Дневник
"Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, что на земле внизу, и что в воде ниже земли. Не поклоняйся им и не служи им; ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвёртого рода, ненавидящих Меня, и творящий милость до тысячи родов любящим Меня и соблюдающим заповеди Мои".
Набоков в стихотворении "Слава":
"Не доверясь соблазнам дороги большой
или снам, освященным веками,
остаюсь я безбожником с вольной душой
в этом мире, кишащем богами".
Не о том ли и Симона Вейль в Тетрадях :
"Мы хотим блага ("хотеть" и "хотеть блага" есть одно и то же), но его в этом мире не существует. А искать его вне этого мира нам не под силу. Но если оно само придет овладеть нами, мы позволим ему это лишь при условии, что тщетно искали его сами здесь, на земле. Если же мы обманем себя, поверив, что обрели его в этом мире, то не отдадим себя Тому, Кто придет за нами из-за пределов этого мира. Самое ужасное, что то ложное благо, в которое мы по собственному нерадению уговариваем себя поверить, можно запросто именовать Богом. Бог страдает оттого, что мы присваиваем Его имя чему угодно".
Сергей Круглов
Азы логики и гносеологии. Когда-то в СССР. Урок физики
Вот скажи мне, Ваня, когда родился Тютчев?
— Ну.. эээ
— Правильно, Ваня, 1803 год. А когда умер? Тишина в классе. Отвечать будет мальчик в окулярах!
— Если честно, понятия не имею
— А зря, а зря... А между тем 1873 год. А теперь скажите мне, ребятишки (это в 10-м классе), вот Тютчев прожил всего 70 лет, а самая обычная японка живёт почти сто! Вот что это значит?
— Ну... В Японии сейчас условия жизни лучше, чем в те годы
— Да ни хрена ж подобного оно не значит! Оно значит лишь, что Тютчев — не японка!
Да! Прекрасно. Правда, тут возникает ещё один ракурс смотрения. Можно ведь тщеславясь это признавать - только для того, чтобы быть рядом с великим и тереться о его «золотые» бока. Так что вопрос о том, что значит видеть кого-то умнее не вполне раскрыт.
Сергей ШМИДТ:
"Я уже сто раз писал и тысячу раз говорил, что секрет «правильного» существования довольно прост – стараться побольше общаться с теми, кто умнее и талантливее тебя. И стараться никогда не портить отношения с теми, кто умнее и талантливее тебя. Это не всегда получается, но идти на разрыв отношений с теми, кто умнее и талантливее, следует только в самом крайнем случае.
Вот собственно и все. Весь секрет. Все эти умные и талантливые вокруг будут развивать тебя, и ты будешь становиться умнее (талант – дело врожденное, за него молчу), совершенно не напрягаясь. И жить будет всегда интересно.
Так вот добавлю к сказанному.
Выяснил тут, что некоторые боятся такой модели существования, поскольку боятся, что впадут в заниженную самооценку и самоуничижение – еще бы, ведь кого-то надо признавать умнее и талантливее себя. Вот это полная фигня.
Человек, признающий, что кто-то умнее его – не может быть дураком в принципе. Если вы кого-то признали более умным и талантливым, чем вы – можете быть уверены в себе, можете радоваться и нарциссировать в полный рост. Это вернейшее свидетельство того, что вы умны (за талант опять же ничего не скажу по причине, которую обозначил выше).
Ум это способность видеть потолок, а не пол. Способность осязать то, что выше, а не то, что ниже. Если вы чувствуете, что кто-то глупее вас, это ничего не значит. Да, большинство людей именно это и принимают за свидетельство собственного ума – факты того, что кто-то глупее их.
Но на самом деле все не так. Только если вы чувствуете и понимаете, что кто-то умнее вас, вот это да. То самое. Это действительно свидетельство (чуть ли не единственное) того, что вы умны".
Не умею я жить. Не умею я жить.
