Дневник
Таково начало покаяния: видение красоты, а не безобразия; осознание Божественной славы, а не собственного убожества. «Блаженны плачущие, ибо они утешатся» (Мф. 5,4): покаяние означает не просто оплакивание своих грехов, но утешение (paraklesis), которое возникает от уверенности в Божием прощении. «Великое понимание» и «изменение ума», означающие покаяние, состоят именно в этом: в понимании, что свет во тьме светит и тьма не объяла его (Ин. 1, 5). Другими словами, каяться — значит осознавать, что существует как добро, так и зло, как любовь, так и ненависть; значит утверждать, что добро сильнее, верить в конечную победу любви. Кающийся человек — это тот, кто признает и принимает чудо: Бог имеет власть прощать грехи. И поскольку он принимает это чудо, прошлое для него больше не является невыносимым бременем, ибо он больше не считает прошлое необратимым. Божественное прощение разрывает цепь причин и следствий и развязывает в сердце человека узлы, которые он сам не в состоянии распутать.
Митрополит Каллист (Уэр)
Андрей Тарковский :
"Получилось так, что, по существу, меня воспитывала мать. Отец с ней расстался, когда мне было три года. Он скорее на меня действовал в каком-то биологическом, подсознательном смысле. Хотя я далеко не поклонник Фрейда или даже Юнга… Отец имел на меня какое-то внутреннее влияние, но, конечно, всем я обязан матери. Она помогла мне реализоваться. Из фильма «Зеркало» видно, что мы жили, в общем, очень тяжело. Очень трудно жили. И время трудное было.
Когда мать осталась одна, мне было три года, а сестре полтора. И нас она воспитывала сама. Всегда была с нами. Второй раз она уже не вышла замуж, всю жизнь любила нашего отца. Это была удивительная, святая женщина и совершенно не приспособленная к жизни. И вот на эту беззащитную женщину обрушилось всё.
Вместе с отцом она училась на Брюсовских курсах, но в силу того, что у неё уже был я и она была беременна моей сестрой, она не получила диплома. Мать не сумела найти себя как человек, имеющий образование, хотя я знаю, что она занималась литературой (в мои руки попали черновики её прозы). Она могла бы себя реализовать совершенно иначе, если бы не то несчастье, которое на неё обрушилось.
Не имея никаких средств к существованию, она стала работать корректором в типографии. И работала так до самого конца. Пока не получила возможности выйти на пенсию. И я просто не понимаю, как ей удалось дать нам с сестрой образование. Причём я кончил школу живописи и ваяния в Москве. За это надо было платить деньги. Откуда? Где она их брала? Я кончил музыкальную школу. Она платила учительнице, у которой я учился и до, и во время, и после войны. Я должен был стать музыкантом. Но не захотел им стать. Со стороны можно сказать: ну, конечно, были какие-то средства, раз человек из интеллигентной семьи, это естественно.
Но ничего естественного в этом нет, потому что мы ходили буквально босиком. Летом вообще не носили обуви, у нас её не было. Зимой я носил валенки моей матери. В общем, бедность — это не то слово. Нищета! И если бы не мать…
Я просто всем обязан матери. Она на меня оказала очень сильное влияние. «Влияние» даже не то слово. Весь мир для меня связан с матерью. Я даже не очень хорошо это понимал, пока она была жива. И только когда мать умерла, я вдруг ясно это осознал. Я сделал «Зеркало» ещё при её жизни, но только потом понял, о чём фильм. Хотя он вроде бы задуман был о матери, но мне казалось, что я делаю его о себе… Лишь позже я осознал, что «Зеркало» — не обо мне, а о матери…"
"Чтобы любить по-настоящему человека: мать, женщину, мать своих детей, мужчину — надо быть цельной личностью, то есть Великим человеком. Такой была моя мать, моя бабушка… Такими были жены декабристов. Любовь — это истина. Фальшь и истина несовместимы."
Мы не должны думать, будто Бог запрещает гордость, ибо она оскорбляет Его; что Он требует от нас смирения, чтобы подчеркнуть Свое величие, как если бы Он Сам был болен гордостью. Думаю, Бога меньше всего занимает Его достоинство. Все дело в том, что Он хочет, чтобы мы познали Его. Он хочет дать Себя нам. И если мы действительно, по-настоящему соприкоснемся с Ним, то невольно и с радостью покоримся и почувствуем при этом бесконечное облегчение, отделавшись наконец от надуманной чепухи о нашем достоинстве, которая всю жизнь не дает нам покоя, лишает радости. Он старается сделать нас покорными, чтобы мы могли пережить это облегчение. Он пытается освободить нас от фантастического, уродливого наряда, в который мы рядимся и чванливо расхаживаем как маленькие глупцы. Хотелось бы и мне стать более покорным и смиренным. Если бы я добился этого, то смог бы побольше рассказать вам об облегчении и удобстве, которые приходят к нам, когда мы снимаем с себя пышный маскарадный наряд, когда отделываемся от своего фальшивого «я» с его позами и претензиями: «Ну посмотрите на меня, разве не славный я парень?» Даже приблизиться к такому состоянию на миг — все равно, что выпить холодной воды в пустыне.
