Дневник
Вы делаете эту планету чуть более обитаемой. Это ведь я так собираю себе приемную семью – из тех, кто меня никогда не обманывал…
Антуан де Сент-Экзюпери
* * *
Не пишите мне сюда:
завтра я уезжаю из Лиона
Гранд-Отель, Лион
Милая С...,
Возвращаясь из долгого путешествия, я оказался проездом в Лионе, здесь меня ждала почта за целый месяц, которую надо было как-то сбыть с рук. Но вот передо мной ваши письма — и они принесли мне куда больше радости, чем вы можете себе представить...
Одно дело — толпа народу, совсем другое — те, с кем хочешь свидеться снова. Их не так много — но как же они рассеяны! Мои друзья покоряют мир: один в Чили, другой в Сайгоне, третий в Нью-Йорке... Вот теперь и Йена, ничего не говорившая моему сердцу, всего лишь имя на карте — обретает свое лицо. Милая С..., Вы делаете эту планету чуть более обитаемой. Это ведь я так собираю себе приемную семью — из тех, кто меня никогда не обманывал...
Конечно, встретить человека — это подарок судьбы. Но люди не встречаются — они обретают друг друга. Обретают мало-помалу, как потерявшийся в детстве ребенок по одному отыскивает разбросанных по свету родных... Если бы люди тратили чуть больше сил на то, чтобы искать и открывать то, что их объединяет, а не умножать то, что их разделяет, — быть может, нам удалось бы жить в мире. Как-то мне довелось в Мексике ужинать вместе с моими попутчиками, которых я впервые видел. И оказалось, что мы думаем одинаково — о жизни, об искусстве, о свершениях... Мне поначалу это показалось совершенно естественным, а потом я вдруг почувствовал, что это — чудо. Мы воспитывались за десять тысяч километров друг от друга, в таком разном окружении, мы наследовали таким несходным цивилизациям, усваивали столь различные предрассудки, — и тем не менее мы были так похожи, как будто нас вскормила одна мать. Таинственная мать, о которой у нас не осталось воспоминаний...
Никогда я не сдамся пресыщению. Со мной всегда будет эта тайная, и бьющая через край, и такая необъяснимая радость, как тогда за ужином, как тогда при встрече в Брюсселе, в те мгновения, выпавшие почти случайно, — я снова буду переживать то согласие, созвучие без лишних слов, то восхитительное ощущение человеческого присутствия. Это выше всяких границ — и дает надежду. С..., Вы мне чуточку помогли — и теперь я верю в чудо. Как бы ни грохотали пушки — я не могу разувериться в человеке. Я Вас видел всего два раза, но Вы — друг. И мы совсем недалеко друг от друга.
Знаете, есть один образ — мне кажется, он очень вдохновляет.
Лодочники курсируют в сплошном тумане, каждый на борту своего суденышка. Каждый затерян в белой пустыне, ничего не видно за двадцать метров, можно поверить, что ты один на свете. Но время от времени кто-то из них окликает: «Эгей!» И другие лодочники отвечают ему тем же. И каждый ободрен и обнадежен живым дружеским присутствием. Нет больше ни тумана, ни одиночества. Эгей! — летят навстречу друг другу чудесные оклики. Каждому лодочнику принадлежит богатство — эти перекликающиеся возгласы, и когда среди них возникает, доносится откуда-то из глубины тумана новый голос, а значит — там, в тумане, рождается новое чудо человеческого присутствия, — тогда лодочник налегает на весла с сердцем, полным тепла.
— Я хочу, чтобы мы свиделись снова.
Ваш друг,
Антуан де Сент-Экзюпери
04.05.1939 г.
Это письмо было написано Антуаном де Сент-Экзюпери одной знакомой женщине, бельгийке. Их знакомство произошло в Брюсселе, затем она вышла замуж за немца и уехала с ним в Йену, где Сент-Экзюпери снова встретился с ней во время своей поездки по Германии в начале 1939-го (германские власти пригласили известного писателя и летчика в пропагандистских целях; результат, как известно, был обратный: Сент-Экзюпери окончательно уяснил себе бесчеловечный облик фашизма и оборвал поездку). Письмо было отправлено с оказией, в одном конверте с несколькими любительскими фотографиями и засушенным цветком... После войны оно долго странствовало из рук в руки — и только сейчас опубликовано на официальном сайте Фонда Сент-Экзюпери племянником писателя и президентом Фонда Фредериком д'Аге.