Все №№ жизни, как №№ сапог на ногу, все для меня неподходящи. Я — недомерок. «Недомерочных» размеров жизни, особенно при «стандартизации» ее, в продаже нет. А сам я бессилен соткать на себя недомерочную одежду, сшить недомерочные сапоги на свои ноги — и ношу что попало: все не по плечу, не по ноге: то велико, то жмет. Моя биография — глупая. История последовательных глупостей. Недомерок.
Меня любили недомерочные люди, но большие, не мне чета, наделенные силою быть недомерками: Василий Васильевич, Перцов, Нестеров. Эти — особенно последний — сами сшили на себя и одежду и обувь, и не пытаясь найти ее в продаже.
Сил ли у меня не было, или времени слишком мало, но я одежды и обуви себе не сшил, а ничья готовая мне не впору...
Мерочные люди — и большие и малые, и больше меня, и меньше меня — мне были близки до той поры, пока считали меня, а я считал их, что мы — одной мерки; как только оказывалось, что я — недомерок, наша близость исчезала, и выходило, что Я изменял и многому и многим, Я покидал в час битвы знамена.
Но я не изменял, я не покидал... Я просто оказывался недомерком. Сколько боли причинил я людям моей' недомерочностью!
И сколько раз я сам хотел заплакать оттого, что я недомерок.
Нет. Пусть так. Это — тоже дар.
С.Н. Дурылин "В своем углу"
Путь нашего мира — не радиусы, по которым, рано или поздно, доберешься до центра. Что ни час, нас поджидает развилка, и приходится делать выбор.
Даже на биологическом уровне жизнь подобна дереву, а не реке. Она движется не к единству, а от единства, живые существа тем более разнятся, чем они совершеннее. Созревая, каждое благо всё сильнее отличается не только от зла, но и от другого блага.
Клайв Стейплз Льюис
О традиционности и профанности наук
В действительности не существует полностью «профанической сферы», которую можно было бы с полным основанием противопоставить «сфере сакральной»; существуют лишь: «позиция профана», «точка зрения профана», «метод профана», которые совпадают, в сущности, с простым невежеством и отсутствием каких бы то ни было знаний. Чтобы убедиться в этом, достаточно обратить внимание на следующий факт: космогония, одна из самых сакральных наук, включенная в большинство Священных Писаний, в том числе и в Библию, в современном мире становится областью, где «профаны» одну за одной выдвигают самые фантастические гипотезы. Сфера исследования в обоих случаях — одна и та же, метод же совершенно иной. Именно по этой причине «наука для профанов» может быть вполне правомерно «знанием невежд», знанием самого низкого уровня, ограниченным самым низким уровнем реальности при полном неведении относительно того, что лежит за пределами этого уровня. У этой науки нет никакой высшей цели и никакого высшего принципа, которые были бы достаточным основанием для того, чтобы отвести ей пусть самое скромное, но занимаемое по праву место в общей иерархии истинного знания. Замкнутая в относительной и узкой области, в которой она стремится объявить себя независимой и поэтому обрывает все связи с трансцендентной истиной и высшим знанием, эта наука обладает лишь разного рода иллюзорными представлениями, которые никуда не ведут и ни на чем не основаны.
Рене Генон. "Наука сакральная и наука для профанов"
Сегодня во время работы с клиентом выяснилась очень интересная вещь. Повышенная тревожность и трудности (вплоть до отвращения, почти физической тошноты) в общении с человеком могут быть следствием несовпадения того образа, который выстроило наше сознание, с тем, который зафиксировало наше подсознание. Причем это не значит, что сознание создало условно хороший образ, а подсознание схватило отрицательные черты или отрицательное к себе отношение - и нас так предупреждает. Может быть даже совсем наоборот. Фиксируется тревожностью и психосоматикой сама разница двух картин.
Татьяна Касаткина
Один человек купил за сто долларов осла у старого крестьянина. Тот должен был привести ему осла на следующий день. Утром крестьянин пришел, как договаривались, но без осла.
— Сожалею, но осел ночью сдох.