Клайв Стейплз Льюис. Просто христианство
"...всё лезет в люди!..."
"...падки, как и всё честное христианство, до скоромного..."
"...полюби нас чёрненькими, а беленькими нас всякий полюбит..."
"...Много в городе дураков, оттого и слухи..."
"...лекарств дорогих мы не употребляем. Человек простой: если умрёт, то и так умрёт; если выздоровеет, то и так выздоровеет..."
"... Время беспутное и сумасшедшее. То и дело, что щупаешь собственную голову, не рехнулся ли сам. Делаются такие вещи, что кружится голова, особенно когда видишь, как законные власти сами стараются себя подорвать и подкапываются под собственный свой фундамент. Разномыслие и несогласие во всей силе..."
" ... гоните, повторяю вам, эту скверную роскошь, эту страшную язву России, причину взяток, несправедливостей и всех мерзостей, какие у нас есть..."
"...Русь, куда же несёшься ты, дай ответ? Не даёт ответа..."
Николай Васильевич Гоголь. "Афоризмы. Изречения. Сентенции." Издательство " ПушкинскийДом".
«Вечное проклятие русской философии - это то, что каждый популярный русский философ - бренд какой-то политической идентичности. Иронически это можно представить себе так.
Чаадаев
Каждый великий русский философ должен немного не любить Россию
Данилевский
Каждый великий русский философ должен немного не любить Европу
Герцен
Каждый великий русский философ должен первую часть жизни немного не любить Россию, а вторую немного не любить Европу.
Вл. Соловьев
Каждый великий русский философ должен быть немного католиком
Страхов
Каждый великий русский философ должен немного не любить Вл. Соловьева
Розанов
Каждый великий русский философ должен немного не любить евреев
Лев Шестов
Каждый великий русский философ должен быть немного евреем
Лосев
Каждый великий русский философ должен, странствуя по мирам, рано или поздно прийти к православию
Андрей Белый
Каждый великий русский философ должен, странствуя по мирам, должен рано или поздно отойти от православия
Флоренский
Каждый великий русский философ должен быть немного математиком
Ильин
Каждый великий русский философ должен немного всматриваться в мировую закулису
Булгаков
Каждый русский философ должен рано или поздно разочароваться в философии
Бердяев
Каждый великий русский философ должен не уметь сводить концы с концами
Зиновьев
Каждый великий русский философ должен ужасаться содеянному».
Борис Межуев
* * *
Геннадий Георгевич Майоров говорил: В России не было ни одного философа.
* * *
Нужно очень четко отдавать себе отчет, что российская консервативная общественная мысль - все эти розановы, бердяевы, соловьевы, мережковские - это, по мировому счету - полный нуль. Ничего от них не осталось, никакого следа в мировом обществоведении они не оставили.
Весь (весьма существенный, надо сказать) вклад россиян в мировую общественную мысль дали левые - в XIX веке великая тройка анархистов: Лев Толстой, Бакунин и Кропоткин, в ХХ - великая тройка большевиков: Ленин, Троцкий, Сталин. И эсер Сорокин (в Америке)
Еще есть Зиновьев (с Коминтерном и философией эпохи) + Бухарин (видимо, незаслуженно) + Ильенков, который и по сей день остается на Западе самым востребованным советским философом после Сталина (на Востоке -нет).
А правая общественная мысль - абсолютно бесплодна, какие-то интеллектуальные импотенты - только пару-другую экономистов-эмигрантов можно назвать вроде Леонтьева, да и те из кадетов и эсеров вышли, то есть, и их в консерваторы никак не запишешь.
Достаточно на совокупные тиражи взглянуть.
Саид Гафуров
* * *
Ахиллес никогда не догонит черепаху - если это понять по-настоящему, откроется величие русской мысли.
Светлана Коппел-Ковтун
Три воли руководят жизнью: Божия, вражья и наша человеческая, и никто не освободит человека от борьбы при выборе, за кем последует он.
