Дневник
Один священник тем, кто не ходил по воскресеньям в церковь, рассказал следующую историю.
— Встретился богатому человеку на пути нищий. Бедняк рассказал ему о своих несчастьях. Тот сжалился над ним и от семи монет, которые у него были, дал две. После того, как нищий рассказал и о других своих бедах, получил еще две монеты. Подойдя к источнику, они решили подкрепиться. Богач поделился со спутником своей едой и, услышав следующую историю из его жизни, отдал еще две монеты. Так он был милосерден! Получивший же шесть монет вместо признательности, внезапно выхватив из-под одежды нож, потребовал седьмую монету. Черная неблагодарность! Чего же он достоин? — закончил свой рассказ священник.
— Смерти! — закричали его слушатели.
— И вы заслуживаете такого строгого наказания, — сказал он им. — Вы и есть тот самый неблагодарный нищий.
Бог дал вам шесть дней и только один отделил для Себя. А вы и этот день похитили у Него.
Те, кто уверяют себя и окружающих в том, что писать молитвы могут только люди с безупречной жизнью и репутацией, видимо, забывают, что при жизни далеко не у всех святых всегда была хорошая репутация в народе и среди коллег. Ко многим признание пришло либо поздно, либо вообще после смерти.
Вспомните, хотя бы, что говорил о св. Иоанне Златоусте уважаемый епископ Александрии Феофил и целый собор епископов в 403 году. Златоуста тогда отлучили от Церкви, помните?
Св. Иоанна Дамаскина четырежды подвергали анафеме. Да, несправедливо, но это было.
А помните, кто был создатель евангельских стихир на недельных утренях, созданных на основе перефразирования утренних евангельских чтений; стихир на Лазареву субботу, стихиры: «Приидите, людие, Триипостасному Божеству поклонимся…», без которой мы не мыслим праздник Троицы? Правильно. Император Лев Мудрый, сделавший патриархом своего 18-летнего брата, четырежды женившийся, отлученный за это от Церкви. Вообще весьма своеобразная личность. Но поём до сих пор.
И наверняка были люди, которые презрительно цедили: «да как у этих грешников рука поднимается что-то писать? Вот и Церковь их отвергла. Молчали бы лучше и повторяли древние тексты, написанные святыми!»
Но имена и молитвы этих людей давно забыли, а двух Иоаннов и многих других гимнотворцев мы помним, и молитвы их читаем до сих пор. Хоть и не всех прославили во святых.
Так что нет смысла ждать, пока тех, кто готов трудиться, толпа убьет морально и физически, а потом канонизирует. Если труды праведные — они останутся в употреблении Церкви и будут ходатаями за наши грехи.
Игумен Силуан Туманов
Вот как раз Юрий Кузнецов — такой главный мачо и, рискну сказать, главный сексист в русской литературе, он сказал, что поэзия женская бывает трех видов: рукоделие — Ахматова, истерия — Цветаева и безликость — все остальные. Значит, это сказано грубо и, в общем, неверно. Есть еще несколько вариантов. Есть, например, Белла Ахмадулина, которая в 1962 году, 25-ти лет отроду, выпустила свою первую книгу и тут же стала довольно известной, но Ахматова эти стихи не полюбила, да грех сказать, в общем, и я не фанат их, простите, что ставлю себя с Ахматовой в один ряд. Меня в них несколько напрягает кокетство, манерность, хотя ранняя Ахмадулина была очень проста и наивна, и в чем-то трогательна.
А есть тип Ольги Берггольц — это такая суровая нить, поэзия чрезвычайно непосредственная, корявая иногда нарочито, с довольно небрежными рифмами, с очень страшными реалиями, и любовь там всегда страшная, кровавая. Поэзия — не зря же, собственно, Слуцкий посвятил Берггольц стихи, где говорит о бабах — поэзия не женская, поэзия русской бабы, прожившей страшную жизнь. При этом, конечно, и утонченная, и культурная, но, ничего не сделаешь, суровая.
А вот Тушнова — это, мне кажется, единственный случай в русской литературе и, во всяком случае, в советской, когда женская поэзия лишена эмоционального перехлеста. Близка Тушнова, пожалуй, только к Марии Петровых, но Мария Петровых, если угодно, она слишком сдержанна и жизнь она прожила такую потаенную. Она, конечно, не позволяет себе той силы чувства, которая у Тушновой есть. Это сила чувства, но это не истерика — это поэзия человека, который как-то раз и навсегда осознал свою избыточность, свою ненужность в мире, свою принципиальную в него невписанность.
