видим в детях: когда кто-нибудь ими не любимый, кто-нибудь, в чью любовь они не верят, дает им подарок, им хочется растоптать подарок, потому что он оскорбляет самую глубину их души. И вот для того, чтобы уметь давать и уметь получать, нужно, чтобы любовь дающего была самозабвенной, а получающий любил дающего и верил безусловно в его любовь. Западный подвижник Венсан де Поль, посылая одну из своих монахинь помогать бедным, сказал: «Помни — тебе нужна будет вся любовь, на которую способно твое сердце, для того, чтобы люди могли тебе простить твои благодеяния».
Но даже там, где и давать, и получать — праздник, радость, есть еще одна сторона любви, которую мы забываем. Это — жертвенность. Не в том смысле, в котором мы обычно о ней думаем: например, что человек, который любит другого, готов на него работать, лишать себя чего-нибудь, чтобы тот получил нужное. Нет, та жертвенность, о которой я говорю, более строга, она относится к чему-то более внутреннему. Она заключается в том, что человек готов по любви к другому отойти в сторону. И это очень важно. Ведь порой бывает так между мужем и женой: они друг друга любят сильно, крепко, ласково, радостно, и один из них ревнует мужа или жену — не по отношению к кому-нибудь, который вот тут, теперь может поставить под вопрос их любовь, а по отношению к прошлому. Например, отстраняются друзья или подруги детства, отталкиваются куда-то в глубь воспоминаний переживания прошлого. Тому, кто так безумно, неумно любит, хотелось бы, чтобы жизнь началась только с момента их встречи. А все то, что предшествует этой встрече, все богатство жизни, души, отношений кажется ему опасностью: что-то живет в душе любимого человека помимо него. Такой подход очень опасен: человек не может начать жить с дня, пусть и очень светлого, встречи с любимым, дорогим. Он должен жить с самого начала своей жизни. И любящий должен принять тайну прошлого как тайну и ее уберечь, ее сохранить, должен допустить, что в прошлом были такие отношения любимого человека, такие события жизни, к которым он не будет причастен, иначе как оберегающей, ласковой, почтительной любовью. И здесь начинается область, которую можно назвать областью веры: веры не только в Бога, а взаимной веры одного человека в другого.
Во что верит любовь?
Человек начинает любить другого, потому что вдруг, неожиданно для себя самого, видит в нем что то, чего он раньше никогда не видел. Бывает: молодые люди, девушки принадлежат к какому-то общему кругу, живут бок о бок, работают вместе, принимают участие в общественной жизни. И вдруг тот, кто до сих пор никем не был замечен, делается центром интереса для одного из этого круга; в какой-то момент один человек другого увидел не только глазами, но каким-то проникновением сердца и ума. И этот человек, который был просто одним из многих, вдруг делается единственным. Человек тогда предстает с новой красотой, новой глубиной, новой значительностью. Таков видение может длиться годами, может продолжаться всю жизнь. Но порой, по прошествии какого-то времени, это видение тускнеет. И вот в этот момент вступает вера. Вера вот в каком смысле: вера как уверенность, что то, что было когда-то увидено, а теперь стало невидимым, — достоверно, несомненно. Бывают моменты особенных встреч, глубоких, волнующих, потом мы возвращаемся к обычной жизни, но снова оказавшись лицом к лицу с человеком, мы знаем, что видимое нами — не весь человек, что в нем есть такая глубина, которую мы теперь больше не можем прозреть.
И, более того, нам надо помнить, что единственный способ возродить человека, единственный способ дать человеку возможность раскрыться в полноте — это его любить, любить не за его добродетели или совершенства, не вопреки тому, что он несовершенен, а любить просто потому, что он человек, и потому, что человек так велик и так прекрасен сам по себе. Только глазами любви мы можем видеть человека таким, какой он есть в самой своей глубине, в самой своей сущности, и соответственно к нему относиться. Так относится к нам Бог. Бог нас любит не потому, что мы хороши, Бог к нам милостив не потому, что мы заслуживаем милость или любовь: Он нас просто любит. Если мы способны быть благодарными за то, что нас кто-то — Бог или человек — может полюбить без всякого основания, просто потому, что его сердце через край переливается к нам, мы можем стать другими людьми. И в браке это так важно, так важна эта вера в человека и эта способность помнить, что только любовью можно из него сделать — нет, не из него — можно ему помочь стать всем, чем он только может быть, каким его задумал Бог, можно раскрыть всю его красоту.