Архим. Иоанн Крестьянкин
* * *
Прп. Антоний Великий в письмах к монахам говорит: "Многие монахи и девы не имеют никакого понятия о различиях в волях, действующих в человеке, и не ведают, что в нас действуют три воли: 1-я - Божия, всесовершенная и всеспасительная; 2-я - собственная своя, человеческая, то есть если не пагубная, то и не спасительная; 3-я - бесовская - вполне пагубная».
Крах советского проекта породил фактически крах христианства - это понял уже Иоанн Павел II, и всех мировых религий классического типа. Теперь речь идёт о прямо заявленном крахе патриархального язычества и патриархального общества. И о триумфе язычества тёмно-матриархального. Все приметы этого триумфа налицо.
Сергей Кургинян
Как можно не заговорить с цветами, когда ты один, все ли будет хорошо? - обратился я к цветам
* * *
Да здравствуют собаки!
Да здравствуют тигры, попугаи, тапиры, бегемоты, медведи-гризли, да здравствует птица-секретарь в атласных панталонах и золотых очках!
Да здравствует все, что живет вообще, в траве, в пещерах, среди камней!
Да здравствует мир без меня.
* * *
Будь благословен горький запах! Будь благословен сладкий цвет! Будьте благословенны стебли, желтые венчики, будь благословен мир!
Юрий Олеша
Борис Ямпольский :
Совсем не помню, как я впервые встретился с ним, не вижу, как мы знакомимся, впервые подаем друг другу руки, как мы оглядываем впервые друг друга, смотрим в глаза, просто сразу разговаривает он со мной, как с равным, серьезно, умно, доброжелательно. И это, конечно, после войны, потому что он уже знает меня как автора.
Я не дружил с ним, я никогда и не выпивал с ним, но ежедневно, да, как по заданной программе, ежедневно вечером в те далекие, но и совсем не далекие годы после собраний, после тех долгих удушливых собраний по борьбе с формализмом, с идеализмом, с космополитизмом, с веселовщиной, с достоевщиной я приходил в теплое, уютное и ярко освещенное, с наивными световыми эффектами кафе "Националь", где всегда за угловым столиком, вдали от оркестра сидел Олеша, окруженный разными прилипалами, приживалами его духа, но бывал и один, за чашечкой кофе, и тогда я подсаживался к нему и он тотчас же своим глубоким рокочущим голосом спрашивал: "Ну, что слышно?" - что слышно в том большом, том ужасном и не понятном, в том действующем сейчас мире, где он, как потухший вулкан, как погасшая домна с закозленным металлом, задушенный, с кляпом во рту.
Я хорошо помню тот серый и скучный осенний вечер, когда дождь хлестал по большим витринным окнам "Националя". Мы сидели за тем же угловым столиком, перед ним стояла маленькая чашка кофе, и он рокочущим голосом фантазировал: "Весь мир ликвидирован и от всей цивилизации осталось только одно маленькое королевство в югозападном краю Африки, и там королем - мальчик. Он ходит на руках, вверх ногами и вниз головой и требует того же от всех своих подданных, и подданные, у которых склероз, гипертония, сотрясение мозга, стенокардия, все без возражения ходят вниз головой, получая инфаркты и инсульты и все-таки сумасшедше повторяя в один голос: "О как мудро! Только так и надо ходить!"
Это был день долгого собрания, на котором кого-то распинали, я пришел с этого собрания усталый и опустошенный, и, когда слушал его сказочку, у меня появлялась надежда, что безумие все-таки кончится.
- Я, может, через час умру, мне осталось жить один час. -
И внезапно он переходил на бормотание с самим собой:
-Назначена кошка. Кошка сказала "мяу"! Мудрые слова кошки.
И потом, снова глядя прямо в глаза, серьезно, уверенно:
- Люди планете не нужны, они нужны только для труда и войны. И когда все будет управляться по радио, останутся только двести человек где-то в дальнем юго-западном углу Африки, и там будет дитя диктатор. "Всем ходить сегодня на голове!" И все пойдут на голове. Все двести человек.
И опять переходил на бормотание с самим собой:
- Я император, я император.
Это насчет напечатанной сегодня в газете хроники встречи императора Эфиопии Хайле Селассие.
И вдруг взрывчато по поводу неожиданного переименования города Чкалова снова в Оренбург:
- Но почему? Мы же нация. Скажите нации, в чем дело.
И вслед за этим о своей безотчетной любви к одной даме:
"Я из-за тебя пить стал", - сказал я ей.
"А тебе бы только выпить", - отвечала она. И Юрий Карлович удивленно хохотнул.