— Ну, тогда верните мои $100.
— Не могу, я уже их потратил.
— Хорошо, тогда просто отдайте мне моего дохлого осла.
— Но что вы будете с ним делать? — спросил старик.
— Я разыграю его в лотерею.
— Но вы не можете разыграть в лотерею ДОХЛОГО осла!!!
— Могу, поверьте. Я просто никому не скажу, что он дохлый.
Месяцем позже крестьянин опять встретил этого человека:
— Что случилось с тем дохлым ослом?
— Я разыграл его, как и говорил. Продал пятьсот лотерейных билетов по два доллара за штуку и в результате получил $898 прибыли.
— И, что, никто не протестовал???
— Только один парень. Тот, который выиграл осла. Он очень рассердился... ну, так я просто вернул ему его два доллара.
Что это значит - быть человеком? Что такое человек?
С тех времен, как древний философ определил человека как двуногое животное без перьев, а другой, говорят, указал на неточность этого постулата самым простым способом -- принес ему ощипанного петуха, лучшие умы наперебой изощрялись в определениях. Порой кажется -- в издевательстве над себе подобными.
Все мы по пояс люди -- гласит русская пословица (т.е. наполовину, а там скоты, -- поясняет Даль).
Либо животное, либо божество -- говорит один из величайших философов. (Аристотель.)
Живое существо, способное приобретать знания. (Он же.)
Животное, использующее орудия. (Томас Карлейль.)
Единственное животное, способное краснеть и имеющее для этого причины. (Марк Твен.)
Мы пьем, не чувствуя жажды, и занимаемся "любовью" круглый год -- это все, что отличает нас от животных. (Бомарше.)
Словом, человек ли человек?
Но в конце концов философы, писатели -- это народ словесный. Для красного словца не то что родного отца -- самих себя не пожалеют.
Но вот биологи.
Сам Дарвин, осторожный ученый, предупреждает:
"Для эволюции рода людского потребуется не десяток лет, как для домашних животных, а миллионы лет, как для диких, ибо человек был и навсегда останется диким животным". (The Next Ten Million Years, Ch. 4.)
Ему вторит современный антрополог:
"Существует сто девяносто три вида обезьян. Сто девяносто два из них покрыты шерстью. Исключением является голая обезьяна, присвоившая себе название Homo sapiens". (Desmond Morris. The Naked Ape, Introduction.)
А основатель этологии -- современной науки о поведении живых существ -Конрад Лоренц утверждает:
"По-видимому, человек -- это есть недостающее звено между человекообразными обезьянами и людьми". (Konrad Lorenz. The New York Times Magazine, 11 Apr 1965.)
Борис Заходер
КНИГА МЕЛКИХ ЗАХОДЕРЗОСТЕЙ.
«Пусть телом для человеческой души станет все мироздание. Отождествиться с самим мирозданием».
Симона Вейль
* * *
«Она не щадит себя в усилиях воплотиться», — писала Ангелика Крогман, автор ее немецкоязычной биографии «Симона Вейль, свидетельствующая о себе», вышедшей в русском переводе Марка Бента в Челябинске в 2003 году. Русский же ее биограф и переводчик Петр Епифанов поясняет это так: «Воплотиться не значило для нее стать “кем-то”; это значило стать “ничем”, “раствориться в мироздании” и тем самым приобщиться к воплощенному Богу — ибо только Бога воплощенного, страдающего, дошедшего до дна возможного человеческого несчастья Симона была готова признать Богом истинным».
О Человеке
Достоевского уже в XIX веке прочли не только в России, да и Киркегором под конец того же века заинтересовался, например, Брандес. И все же есть, очевидно, какой-то смысл в утверждении, согласно которому XX столетие принадлежит Киркегору и Достоевскому по преимуществу; XX столетие больше их столетие, нежели то, в котором они жили.