Митрополит Антоний (Блум). «Брак — чудо на земле»
Люди обычно не знают, что им делать с настоящим святым. В самом деле, то ли он спятил, то ли возгордился: ведь это гордыня — быть понятным одному только Богу. Да и привычные нормы «совершенства» как будто не для него. Он просто не дотягивает до того, о чём пишут в книгах.
Иногда его дело так плохо, что его не может вытерпеть ни один монастырь. Его изгоняют в мир.
* * *
Люди рады первому, что им предложат, и ходят в чужом костюме всю жизнь.
* * *
Они довольны своей придуманной святостью, совершенством, которое соткало их собственное воображение.
Томас Мертон. Честность
«Лучший» поэт — тот, кто угодил современным ему предрассудкам. Мы строго следим за своими стандартами и тех, кто осмелился заиметь иной слог, просто не будем слушать. Мы не смеем читать их: ведь если об этом узнают, нам несдобровать, нас извергнут.
Легко прослыть святым или гением, приспособившись к нужной группе людей, имея умное и наглое подобострастие, особую смесь честолюбия, упрямства и изворотливости, тонкий слух, позволяющий различать малейшие колебания моды.
Томас Мертон. Честность
... мы носим крест Господень двумя способами: или умерщвляя плоть воздержанием, или считая крайность ближнего своей собственной, по сочувствию. Ибо тот, кто выражает скорбь о чуждой крайности, тот носит крест в душе. Но надобно знать, что есть люди, которые употребляют воздержание плоти не ради Бога, а ради тщеславия. И есть много таких, которые выражают сочувствие к ближнему не по духу, а по плоти, для того, чтобы содействовать ему не в добродетели, но как бы в виновности. Итак, эти люди, хотя и кажутся несущими крест, однако же не следуют за Господом. Поэтому та же Самая Истина справедливо говорит: и кто не несет креста своего и идет за Мною, не может быть Моим учеником. Ибо нести крест и идти вслед за Господом — значит или умерщвлять плоть воздержанием, или проявлять сочувствие к ближнему, по желанию вечной цели. Но кто показывает это ради временной цели, тот хотя и носит крест, но отказывается идти вслед за Господом.
Святитель Григорий Двоеслов. Беседы на Евангелия
Вопрос. Откуда человек дознает, что приял он мудрость от Духа?
Ответ. От самой мудрости, которая в сокровенности его и в чувствах учит его смиренным нравам; и в уме его открывается ему, как приемлется смирение.
Вопрос. Из чего дознает человек, что достиг смирения?
Ответ. Из того, что находит для себя гнусным угождать миру своим общением с ним или словом; и в глазах его ненавистна слава мира сего.
Преподобный Исаак Сирин. Слова подвижнические
Таково начало покаяния: видение красоты, а не безобразия; осознание Божественной славы, а не собственного убожества. «Блаженны плачущие, ибо они утешатся» (Мф. 5,4): покаяние означает не просто оплакивание своих грехов, но утешение (paraklesis), которое возникает от уверенности в Божием прощении. «Великое понимание» и «изменение ума», означающие покаяние, состоят именно в этом: в понимании, что свет во тьме светит и тьма не объяла его (Ин. 1, 5). Другими словами, каяться — значит осознавать, что существует как добро, так и зло, как любовь, так и ненависть; значит утверждать, что добро сильнее, верить в конечную победу любви. Кающийся человек — это тот, кто признает и принимает чудо: Бог имеет власть прощать грехи. И поскольку он принимает это чудо, прошлое для него больше не является невыносимым бременем, ибо он больше не считает прошлое необратимым. Божественное прощение разрывает цепь причин и следствий и развязывает в сердце человека узлы, которые он сам не в состоянии распутать.
Митрополит Каллист (Уэр)
Андрей Тарковский :
"Получилось так, что, по существу, меня воспитывала мать. Отец с ней расстался, когда мне было три года. Он скорее на меня действовал в каком-то биологическом, подсознательном смысле. Хотя я далеко не поклонник Фрейда или даже Юнга… Отец имел на меня какое-то внутреннее влияние, но, конечно, всем я обязан матери. Она помогла мне реализоваться. Из фильма «Зеркало» видно, что мы жили, в общем, очень тяжело. Очень трудно жили. И время трудное было.