Лирическая тема Тушновой — это невостребованное счастье, невостребованный дар. Вот есть женщина. Она, вероятно, была, уже что там говорить, самой красивой женщиной русской литературы, если не считать Алю Эфрон — мой личный идеал красоты, но Аля стихов почти не писала, только иногда переводила. Тушнова действительно красавица, и фотографии ее производят не меньшее впечатление, чем стихи. Она прожила, в общем, довольно ровную для XX века жизнь, выросла в очень интеллигентной казанской семье, была дочерью знаменитого врача, который потом переехал в Ленинград, а оттуда — в Москву. Под влиянием отца, по его настоянию она получила сначала медицинское образование, благодаря этому всю войну проработала в госпиталях, а потом поступила по совету Веры Инбер в Литинститут, который не успела окончить из-за войны.
Дмитрий Быков
=======================================
Свидетельствует поэт(эсса) (но в 1999 году закончила Литинститут «в прозе») Марина Владимировна Гах (на 17.11.2006 г. — старший научный сотрудник Института мировой литературы им. А. М. Горького), представленная в журнале «Наш современник» (№ 11 за 2004 г., статья «Год спустя» * из новой рубрики «Мир Юрия Кузнецова») как «ученица Ю. Кузнецова, записывавшая его рассуждения на поэтических семинарах»: «Для женщины в поэзии три пути: 1-й — истерия (Цветаева); 2-й — рукоделие (Ахматова); 3-й — подражание».
Ранее, в 2002 году об этом же пишет бывший поэт Е. А. Евтушенко в «Российской газете» (№ 93 (2961) от 28.05.2002 г., статья «Письмо от Зины»): «С моей точки зрения, один из наших лучших поэтов — Юрий Кузнецов. У него есть стихи, которые я абсолютно не принимаю, особенно когда он говорит о женщинах-поэтах: мол, есть три типа поэзии — рукоделие типа Ахматовой, истерия типа Цветаевой, всё остальное — безликий тип».
*
«Третий тип» называют то «безликим», то «подражанием» (не исключено, и ещё как-то).
Да и трактовка «подражания» тоже разная. Например, поэт Геннадий Красников в статье «„Прекрасное не может быть не вечным...“» («Литературная Россия», № 14 от 08.04.2005 г., к сожалению, на сайте «ЛГ» статья приведена не полностью; в названии статьи использована строчка из стихотворения «Весна» поэт(эссы) Елена Сойни) расшифровывает подражание как «общий безликий путь», а другие «знатоки Ю. Кузнецова» помнят/понимают подражание как некое подражание конкретно мужской поэзии — примечательны в этом плане «воспоминания» дрянной (чего только стоит такое сравнение: «Когда меня ты раздеваешь // Как ветер, зябкими руками») — даром что в 1999 г. окончила ВЛК — поэтичёнки Валентины Анательевны Бондаренко (которая, с точки зрения «тоже поэта», хи-хи, «продолжает ряд профессионалов, и демонстрирует читателю точное знание норм построения лирического стихотворения»): «Как говорил наш руководитель поэтического семинара Ю. П. Кузнецов, „в женской поэзии есть три пути. Первый — истерия, яркий представитель — Цветаева. Второй — рукоделие, Ахмадулина. Третий — подражание мужчинам, Ахматова“. Классификация забавная, но поэтесс она обычно приводила в неописуемую ярость. Куда ни сунься — всюду или Ахматова, или Цветаева, или Ахмадулина...» (в обсуждении 10.02.2005 г. своего «стихотворения» «Что ж, — тряхну золотистыми прядями…»).
Да, а вот С. В. Брель (brel_brel) 05.10.2004 г. на «Поэзия.ru» утверждает, что и «поэт Ходасевич (1886—1939 гг.) считал стихи поэта Цветаевой женской истерикой». В частной переписке для разъяснения этого вопроса Сергей Валентинович рекомендовалi обратиться к книге «цветаевоведа», филолога и эмигрантки Виктории Александровны Швейцер «Марина Цветаева» (2002 г, 2007 г.). В этой же книге, со слов С. В., на странице 348 издания 2002 г. приводятся слова Ходасевича о Маяковском и его «лошадиной поступи» в русской поэзии.