Если XXI век — будет, то есть если человечество не загубит своего физического, или нравственного, или интеллектуального бытия, не разучится вконец почтению к уму и к благородству, я решился бы предположить, что век этот будет в некоем существенном смысле также и веком Симоны Вейль. Ее сочинения, никогда не предназначавшиеся к печати ею самой, уже теперь изданы, прочитаны, переведены на иностранные языки. Но трудно отделаться от мысли, что ее время еще по-настоящему не наступило. Что она ждет нас впереди, за поворотом.
То, что она до сих пор неизвестна русскому читателю, особенно прискорбно, потому что во всем составе ее морального облика присутствует та готовность к самосожжению, которой нам, почитающим себя за народ протопопа Аввакума, так часто недостает в западной духовности.
Ее жизнь началась с того, что она, не без блеска окончив Сорбонну и получив право преподавать философию в лицеях, обладая притом весьма хрупким здоровьем, пошла на завод, чтобы лично перестрадать тревожившую ее ум проблему механического труда (она считала, что именно проблема одухотворения такого труда оставлена нам греками как неразрешенная—прочие проблемы культуры они в принципе решили).
Ее жизнь кончилась тем, что она, работая во время войны у де Голля в лондонском штабе французского Сопротивления и готовясь к нелегальной высадке на оккупированной территории жестко сокращала свой ежедневный рацион, чтобы не иметь преимуществ перед соотечественниками, томившимися в условиях оккупации. Этот род высокого безумия мы слишком легко склонны считать исключительно специальностью русских максималистов.
Декларации Прав Человека, на которой основывается величие, но и некоторая духовная «теплохладность» западного гуманизма, его готовность уклониться в сторону идеала внешнего и внутреннего комфорта, Симона Вейль противопоставила Декларацию Обязанностей Человека. Она аргументировала так: если прав не соблюдают, их просто нет; но если обязанностей не выполняют, они остаются такими же реальными, такими же неумолимыми. Поэтому обязанности онтологически первичнее прав.
Ее страх оказаться в привилегированном положении перед кем бы то ни было—перед рабочими на фабрике, перед оккупированными французами, но также перед неверующими, лишенными шанса религиозно осмыслить свое страдание, —привел ее к поступку, вернее, отсутствию поступка, которое христианский богослов любого направления не может не оценить как ошибку. Любя многое— например, наследие классической Эллады, — она пламеннее всего любила образ Христа, евангельскую духовность, жизненные навыки старых монастырей, чистоту григорианского пения; она подолгу живала в бенедиктинской обители, беря на себя все аскетические требования, деля с насельниками обители все, кроме таинств; но она так и умерла некрещеной. На поверхности было нежелание формально выходить из еврейства, пока продолжаются гитлеровские гонения на евреев. В глубине была боязнь, что место в Церкви — тоже «привилегия», хотя бы и самая желанная. Симона Вейль ждала, что Бог сам какими-то непредсказуемыми путями разрешит для нее эту дилемму. Зримо для мира никакого разрешения не произошло. Рассуждать на эту тему неуместно—как здесь, так, иаверное, и вообще. Одно можно сказать о ней в христианских терминах: заслышав зов нового страдания, который она принимала своей верой как зов Христа—«Иди за Мной!», — она никогда не жалела себя и не уподоблялась тем персонажам из притчи (Евангелие от Луки, 14,16—20), что отказываются идти на зов Бога, потому что один купил землю, другой волов, а третий как раз вступил в брак. У нее не было ни земли, ни волов, ни брака — ничего, кроме несговорчивой совести. Кроме неразделенной воли к абсолютному.
Она была француженка и еврейка, и ей довелось жить во времена, когда гитлеризм угрожал национальному бытию французов и физическому бытию евреев, как никто и никогда. На борьбу с гитлеризмом она положила жизнь. Это не мешало ей высказывать такие жестокие укоризны французскому самодовольству и еврейскому высокомерию, каких не высказывал, кажется, ни один галлофоб и юдофоб. Оно и понятно: «фобы» вообще бранятся бездарно, потому что настоящие горькие истины можно высказать только изнутри, из опыта сопричастности, в пылу яростной, взыскующей любви. Став вне, отделившись, никогда по-настоящему не поймешь, что i ie так. Человеческий суд при-частен правде Божией только тогда, когда это суд над самим собой.