Когда мать осталась одна, мне было три года, а сестре полтора. И нас она воспитывала сама. Всегда была с нами. Второй раз она уже не вышла замуж, всю жизнь любила нашего отца. Это была удивительная, святая женщина и совершенно не приспособленная к жизни. И вот на эту беззащитную женщину обрушилось всё.
Вместе с отцом она училась на Брюсовских курсах, но в силу того, что у неё уже был я и она была беременна моей сестрой, она не получила диплома. Мать не сумела найти себя как человек, имеющий образование, хотя я знаю, что она занималась литературой (в мои руки попали черновики её прозы). Она могла бы себя реализовать совершенно иначе, если бы не то несчастье, которое на неё обрушилось.
Не имея никаких средств к существованию, она стала работать корректором в типографии. И работала так до самого конца. Пока не получила возможности выйти на пенсию. И я просто не понимаю, как ей удалось дать нам с сестрой образование. Причём я кончил школу живописи и ваяния в Москве. За это надо было платить деньги. Откуда? Где она их брала? Я кончил музыкальную школу. Она платила учительнице, у которой я учился и до, и во время, и после войны. Я должен был стать музыкантом. Но не захотел им стать. Со стороны можно сказать: ну, конечно, были какие-то средства, раз человек из интеллигентной семьи, это естественно.
Но ничего естественного в этом нет, потому что мы ходили буквально босиком. Летом вообще не носили обуви, у нас её не было. Зимой я носил валенки моей матери. В общем, бедность — это не то слово. Нищета! И если бы не мать…
Я просто всем обязан матери. Она на меня оказала очень сильное влияние. «Влияние» даже не то слово. Весь мир для меня связан с матерью. Я даже не очень хорошо это понимал, пока она была жива. И только когда мать умерла, я вдруг ясно это осознал. Я сделал «Зеркало» ещё при её жизни, но только потом понял, о чём фильм. Хотя он вроде бы задуман был о матери, но мне казалось, что я делаю его о себе… Лишь позже я осознал, что «Зеркало» — не обо мне, а о матери…"
"Чтобы любить по-настоящему человека: мать, женщину, мать своих детей, мужчину — надо быть цельной личностью, то есть Великим человеком. Такой была моя мать, моя бабушка… Такими были жены декабристов. Любовь — это истина. Фальшь и истина несовместимы."
Мы не должны думать, будто Бог запрещает гордость, ибо она оскорбляет Его; что Он требует от нас смирения, чтобы подчеркнуть Свое величие, как если бы Он Сам был болен гордостью. Думаю, Бога меньше всего занимает Его достоинство. Все дело в том, что Он хочет, чтобы мы познали Его. Он хочет дать Себя нам. И если мы действительно, по-настоящему соприкоснемся с Ним, то невольно и с радостью покоримся и почувствуем при этом бесконечное облегчение, отделавшись наконец от надуманной чепухи о нашем достоинстве, которая всю жизнь не дает нам покоя, лишает радости. Он старается сделать нас покорными, чтобы мы могли пережить это облегчение. Он пытается освободить нас от фантастического, уродливого наряда, в который мы рядимся и чванливо расхаживаем как маленькие глупцы. Хотелось бы и мне стать более покорным и смиренным. Если бы я добился этого, то смог бы побольше рассказать вам об облегчении и удобстве, которые приходят к нам, когда мы снимаем с себя пышный маскарадный наряд, когда отделываемся от своего фальшивого «я» с его позами и претензиями: «Ну посмотрите на меня, разве не славный я парень?» Даже приблизиться к такому состоянию на миг — все равно, что выпить холодной воды в пустыне.
Клайв Стейплз Льюис. Просто христианство
"...всё лезет в люди!..."
"...падки, как и всё честное христианство, до скоромного..."
"...полюби нас чёрненькими, а беленькими нас всякий полюбит..."
"...Много в городе дураков, оттого и слухи..."
"...лекарств дорогих мы не употребляем. Человек простой: если умрёт, то и так умрёт; если выздоровеет, то и так выздоровеет..."