Пишет Старший Брат Краткости (ЖЖ)
Помогающие психологи, работающие в методах обеспечивающих встречу клиента с подсознанием, регулярно видят, что человек видит и знает об окружающих его людях примерно все, но большая часть этой информации оказывается заблокирована сознанием, выучившим определенные линии интерпретаций поведения окружающих, где как раз и срабатывает то, что называют триггером: простой переключатель "если так - то непременно вот это". И человек начинает плутать и путаться в отношениях, в представлениях о людях, придумывать себе каменные стены там, где есть прямые проходы, и долбиться в стену, потому что "там должен же быть проход", навешивать на себя ожидания окружающих, которым до него нет дела и т.д. Интересно, что человека, сознание которого не блокирует большую часть предоставляемой окружающими информации, окружающие считают либо святым, либо социопатом.
Татьяна Касаткина
"Любое событие лучше видится издалека, нежели с близкого расстояния. Во Франции перед началом Революции ни у кого не было ни малейшей мысли о том, что ей надлежит свершить. Среди множества наказов я нахожу лишь два, в которых заметен некоторый страх перед народом. Больше всего опасаются, что королевская власть, двор, как еще говорят, сохранит свое возвышенное положение. Слабость и недолговечность Генеральных Штатов вызывают беспокойство. Люди боятся насилия. Особенно подвержено этому страху дворянство. "Швейцарские войска, - говорят многие наказы, - дадут клятву никогда не поднимать оружия против граждан, даже в случае восстания или бунта". Только бы Генеральные Штаты получили свободу все препятствия разом будут преодолены; предстоящая реформа огромна, но осуществить се будет легко.
Между тем Революция идет своим путем. По мере того, как появляется голова чудовища и открывается его невообразимая жуткая физиономия; по мере того, как разрушаются политические институты и вслед за ними институты гражданские, а вслед за изменением законов меняются и нравы, и обычаи, и даже язык; по мере того, как, разрушив правительственную машину, революция расшатывает основы общества и, кажется, принимается уже и за Бога; по мере того, как революция выплескивается за пределы Франции, неся в себе невиданные ранее приемы, новую тактику, ( стр.11) убийственные максимы, вооруженные мнения, как говорил Питт, неслыханную мощь, сметающую границы империй; по мере того, как она срывает короны, попирая народы и - странное дело! - располагая их в свою пользу, - по мере того, как становятся очевидными все эти вещи, точка зрения на революцию меняется. То, что первоначально казалось европейским государям и политическим деятелям обычным случаем в жизни народов, осознается теперь как новый факт, столь отличный от всего, что происходило ранее в мире, и в то же время такой универсальный, такой чудовищный, такой непостижимый, что от соприкосновения с ним разум человеческий совершенно теряется. Одни считают, что невиданная сила, которую, кажется, ничто не питает и ничто не ослабляет, которую никто не способен остановить и которая сама не в состоянии остановиться, . приведет общество к полному краху. Многие рассматривают революцию как осязаемое проявление дьявола на земле. "Французская революция обладает сатанинским характером", - говорил де Местр уже в 1797 г. Другие, напротив, обнаруживают в ней благодетельный промысел Божий, направленный на обновление лица Франции и всего мира и на создание своего рода нового человечества. У многих писателей того времени мы находим нечто сходное с религиозным ужасом, испытываемым Сальвианом при виде варваров. Продолжая свою мысль, Берк восклицал: "Лишенная своего старого правительства или, вернее, всякого правительства, Франция, казалось бы, должна была стать скорее предметом хулы и жалости, чем быть бичом, устрашающим весь род человеческий. Но из могилы убиенной монархии вышло бесформенное огромное существо, куда страшнее тех, что когда-либо угнетали воображение людей. Это отвратительное и странное существо прямо продвигается к своей цели, не испытывая ни страха перед опасностью. ни угрызений совести; с презрением отвергая накопленный опыт и общепринятые средства, оно наводит ужас на людей, неспособных даже понять, каким образом оно существует".
Алексис де Токвиль
— Помню, лет пять тому назад мне пришлось с писателями Буниным и Федоровым приехать на один день на Иматру. Назад мы возвращались поздно ночью. Около одиннадцати часов поезд остановился на станции Антреа, и мы вышли закусить.