Одна моя замечательная студентка написала мне своё огорчение:
«Прихожане сказали, что когда мой трёхлетний сын плачет в храме, другие не могу исповедоваться...»
– О нет, – моя дорогая леди, – ответил я ей. Исповедоваться они могут, и будут делать это ещё 10000 раз. Они могут исповедаться, но они не могут покаяться… И в этом уже не виновны ни вы, ни ваш сын, ни Бог…
Артём Перлик
"Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, что на земле внизу, и что в воде ниже земли. Не поклоняйся им и не служи им; ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвёртого рода, ненавидящих Меня, и творящий милость до тысячи родов любящим Меня и соблюдающим заповеди Мои".
Набоков в стихотворении "Слава":
"Не доверясь соблазнам дороги большой
или снам, освященным веками,
остаюсь я безбожником с вольной душой
в этом мире, кишащем богами".
Не о том ли и Симона Вейль в Тетрадях :
"Мы хотим блага ("хотеть" и "хотеть блага" есть одно и то же), но его в этом мире не существует. А искать его вне этого мира нам не под силу. Но если оно само придет овладеть нами, мы позволим ему это лишь при условии, что тщетно искали его сами здесь, на земле. Если же мы обманем себя, поверив, что обрели его в этом мире, то не отдадим себя Тому, Кто придет за нами из-за пределов этого мира. Самое ужасное, что то ложное благо, в которое мы по собственному нерадению уговариваем себя поверить, можно запросто именовать Богом. Бог страдает оттого, что мы присваиваем Его имя чему угодно".
Сергей Круглов
Азы логики и гносеологии. Когда-то в СССР. Урок физики
Вот скажи мне, Ваня, когда родился Тютчев?
— Ну.. эээ
— Правильно, Ваня, 1803 год. А когда умер? Тишина в классе. Отвечать будет мальчик в окулярах!
— Если честно, понятия не имею
— А зря, а зря... А между тем 1873 год. А теперь скажите мне, ребятишки (это в 10-м классе), вот Тютчев прожил всего 70 лет, а самая обычная японка живёт почти сто! Вот что это значит?
— Ну... В Японии сейчас условия жизни лучше, чем в те годы
— Да ни хрена ж подобного оно не значит! Оно значит лишь, что Тютчев — не японка!
Да! Прекрасно. Правда, тут возникает ещё один ракурс смотрения. Можно ведь тщеславясь это признавать - только для того, чтобы быть рядом с великим и тереться о его «золотые» бока. Так что вопрос о том, что значит видеть кого-то умнее не вполне раскрыт.
Сергей ШМИДТ:
"Я уже сто раз писал и тысячу раз говорил, что секрет «правильного» существования довольно прост – стараться побольше общаться с теми, кто умнее и талантливее тебя. И стараться никогда не портить отношения с теми, кто умнее и талантливее тебя. Это не всегда получается, но идти на разрыв отношений с теми, кто умнее и талантливее, следует только в самом крайнем случае.
Вот собственно и все. Весь секрет. Все эти умные и талантливые вокруг будут развивать тебя, и ты будешь становиться умнее (талант – дело врожденное, за него молчу), совершенно не напрягаясь. И жить будет всегда интересно.
Так вот добавлю к сказанному.
Выяснил тут, что некоторые боятся такой модели существования, поскольку боятся, что впадут в заниженную самооценку и самоуничижение – еще бы, ведь кого-то надо признавать умнее и талантливее себя. Вот это полная фигня.
Человек, признающий, что кто-то умнее его – не может быть дураком в принципе. Если вы кого-то признали более умным и талантливым, чем вы – можете быть уверены в себе, можете радоваться и нарциссировать в полный рост. Это вернейшее свидетельство того, что вы умны (за талант опять же ничего не скажу по причине, которую обозначил выше).
Ум это способность видеть потолок, а не пол. Способность осязать то, что выше, а не то, что ниже. Если вы чувствуете, что кто-то глупее вас, это ничего не значит. Да, большинство людей именно это и принимают за свидетельство собственного ума – факты того, что кто-то глупее их.
Но на самом деле все не так. Только если вы чувствуете и понимаете, что кто-то умнее вас, вот это да. То самое. Это действительно свидетельство (чуть ли не единственное) того, что вы умны".