Изредка, но бывают такие дочери: умрет за мать, не моргнув глазом, но, пока обе живы, не пропустит матери ни одного бессердечного взгляда на соседку или нищенку, все выскажет, все выговорит своим ломким, но отчетливым голосом. А мать, как бы ни злилась, будет помнить, что так дочь поступает прежде всего с самой собою. Совесть, как соль, как йод, —для ран мука, но и единственная защита от гниения.
Не приходится удивляться, что в соответствии с парадигмой человеческой судьбы Симоны Вейль и ее авторская судьба была и по сей день остается трудной. Да, о ней с глубоким уважением отзывались люди столь различные, как Габриэль Марсель, Т.С.Элиот... и С. де Бовуар (заявлявшая, что завидовала способности ее сердца «биться за весь мир»). Однако в негативных отзывах недостатка никогда не было. Положим, слова Л. Троцкого, прохаживавшегося насчет ее «реакционнейших предрассудков», ее «абсурдной» и «идеалистической» склонности выступать с защитой «так называемой личности», — мало на кого нынче произведут впечатление, как и деловое замечание генерала де Голля по поводу одного ее плана: «Эго все сумасшествие», растворилось в ушедшем контексте. Но определенные проблемы остаются вечно живыми. Вовсе не вызывая сочувствия у средней современной феминистки—уж больно аскетична, прямо средневековье какое-то! —Симона Вейль всегда будет тем более раздражать любого мужчину, если он привык спокойно и невозмутимо глядеть на мыслящую женщину сверху вниз, даже если это такой неглупый мужчина, как, скажем, Грэм Грин, выразивший свои эмоции в одной рецензии. Как вспоминал бывший однокашник: «Знавал я Симону Вейль по лицею Генриха IV, вот была неудобоваримая особа!» Перечень можно продолжить. Для истового еврейского патриота, для ревнителя иудаизма она—в лучшем случае чужая, что, впрочем, не смягчит сердце юдофоба, который разве что усмотрит в пей еще один пример пресловутой «ненависти к себе» (каковую, по известной теории, еврею просто полагается иметь). Далее, для безбожников она—неисправимая религиозная фанатичка, зато для верующих—гордячка, притом на каждом шагу впадающая в ереси. (Что уж, если только что названный Г. Грин, который был хоть и католик, но весьма, весьма вольнодумный,—в споре с ним во время его приезда в Москву пишущему эти строки случилось отстаивать принцип вероучения, — и тот попрекнул ее в той же рецензии опасными отклонениями от ортодоксии! Впрочем, ереси у нее, бесспорно, имеются, в частности, для ортодоксального христианина неприемлемо ее негативное, маркионистское отношение к Ветхому Завету.) Неизбежную константу реакции на ее облик и мысль хорошо выразил Т.С.Элиот в своем предисловии к английскому переводу «Укоренения»: «Симона Вейль имела задатки святости... Потенциальный святой может быть очень трудной личностью; подозреваю, что Симоне Вейль случалось бывать непереносимой. То тут, то там тебя задевает контраст между почти сверхчеловеческим смирением—и тем, что легко принять за оскорбительное высокомерие». Но мы поминали выше Киркегора и Достоевского: разве было с ними легко современникам, и разве легко с ними читателю? Да ведь еще и Сократ сумел насолить афинянам.
И все-таки Симона Вейль остается, согласны мы с ней или нет; остается как неотвеченный вопрос. Если мы постараемся его позабыть, — тем хуже для нас, только и всего. Как отмечала она сама, обязанности, в отличие от прав, имеют свойство оставаться в силе и тогда, когда ими пренебрегают.
«В чем застану, в том и сужу».