Длинный стол был уставлен горячими кушаньями и холодными закусками. Тут была свежая лососина, жареная форель, холодный ростбиф, какая-то дичь, маленькие, очень вкусные биточки и тому подобное. Все это было необычайно чисто, аппетитно и нарядно. И тут же по краям стола возвышались горками маленькие тарелки, лежали грудами ножи и вилки и стояли корзиночки с хлебом.
Каждый подходил, выбирал, что ему нравилось, закусывал, сколько ему хотелось, затем подходил к буфету и по собственной доброй воле платил за ужин ровно одну марку (тридцать семь копеек). Никакого надзора, никакого недоверия.
Наши русские сердца, так глубоко привыкшие к паспорту, участку, принудительному попечению старшего дворника, ко всеобщему мошенничеству и подозрительности, были совершенно подавлены этой широкой взаимной верой.
Но когда мы возвратились в вагон, то нас ждала прелестная картина в истинно русском жанре. Дело в том, что с нами ехали два подрядчика по каменным работам.
Всем известен этот тип кулака из Мещовского уезда Калужской губернии: широкая, лоснящаяся, скуластая красная морда, рыжие волосы, вьющиеся из-под картуза, реденькая бороденка, плутоватый взгляд, набожность на пятиалтынный, горячий патриотизм и презрение ко всему нерусскому — словом, хорошо знакомое истинно русское лицо. Надо было послушать, как они издевались над бедными финнами.
— Вот дурачье так дурачье. Ведь этакие болваны, черт их знает! Да ведь я, ежели подсчитать, на три рубля на семь гривен съел у них, у подлецов… Эх, сволочь! Мало их бьют, сукиных сынов! Одно слово — чухонцы.
А другой подхватил, давясь от смеха:
— А я… нарочно стакан кокнул, а потом взял в рыбину и плюнул.
— Так их и надо, сволочей! Распустили анафем! Их надо во как держать!
А. Куприн, 1908 г.
И соблазнялись о Нем. Иисус же сказал им: не бывает пророк без чести, разве только в отечестве своем и в доме своем. И не совершил там многих чудес по неверию их (Мф. 13:57-58).
Посмотри на Христа: Он не укоряет их, но кротко говорит: «не бывает пророка без чести» и далее. Мы, люди, имеем обыкновение всегда пренебрегать близкими, чужое же любим. «В доме своем» присовокупил потому, что и братья его, которые были из одного дома, завидовали Ему. Господь не сотворил здесь много чудес по неверию их, щадя их самих, чтобы, оставаясь и после чудес неверными, не подверглись тем большему наказанию. Поэтому многих чудес не сотворил, а только немного, чтобы не могли сказать: если бы вообще сделал что-либо, мы уверовали бы. Ты же понимай это и таким образом, что Иисус и до настоящего дня бесчестится в Своем отечестве, то есть у иудеев, мы же, чужие, чтим Его.
Блж. Феофилакт Болгарский. Толкование на Евангелие от Матфея.
Сидим в кафе, ждем заказ. Официанты двигаются как в замедленном видео. До очередного зума полчаса. До утра нужно дописать очередной текст. До выходных далеко. Смотрю на свое отражение в окне – до слез. Все бестолково, напрасно, бессмысленно.
-- Человек обязан быть счастлив. Если он несчастлив, то он виноват. И обязан до тех пор похлопотать над собой, пока не устранит этого неудобства или недоразумения – читает из своего телефона Дана.
-- Вконтакте? – спрашиваю.
-- Мам, это Толстой, -- отвечает, надув губы.
Господи, спасибо! – думаю я, глядя на свою маленькую девочку, и официант приносит нам ужин.
Диана Светличная
"Пока Барышников еще был в Нью-Йорке, Владимир попросил его договориться о свидании с Иосифом Бродским. Миша не очень охотно, но исполнил просьбу. Условились встретиться с поэтом.
Марина лишь краем уха где-то слышала эту фамилию, а со стихами Бродского и вовсе не была знакома.
Владимир рассказал ей печальную историю Бродского, приключившуюся с ним в начале 60-х Марина не поверила:
— Как это, поэта посадили за тунеядство?
— Да, — грустно улыбнулся Владимир. — Вот почему Любимов и не советует мне бросать театр, говорит: хоть не посадят, как Бродского...