Не умею я жить. Не умею я жить.
Все №№ жизни, как №№ сапог на ногу, все для меня неподходящи. Я — недомерок. «Недомерочных» размеров жизни, особенно при «стандартизации» ее, в продаже нет. А сам я бессилен соткать на себя недомерочную одежду, сшить недомерочные сапоги на свои ноги — и ношу что попало: все не по плечу, не по ноге: то велико, то жмет. Моя биография — глупая. История последовательных глупостей. Недомерок.
Меня любили недомерочные люди, но большие, не мне чета, наделенные силою быть недомерками: Василий Васильевич, Перцов, Нестеров. Эти — особенно последний — сами сшили на себя и одежду и обувь, и не пытаясь найти ее в продаже.
Сил ли у меня не было, или времени слишком мало, но я одежды и обуви себе не сшил, а ничья готовая мне не впору...
Мерочные люди — и большие и малые, и больше меня, и меньше меня — мне были близки до той поры, пока считали меня, а я считал их, что мы — одной мерки; как только оказывалось, что я — недомерок, наша близость исчезала, и выходило, что Я изменял и многому и многим, Я покидал в час битвы знамена.
Но я не изменял, я не покидал... Я просто оказывался недомерком. Сколько боли причинил я людям моей' недомерочностью!
И сколько раз я сам хотел заплакать оттого, что я недомерок.
Нет. Пусть так. Это — тоже дар.
С.Н. Дурылин "В своем углу"
Путь нашего мира — не радиусы, по которым, рано или поздно, доберешься до центра. Что ни час, нас поджидает развилка, и приходится делать выбор.
Даже на биологическом уровне жизнь подобна дереву, а не реке. Она движется не к единству, а от единства, живые существа тем более разнятся, чем они совершеннее. Созревая, каждое благо всё сильнее отличается не только от зла, но и от другого блага.
Клайв Стейплз Льюис
О традиционности и профанности наук
В действительности не существует полностью «профанической сферы», которую можно было бы с полным основанием противопоставить «сфере сакральной»; существуют лишь: «позиция профана», «точка зрения профана», «метод профана», которые совпадают, в сущности, с простым невежеством и отсутствием каких бы то ни было знаний. Чтобы убедиться в этом, достаточно обратить внимание на следующий факт: космогония, одна из самых сакральных наук, включенная в большинство Священных Писаний, в том числе и в Библию, в современном мире становится областью, где «профаны» одну за одной выдвигают самые фантастические гипотезы. Сфера исследования в обоих случаях — одна и та же, метод же совершенно иной. Именно по этой причине «наука для профанов» может быть вполне правомерно «знанием невежд», знанием самого низкого уровня, ограниченным самым низким уровнем реальности при полном неведении относительно того, что лежит за пределами этого уровня. У этой науки нет никакой высшей цели и никакого высшего принципа, которые были бы достаточным основанием для того, чтобы отвести ей пусть самое скромное, но занимаемое по праву место в общей иерархии истинного знания. Замкнутая в относительной и узкой области, в которой она стремится объявить себя независимой и поэтому обрывает все связи с трансцендентной истиной и высшим знанием, эта наука обладает лишь разного рода иллюзорными представлениями, которые никуда не ведут и ни на чем не основаны.
Рене Генон. "Наука сакральная и наука для профанов"
Сегодня во время работы с клиентом выяснилась очень интересная вещь. Повышенная тревожность и трудности (вплоть до отвращения, почти физической тошноты) в общении с человеком могут быть следствием несовпадения того образа, который выстроило наше сознание, с тем, который зафиксировало наше подсознание. Причем это не значит, что сознание создало условно хороший образ, а подсознание схватило отрицательные черты или отрицательное к себе отношение - и нас так предупреждает. Может быть даже совсем наоборот. Фиксируется тревожностью и психосоматикой сама разница двух картин.
Татьяна Касаткина
Один человек купил за сто долларов осла у старого крестьянина. Тот должен был привести ему осла на следующий день. Утром крестьянин пришел, как договаривались, но без осла.
— Сожалею, но осел ночью сдох.
— Ну, тогда верните мои $100.
— Не могу, я уже их потратил.
— Хорошо, тогда просто отдайте мне моего дохлого осла.
— Но что вы будете с ним делать? — спросил старик.