Помню, еще Олеша рассказывает весь вечер о матросе Ильченко из давних времен одесской гражданской войны:
- Матрос Ильченко мой друг, кольт в восемь зарядов. Он меня спрашивал: "Юра, кого шлепнуть?"
"Не надо, Ильченко".
"Ты не виляй, скажи, кого шлепнуть? Хочешь, профессора Щербакова шлепну?"
"Не надо, зачем?"
"Ну скажи, кого шлепнуть?"
И сразу же без перехода:
- В литературу идут теперь конокрады, они въезжают в литературу на краденых конях.
"Ты сохранил черновик?" - спрашивает один литератор другого.
"Зачем?" - "А если кто-нибудь скажет, что это не твое?"
* * *
Однажды в Алма-Ате, в эвакуации, в праздничный день, когда всем милиционерам выдали новые нитяные перчатки, Олеша пришел в ответственный закрытый распределитель.
- Девушка, я русский писатель Олеша, нахожусь здесь временно в эмиграции, мне нужно 200 грамм портвейна.
- Вы тут не прикреплены, - сказала девушка.
- Мне не нужны ваши портфели из клеенки, ваши халаты, тетради в косую линейку. Я русский писатель Олеша, мне нужно 200 грамм портвейна.
Кончилось тем, что был вызван постовой милиционер в новых нитяных перчатках и увел Олешу в отделение.
Молоденький дежурный лейтенант стал заполнять протокол.
- Фамилия?
- Достоевский.
- Что вы мне голову морочите?
- Данте.
- Вы Олеша, - сказал лейтенант, разглядывая писательский билет. - Тут же подпись Горького, я же вижу, это не факсимиле. -
- Спиноза, - продолжал Олеша.
- Какой еще Спиноза?
- Достоевский, Данте, Олеша, Спиноза - все они одно, в дальнейшем именуемый "автор", - скандируя, сообщил Олеша.
* * *
Олешу кремировали. Я не знаю, сам он это завещал или это делается по решению и разумению оставшихся в живых, но по этому поводу я расскажу одну историю.
Мы все знали рыжего Давида - старого актера, похожего на замученного жизнью благородного пса. Он начинал когда-то у Мейерхольда, давно уже не играл, но без театра жить не мог и каждый день ходил за кулисы, как на работу, был на всех репетициях, а уж ни одна премьера в Москве не обходилась без него.
Олеша очень любил рыжего Давида за его мудрую бесполезную жизнь, любил сидеть с ним в кафе "Националь" за чашечкой кофе и беседовать.
И вот рыжий Давид умер. Я не был на его похоронах. Автор скетчей Г. рассказывал мне:
- В крематории я вдруг заметил, что Олеша сунул покойнику в руки записку, сначала одну, а потом, в те полчаса, пока шла церемония. у него появилась еще масса вопросов, и он сунул еще одну записку.
На обратном пути, в такси, я спросил: - Юрий Карлович, что это за записки?
Оказывается, первая записка была: "В Нечто: как там?" Вторая записка: "Туда же. Имеют ли право сжигать людей?"
Когда я сказал, что покойнику все равно, сжигают его или нет, Олеша упер в меня свои зенки и спросил: - А откуда вы знаете?
* * *
Вот я вижу, как входит в кафе преуспевающий литературный делец, только что сдавший на вешалку шубу и бобровую шапку, в модном жупане электрик, с ватной грудью, с поднятыми ватой квадратными плечами - подушками, и роскошным голосом спрашивает засыпающего над коньячной рюмочкой, засыпанного перхотью и пеплом Олешу:
- Ну что нового в микромире? Мало пишешь, - говорит он, - я ведь в одну ночь могу прочитать то, что ты написал за всю жизнь.
- А я в одну ночь могу написать то, что ты написал за всю, всю жизнь, - вскинувшись, отвечает Олеша.
Большеголовый, с окаменевшим сильным лицом, выстрадавшим нереализованную мощь, скорбь и усталость, сидел он у большого окна, из которого видна была зубчатая стена Кремля у Александровского сада.
- Оранжад! - произносил он, как бы пробуя это слово на слух, на вкус. - О ранжад! - и пепельная грива бессильно падала на лоб.
Однажды к столику Олеши, за которым собралась компания, подошел человек.
- Я вижу, у вас интересная компания. Я ведь тоже могу кое-что рассказать. Я участвовал в расстреле Николая II. Олеша вскочил:
- Хам, да как вы смели, помазанника божьего!