— А ты что... в самом деле решил?..
— Нет! Пока нет...
При встрече Бродский сразу поставил Высоцкого в тупик «А я о вас знаю. Первый раз услышал фамилию «Высоцкий» из уст Анны Андреевны Ахматовой. Она вас даже цитировала — «Я был душой дурного общества.». Это ведь ваши стихи?..
Посидев недолго в кафе, они отправились к Бродскому, в его малюсенькую квартирку, битком забитую книгами, — настоящую берлогу. Поэт приготовил для гостей какие-то восточные угощения. Потом предложил почитать стихи. Высоцкий читал, чуть слышно отбивая ритм ладонью по столу Бродский слушал внимательно, сдержанно одобрил некоторые рифмы и образы.
Он намеренно не расточал комплименты, потому что сам страдальчески воспринимал любую, даже самую искреннюю, похвалу. Поэт, настоящий поэт сам чувствует удачную строку, и не должен читать стихи в жадном ожидании аплодисментов и лести.
Лишь много позже Бродский скажет о своем московском собрате; «Я думаю, что это был невероятно талантливый человек, невероятно одаренный, — совершенно замечательный стихотворец. Составные рифмы его абсолютно феноменальны. В нем было абсолютное чутье языковое...»
С тем поэтических они неожиданно перешли на воспоминания о коммунальном детстве, о юношеских годах, обнаруживая одинаковость впечатлений.
— В Питере у нас была большая комната, и моя часть от родительской отделялась перегородкой, — рассказывал Иосиф. — Чтобы попасть к нам из коридора, надо было пройти... через шкаф я снял с него заднюю стенку, и получилось что-то вроде деревянных ворот. Родители все принимали как данность: систему, собственное бессилие, нищету, своего непутевого сына... Когда меня арестовали в первый раз, я был сильно напуган. Ведь берут обыкновенно довольно рано, когда ты только из кровати, тепленький и у вас слабый защитный рефлекс... Приводят в камеру. В первый раз мне, между прочим, очень там понравилось. Потому что это была одиночка...
Высоцкий почти не говорил о своем актерстве. Но не удержался, вспомнил, что один из его киногероев носил фамилию Бродский.
— Да? — удивился поэт. — И что это за фильм? Об одесских подпольщиках-революционерах? Любопытно-
Потом Бродский прочел им собственное стихотворение, написанное по-английски, а на прощание подарил маленькую книжечку русских стихов с названием «В Англии» издательства «Ардис» — «Лучшему поэту России, как внутри ее, так и извне».
Еще одну он надписал для своего старого знакомого актера Миши Козакова: «Передайте ему, пожалуйста, когда будете в Москве», другую — для Василия Аксенова
«Он прилетел из Нью-Йорка в Париж и буквально ворвался ко мне, — вспоминал Шемякин. — И такой радостный!
— Мишка! Ты знаешь, я в Нью-Йорке встречался с Бродским! И Бродский подарил мне книгу и написал: «Большому поэту — Владимиру Высоцкому». Ты представляешь, Бродский считает меня поэтом!..
Это было для Володи — как будто он сдал сложнейший экзамен и получил высший балл! Несколько дней он ходил окрыленный...»"
(из книги Ю.Сушко)
На фото - Владимир Высоцкий и Иосиф Бродский в квартире Михаила Барышникова. Нью- Йорк, август 1977 год. Фото Леонида Лубяницкого.
Автор публикации: Леонид Санкин
Удивительные времена наступают. Человек обесценивает и отказывается от того, что сделало его человеком. Он теряет осмысленную речь, логос. Все шумы в СМИ, в социальных сетях, в "политических" пространствах, теперь можно легко заменить на мычание, крики и прочие звуковые сигналы. Да, совершается великий переход с пропозиционального языка на сигнальный. Сигналы выражают узкий набор "уведомлений": гнев, возмущение, негодование, ненависть, одобрение, подчинение, доминирование. Желание унизить, желание подчиниться.
Время полной потери осмысленной речи не за горами. Прекрасное наступит время. Полное слияние с природой, великий путь вниз. Его прекрасно описал когда-то поэт (фрагмент стихотворения прилагается в первом комментарии). Что остается? Волшебная и целительная сила медитации. Сила безмолвия. Тишина...
Андрей Баумейстер