Это так называемая аграфа – изречение Господа нашего Иисуса Христа, не вошедшее в четыре Евангелия, а дошедшее через творения древних христианских авторов. Приведенные слова встречаются у святого мученика Иустина Философа († между 156 и 166), который в «Разговоре с Трифоном иудеем» пишет: «Но никаким образом, по моему мнению, не спасутся те, которые, уверовавши и признавши Его Христом, по какой-нибудь причине обратились к иудейскому закону, отвергли Христа и не покаялись прежде смерти. Не спасутся также и те, которые, происходя от семени Авраама, живут по закону и прежде кончины своей не уверовали в этого Христа, особенно же те, которые проклинали и проклинают верующих в этого Самого Христа, чтобы достигнуть спасения и освободиться от наказания огнем. Милосердие, человеколюбие и неизмеримое богатство милости Божией, по словам Иезекииля, кающегося во грехах принимает как праведного и безгрешного; а того, кто от благочестия или праведности впадает в нечестие и беззаконие, признает грешником, неправедным и нечестивым. Поэтому-то наш Господь Иисус Христос сказал: “В чем Я найду вас, в том и буду судить”» (гл. 47).
Мысль эта находится в полном смысловом согласии со словами Евангелия: «Итак бодрствуйте, потому что не знаете, в который час Господь ваш приидет» (Мф. 24: 42). Спаситель желает, чтобы мы не были беспечны и нерадивы о своем спасении, но вели добродетельную жизнь и всегда были готовы встретить Его и явиться на суд.
Иеромонах Иов (Гумеров)
"Тогда спросил Ганглери: «Что же ещё можно поведать о том ясене?». Высокий говорит: "Многое можно о нём сказать. В ветвях ясеня живёт орел, обладающий великой мудростью. А меж глаз у него сидит ястреб Ведрфёльнир. Белка по имени Рататоск снуёт вверх и вниз по ясеню и переносит бранные слова, которыми осыпают друг друга орёл и дракон Нидхёгг".
— Младшая Эдда, гл. 16
Поистине, это один из основных законов нашего мира, что все существа и все вещи несовершенны и должны восходить к совершенству в борьбе и страдании. Значение этого закона так велико и глубоко в жизни и творчестве людей, что настоящая зрелость человека начинается лишь с того момента, когда он продумает и прочувствует этот закон во всех его последствиях и выводах. Все, что есть хорошего, значительного, непреходящего, а особенно гениального и божественного в человеческой культуре,— все могло быть создано человеком только в страдании, все должно было быть заслужено и оправдано им. Это и имел в виду глубокомысленный чешский мистик Якоб Бёме, когда говорил, что качество родится из муки...
Постигнуть этот закон значит получить некое благодатное облегчение в той духовной беспомощности, которая грозит всем людям на земле. Ибо это постижение как бы извлекает нас из мутного потока жизни и, подняв нас, хотя бы на миг, над страдающим миром, показывает нам его извне и сверху. И если человек дотоле жил как тварь среди твари, то отныне он приобретает способность выйти духом из ее состава, увидеть ее муку и поставить вопрос о смысле ее бытия и ее мучений. Доселе он только мучился в мире среди прочей твари; отныне он восходит на высшую ступень бытия, ибо ему дано страдать о страданиях мира, т. е. испытывать мировую скорбь.
Иван Ильин
Мы «вплетены» или «вращены» в мировой процесс, каждый из нас по-особому, по-иному, но все-таки — все, без исключения. Мы сплетены в великое всемирное единство: оно обстоит ныне в настоящем, уходит корнями в забытое прошлое и ведет в неизвестное, рождающееся и еще не рожденное будущее. Мы держимся друг за друга, мы держим друг друга — и валимся друг на друга, как в детской валятся уставленные в ряд «кирпичики». Нет оторванных или изолированных людей, несмотря на все наше душевно-духовное одиночество. От черствости одного черствеет весь мир; развратный человек развращает собой всех; всякое преступление взывает на всю вселенную и передается во все концы; лентяй есть мертвая ячейка истории; от пошлого человека тускнеет Божий свет в мировом эфире; всякий духовный предатель предает сразу Бога и все человечество; всякая личная фальшь и злоба лжет на весь мир и гасит любовь во всей вселенной.