"... Время беспутное и сумасшедшее. То и дело, что щупаешь собственную голову, не рехнулся ли сам. Делаются такие вещи, что кружится голова, особенно когда видишь, как законные власти сами стараются себя подорвать и подкапываются под собственный свой фундамент. Разномыслие и несогласие во всей силе..."
" ... гоните, повторяю вам, эту скверную роскошь, эту страшную язву России, причину взяток, несправедливостей и всех мерзостей, какие у нас есть..."
"...Русь, куда же несёшься ты, дай ответ? Не даёт ответа..."
Николай Васильевич Гоголь. "Афоризмы. Изречения. Сентенции." Издательство " ПушкинскийДом".
«Вечное проклятие русской философии - это то, что каждый популярный русский философ - бренд какой-то политической идентичности. Иронически это можно представить себе так.
Чаадаев
Каждый великий русский философ должен немного не любить Россию
Данилевский
Каждый великий русский философ должен немного не любить Европу
Герцен
Каждый великий русский философ должен первую часть жизни немного не любить Россию, а вторую немного не любить Европу.
Вл. Соловьев
Каждый великий русский философ должен быть немного католиком
Страхов
Каждый великий русский философ должен немного не любить Вл. Соловьева
Розанов
Каждый великий русский философ должен немного не любить евреев
Лев Шестов
Каждый великий русский философ должен быть немного евреем
Лосев
Каждый великий русский философ должен, странствуя по мирам, рано или поздно прийти к православию
Андрей Белый
Каждый великий русский философ должен, странствуя по мирам, должен рано или поздно отойти от православия
Флоренский
Каждый великий русский философ должен быть немного математиком
Ильин
Каждый великий русский философ должен немного всматриваться в мировую закулису
Булгаков
Каждый русский философ должен рано или поздно разочароваться в философии
Бердяев
Каждый великий русский философ должен не уметь сводить концы с концами
Зиновьев
Каждый великий русский философ должен ужасаться содеянному».
Борис Межуев
* * *
Геннадий Георгевич Майоров говорил: В России не было ни одного философа.
* * *
Нужно очень четко отдавать себе отчет, что российская консервативная общественная мысль - все эти розановы, бердяевы, соловьевы, мережковские - это, по мировому счету - полный нуль. Ничего от них не осталось, никакого следа в мировом обществоведении они не оставили.
Весь (весьма существенный, надо сказать) вклад россиян в мировую общественную мысль дали левые - в XIX веке великая тройка анархистов: Лев Толстой, Бакунин и Кропоткин, в ХХ - великая тройка большевиков: Ленин, Троцкий, Сталин. И эсер Сорокин (в Америке)
Еще есть Зиновьев (с Коминтерном и философией эпохи) + Бухарин (видимо, незаслуженно) + Ильенков, который и по сей день остается на Западе самым востребованным советским философом после Сталина (на Востоке -нет).
А правая общественная мысль - абсолютно бесплодна, какие-то интеллектуальные импотенты - только пару-другую экономистов-эмигрантов можно назвать вроде Леонтьева, да и те из кадетов и эсеров вышли, то есть, и их в консерваторы никак не запишешь.
Достаточно на совокупные тиражи взглянуть.
Саид Гафуров
* * *
Ахиллес никогда не догонит черепаху - если это понять по-настоящему, откроется величие русской мысли.
Светлана Коппел-Ковтун
Три воли руководят жизнью: Божия, вражья и наша человеческая, и никто не освободит человека от борьбы при выборе, за кем последует он.
Архим. Иоанн Крестьянкин
* * *
Прп. Антоний Великий в письмах к монахам говорит: "Многие монахи и девы не имеют никакого понятия о различиях в волях, действующих в человеке, и не ведают, что в нас действуют три воли: 1-я - Божия, всесовершенная и всеспасительная; 2-я - собственная своя, человеческая, то есть если не пагубная, то и не спасительная; 3-я - бесовская - вполне пагубная».
Крах советского проекта породил фактически крах христианства - это понял уже Иоанн Павел II, и всех мировых религий классического типа. Теперь речь идёт о прямо заявленном крахе патриархального язычества и патриархального общества. И о триумфе язычества тёмно-матриархального. Все приметы этого триумфа налицо.