Борис Ямпольский. Из «Да здравствует мир без меня
«В мире борются две силы – сила христианства и сила безбожного воинствующего коммунизма, а промежуточное пространство между ними все более исчезает… И между этими символами – между крестом и серпом и молотом существует такая же несочетаемость и равная непримиримость».
В середине 1930-х гг. дочь Гаяна Марии уехала в Советский Союз, где через полтора года умерла при странных обстоятельствах. А вскоре грянула новая война и гитлеровская оккупация Франции. Но матушка была спокойна:
- Я не боюсь страданий и люблю смерть.
На вопрос, что будет после смерти, она отвечала:
- Не знаю… Просторно. И там мы узнаем маленькую тайну, что ад уже был.
В 2004 г. монахиня Мария (Скобцова) была причислена к лику святых Константинопольской Церковью. Матушка почитается как преподобномученица и в Архиепископии западноевропейских русских приходов Московского Патриархата.
Я не буду говорить о тех книгах, которые пишутся с целью найти много читателей, - это не сочинения, это произведения авторского ремесла, ни о тех ученых и учебных книгах, которые не входят в область поэзии.
(Где границы между прозой и поэзией, я никогда не пойму; хотя есть вопрос об этом предмете в словесности; но ответа нельзя понять. Поэзия - стихи. Проза - не стихи; или поэзия - все, исключая деловых бумаг и учебных книг.) Все сочинения, чтобы быть хорошими, должны, как говорит Гоголь о своей прощальной повести (она выпелась из души моей), выпеться из души сочинителя. Что же доступного для народа может выпеться из души сочинителей, большей частью стоящих на высшей точке развития, народ не поймет. Ежели даже сочинитель будет стараться сойти на ступень народную, народ не так поймет. Так же как когда мальчик шестнадцати лет читает сцену насильствования героини романа, это не возбуждает в нем чувства негодования, он не ставит себя на место несчастной, но невольно переносится в роль соблазнителя и наслаждается чувством сладострастия, - так и народ поймет совсем другое из того, что вы захотите сказать ему. Разве "Антона Горемыку", "Genevieve" поймет народ? Слова доступны, как выражения мысли, но мысли недоступны. У народа есть своя литература - прекрасная, неподражаемая; но она не подделка, она выпевается из среды самого народа. Нет потребности в высшей литературе и нет ее. Попробуйте стать совершенно на уровень с народом, он станет презирать вас.
Л.Н. Толстой. Дневники
На мой взгляд, в культуре нет кодов. Код – это то, что дается нам помимо нас, это генетика, наборы хромосом. Семиотика творит так называемый «код» заново, мы его пересобираем, у нас нет гарантии того, что и следующее поколение его воспроизведет. Нет готового кода русскости или кода христианства. Невозможно сказать: мы христиане и пребудем ими до скончания века, антихрист придет всюду, но у нас есть некая канавка, и он ее не переступит.
Алексей Козырев
В каждом народе, в каждой традиции, в каждой культуре есть свои представления о человеке. И о счастье, и об идентичности. Конечно подавляющее большинство культур связывают это с семьёй, с народом, с определённой системой этики, нравственности. Например, когда мы говорим, что не может быть человек счастлив в одиночку, когда вокруг него несчастье - это русский подход. А вот англосаксонский подход, наоборот: конкуренция и счастье имеют смысл, когда ты выиграл, а другой проиграл. Не будет этого дифференциала, не будет этого зазора, не будет рядом с тобой нищего, не будет рядом с тобой урода, проигравшего инвалида, над которым ты способен глумиться, видя, что ты не такой, не будет у тебя счастья. Это либеральное англосаксонское понимание блага. Блага как разумного эгоизма. Мы до сих пор не поняли в какой мрак, в какой яд мы вступили в 90-е годы, полагая, что либеральный прогресс, освобождение экономики приведёт просто к улучшению качества жизни. На самом деле это изменение сознания, т.е. нашу душу захватила совершенно другая ценностная система, другое представление о счастье, другое представление о справедливости, о благополучии, другое представление о цели жизни... Нас заменили - произошла замена сознания, замена души.
Александр Дугин
Принц Чарльз говорит: мы должны захватить воображение человечества. Если раньше традиционные войны шли за контроль над территориями, теперь война развёртывается в сфере ума и представляет собой захват сознания. Глобалисты говорят: мы должны захватить воображение, сознание человечества, мы должны его переформатировать. А дальше мы должны его интегрировать вместе с новыми техническими моделями. То есть освобождение от всех форм коллективной идентичности должно завершиться освобождением человечества от человеческой идентичности.
Александр Дугин