Иван Ильин. О грехе и страдании
Человеческая жизнь имеет свои сокровенные огни, о которых нерелигиозный человек ничего не знает, но по которым религиозный человек правит свой путь. И чем внимательнее он в них всматривается, тем более зорким становится его око; и чем вернее он их узнает, чем увереннее он правит по ним свой путь, тем более ему удается религиозное очищение, тем духовнее становится его характер и его жизнь, тем выше его религиозность, тем легче он смотрит в глаза земной смерти; тем счастливее такой человек вопреки всем его земным несчастиям и страданиям, и тем значительнее его личный облик и его жизненное дело.
Иван Ильин. Аксиомы религиозного опыта
Самотлучение от Евангелия: пытать, жечь и пепел развеять... Инициировано патриархом Иоакимом, реализовано Софьей, приостановлено при Петре. Похоже, его воцарение, его западничество и квазипротестантская веротерпимость - это парадоксальный ответ Творца на молитвы замученных старообрядцев.
И главный вопрос - это вопрос о границах этой шпенглеровской псевдоморфозы, о причинах многовековой трансформации ягненочка в матерого волчару, по сути - об этосе византийского и русского православия, а также о том, что случится в перспективе грядущего Воскресения и Суда: узнает ли Себя в людях Своей Церкви Христос? Благословит ли Он причастных к подобным деяниям светлой вечностью, учитывая, что о покаянии в том живодерстве тогда речь не шла, да и сейчас не идет?
Поэтому вопрос о вменяемости привластных христин остается неразрешенным: что общего между Евангелием и насилием за, скажем, наложение двоеперстия или - перенесемся в наши дни - за принадлежность к баптистской общине? И имеем ли мы моральное право, зная о постыдном законе о 12 статьях, превозносится над католиками, допустившими смертоносную инквизицию и подававшими все это как триумф христианской государственности?
И еще это серьезный аргумент для отказа от иллюзий: смена первого лица не меняет саму систему и может повлечь за собой ухудшение ситуации в целом. Низвержение Никона не помешало его преемникам продолжить идти путем вероучительных репрессий, усиливая их и вовлекая в них царствующий дом.
Иеромонах Димитрий Першин
ВОПРОС-ОТВЕТ:
Вопрос: А при Петре за старообрядцами по лесам не гонялись?
Ответ Иером. Димитря: Оказывается, уже не так, как при Софье: практичный Петр монетизировал раскольничество - и это был дар той самой западной цивилизации, за приверженность которой старообрядцы и клевали Петра:
-----
«Двена́дцать стате́й» царе́вны Со́фьи — закон Московского государства, изданный 7 (17) апреля 1685 года царевной Софьей, состоящий из 12 статей, в котором определены различные степени наказания для старообрядцев (расколщиков, как они названы в документе) и их пособников: начиная от смертной казни в виде сожжения живых людей в срубе (для тех, кто не отказывался от своих убеждений) до пыток, заточения в монастыри, битья палками (батогами), лишения имущества.
На основании статей были казнены тысячи старообрядцев.
Почему практичные люди убеждены, что зло всегда побеждает? Что умен тот, кто жесток, и даже дурак лучше умного, если он достаточно подл? Почему им кажется, что честь — это чувствительность, а чувствительность — это слабость? Потому что они, как и все люди, руководствуются своими убеждениями. Для них, как и для всех, в основе основ лежит их собственное представление о природе вещей, о природе мира, в котором они живут; они считают, что миром движет страх и потому сердце мира — зло. Они верят, что смерть сильней жизни и потому мертвое сильнее живого.
Но разве мир только на этом бы выстоял?
Гилберт Кийт Честертон. Вечный Человек