Сергей Кургинян
Как можно не заговорить с цветами, когда ты один, все ли будет хорошо? - обратился я к цветам
* * *
Да здравствуют собаки!
Да здравствуют тигры, попугаи, тапиры, бегемоты, медведи-гризли, да здравствует птица-секретарь в атласных панталонах и золотых очках!
Да здравствует все, что живет вообще, в траве, в пещерах, среди камней!
Да здравствует мир без меня.
* * *
Будь благословен горький запах! Будь благословен сладкий цвет! Будьте благословенны стебли, желтые венчики, будь благословен мир!
Юрий Олеша
Борис Ямпольский :
Совсем не помню, как я впервые встретился с ним, не вижу, как мы знакомимся, впервые подаем друг другу руки, как мы оглядываем впервые друг друга, смотрим в глаза, просто сразу разговаривает он со мной, как с равным, серьезно, умно, доброжелательно. И это, конечно, после войны, потому что он уже знает меня как автора.
Я не дружил с ним, я никогда и не выпивал с ним, но ежедневно, да, как по заданной программе, ежедневно вечером в те далекие, но и совсем не далекие годы после собраний, после тех долгих удушливых собраний по борьбе с формализмом, с идеализмом, с космополитизмом, с веселовщиной, с достоевщиной я приходил в теплое, уютное и ярко освещенное, с наивными световыми эффектами кафе "Националь", где всегда за угловым столиком, вдали от оркестра сидел Олеша, окруженный разными прилипалами, приживалами его духа, но бывал и один, за чашечкой кофе, и тогда я подсаживался к нему и он тотчас же своим глубоким рокочущим голосом спрашивал: "Ну, что слышно?" - что слышно в том большом, том ужасном и не понятном, в том действующем сейчас мире, где он, как потухший вулкан, как погасшая домна с закозленным металлом, задушенный, с кляпом во рту.
Я хорошо помню тот серый и скучный осенний вечер, когда дождь хлестал по большим витринным окнам "Националя". Мы сидели за тем же угловым столиком, перед ним стояла маленькая чашка кофе, и он рокочущим голосом фантазировал: "Весь мир ликвидирован и от всей цивилизации осталось только одно маленькое королевство в югозападном краю Африки, и там королем - мальчик. Он ходит на руках, вверх ногами и вниз головой и требует того же от всех своих подданных, и подданные, у которых склероз, гипертония, сотрясение мозга, стенокардия, все без возражения ходят вниз головой, получая инфаркты и инсульты и все-таки сумасшедше повторяя в один голос: "О как мудро! Только так и надо ходить!"
Это был день долгого собрания, на котором кого-то распинали, я пришел с этого собрания усталый и опустошенный, и, когда слушал его сказочку, у меня появлялась надежда, что безумие все-таки кончится.
- Я, может, через час умру, мне осталось жить один час. -
И внезапно он переходил на бормотание с самим собой:
-Назначена кошка. Кошка сказала "мяу"! Мудрые слова кошки.
И потом, снова глядя прямо в глаза, серьезно, уверенно:
- Люди планете не нужны, они нужны только для труда и войны. И когда все будет управляться по радио, останутся только двести человек где-то в дальнем юго-западном углу Африки, и там будет дитя диктатор. "Всем ходить сегодня на голове!" И все пойдут на голове. Все двести человек.
И опять переходил на бормотание с самим собой:
- Я император, я император.
Это насчет напечатанной сегодня в газете хроники встречи императора Эфиопии Хайле Селассие.
И вдруг взрывчато по поводу неожиданного переименования города Чкалова снова в Оренбург:
- Но почему? Мы же нация. Скажите нации, в чем дело.
И вслед за этим о своей безотчетной любви к одной даме:
"Я из-за тебя пить стал", - сказал я ей.
"А тебе бы только выпить", - отвечала она. И Юрий Карлович удивленно хохотнул.
Помню, еще Олеша рассказывает весь вечер о матросе Ильченко из давних времен одесской гражданской войны:
- Матрос Ильченко мой друг, кольт в восемь зарядов. Он меня спрашивал: "Юра, кого шлепнуть?"
"Не надо, Ильченко".
"Ты не виляй, скажи, кого шлепнуть? Хочешь, профессора Щербакова шлепну?"
"Не надо, зачем?"
"Ну скажи, кого шлепнуть?"
И сразу же без перехода:
- В литературу идут теперь конокрады, они въезжают в литературу на краденых конях.
"Ты сохранил черновик?" - спрашивает один литератор другого.
"Зачем?" - "А если кто-нибудь скажет, что это не твое?"
* * *
Однажды в Алма-Ате, в эвакуации, в праздничный день, когда всем милиционерам выдали новые нитяные перчатки, Олеша пришел в ответственный закрытый распределитель.
- Девушка, я русский писатель Олеша, нахожусь здесь временно в эмиграции, мне нужно 200 грамм портвейна.
- Вы тут не прикреплены, - сказала девушка.
- Мне не нужны ваши портфели из клеенки, ваши халаты, тетради в косую линейку. Я русский писатель Олеша, мне нужно 200 грамм портвейна.
Кончилось тем, что был вызван постовой милиционер в новых нитяных перчатках и увел Олешу в отделение.
Молоденький дежурный лейтенант стал заполнять протокол.
- Фамилия?
- Достоевский.
- Что вы мне голову морочите?
- Данте.
- Вы Олеша, - сказал лейтенант, разглядывая писательский билет. - Тут же подпись Горького, я же вижу, это не факсимиле. -
- Спиноза, - продолжал Олеша.
- Какой еще Спиноза?
- Достоевский, Данте, Олеша, Спиноза - все они одно, в дальнейшем именуемый "автор", - скандируя, сообщил Олеша.
* * *
Олешу кремировали. Я не знаю, сам он это завещал или это делается по решению и разумению оставшихся в живых, но по этому поводу я расскажу одну историю.
Мы все знали рыжего Давида - старого актера, похожего на замученного жизнью благородного пса. Он начинал когда-то у Мейерхольда, давно уже не играл, но без театра жить не мог и каждый день ходил за кулисы, как на работу, был на всех репетициях, а уж ни одна премьера в Москве не обходилась без него.
Олеша очень любил рыжего Давида за его мудрую бесполезную жизнь, любил сидеть с ним в кафе "Националь" за чашечкой кофе и беседовать.
И вот рыжий Давид умер. Я не был на его похоронах. Автор скетчей Г. рассказывал мне:
- В крематории я вдруг заметил, что Олеша сунул покойнику в руки записку, сначала одну, а потом, в те полчаса, пока шла церемония. у него появилась еще масса вопросов, и он сунул еще одну записку.
На обратном пути, в такси, я спросил: - Юрий Карлович, что это за записки?
Оказывается, первая записка была: "В Нечто: как там?" Вторая записка: "Туда же. Имеют ли право сжигать людей?"
Когда я сказал, что покойнику все равно, сжигают его или нет, Олеша упер в меня свои зенки и спросил: - А откуда вы знаете?
* * *
Вот я вижу, как входит в кафе преуспевающий литературный делец, только что сдавший на вешалку шубу и бобровую шапку, в модном жупане электрик, с ватной грудью, с поднятыми ватой квадратными плечами - подушками, и роскошным голосом спрашивает засыпающего над коньячной рюмочкой, засыпанного перхотью и пеплом Олешу:
- Ну что нового в микромире? Мало пишешь, - говорит он, - я ведь в одну ночь могу прочитать то, что ты написал за всю жизнь.
- А я в одну ночь могу написать то, что ты написал за всю, всю жизнь, - вскинувшись, отвечает Олеша.
Большеголовый, с окаменевшим сильным лицом, выстрадавшим нереализованную мощь, скорбь и усталость, сидел он у большого окна, из которого видна была зубчатая стена Кремля у Александровского сада.
- Оранжад! - произносил он, как бы пробуя это слово на слух, на вкус. - О ранжад! - и пепельная грива бессильно падала на лоб.
Однажды к столику Олеши, за которым собралась компания, подошел человек.
- Я вижу, у вас интересная компания. Я ведь тоже могу кое-что рассказать. Я участвовал в расстреле Николая II. Олеша вскочил:
- Хам, да как вы смели, помазанника божьего!
Борис Ямпольский. Из «Да здравствует мир без меня