— Я разыграю его в лотерею.
— Но вы не можете разыграть в лотерею ДОХЛОГО осла!!!
— Могу, поверьте. Я просто никому не скажу, что он дохлый.
Месяцем позже крестьянин опять встретил этого человека:
— Что случилось с тем дохлым ослом?
— Я разыграл его, как и говорил. Продал пятьсот лотерейных билетов по два доллара за штуку и в результате получил $898 прибыли.
— И, что, никто не протестовал???
— Только один парень. Тот, который выиграл осла. Он очень рассердился... ну, так я просто вернул ему его два доллара.
Что это значит - быть человеком? Что такое человек?
С тех времен, как древний философ определил человека как двуногое животное без перьев, а другой, говорят, указал на неточность этого постулата самым простым способом -- принес ему ощипанного петуха, лучшие умы наперебой изощрялись в определениях. Порой кажется -- в издевательстве над себе подобными.
Все мы по пояс люди -- гласит русская пословица (т.е. наполовину, а там скоты, -- поясняет Даль).
Либо животное, либо божество -- говорит один из величайших философов. (Аристотель.)
Живое существо, способное приобретать знания. (Он же.)
Животное, использующее орудия. (Томас Карлейль.)
Единственное животное, способное краснеть и имеющее для этого причины. (Марк Твен.)
Мы пьем, не чувствуя жажды, и занимаемся "любовью" круглый год -- это все, что отличает нас от животных. (Бомарше.)
Словом, человек ли человек?
Но в конце концов философы, писатели -- это народ словесный. Для красного словца не то что родного отца -- самих себя не пожалеют.
Но вот биологи.
Сам Дарвин, осторожный ученый, предупреждает:
"Для эволюции рода людского потребуется не десяток лет, как для домашних животных, а миллионы лет, как для диких, ибо человек был и навсегда останется диким животным". (The Next Ten Million Years, Ch. 4.)
Ему вторит современный антрополог:
"Существует сто девяносто три вида обезьян. Сто девяносто два из них покрыты шерстью. Исключением является голая обезьяна, присвоившая себе название Homo sapiens". (Desmond Morris. The Naked Ape, Introduction.)
А основатель этологии -- современной науки о поведении живых существ -Конрад Лоренц утверждает:
"По-видимому, человек -- это есть недостающее звено между человекообразными обезьянами и людьми". (Konrad Lorenz. The New York Times Magazine, 11 Apr 1965.)
Борис Заходер
КНИГА МЕЛКИХ ЗАХОДЕРЗОСТЕЙ.
«Пусть телом для человеческой души станет все мироздание. Отождествиться с самим мирозданием».
Симона Вейль
* * *
«Она не щадит себя в усилиях воплотиться», — писала Ангелика Крогман, автор ее немецкоязычной биографии «Симона Вейль, свидетельствующая о себе», вышедшей в русском переводе Марка Бента в Челябинске в 2003 году. Русский же ее биограф и переводчик Петр Епифанов поясняет это так: «Воплотиться не значило для нее стать “кем-то”; это значило стать “ничем”, “раствориться в мироздании” и тем самым приобщиться к воплощенному Богу — ибо только Бога воплощенного, страдающего, дошедшего до дна возможного человеческого несчастья Симона была готова признать Богом истинным».
О Человеке
Достоевского уже в XIX веке прочли не только в России, да и Киркегором под конец того же века заинтересовался, например, Брандес. И все же есть, очевидно, какой-то смысл в утверждении, согласно которому XX столетие принадлежит Киркегору и Достоевскому по преимуществу; XX столетие больше их столетие, нежели то, в котором они жили.
Если XXI век — будет, то есть если человечество не загубит своего физического, или нравственного, или интеллектуального бытия, не разучится вконец почтению к уму и к благородству, я решился бы предположить, что век этот будет в некоем существенном смысле также и веком Симоны Вейль. Ее сочинения, никогда не предназначавшиеся к печати ею самой, уже теперь изданы, прочитаны, переведены на иностранные языки. Но трудно отделаться от мысли, что ее время еще по-настоящему не наступило. Что она ждет нас впереди, за поворотом.
То, что она до сих пор неизвестна русскому читателю, особенно прискорбно, потому что во всем составе ее морального облика присутствует та готовность к самосожжению, которой нам, почитающим себя за народ протопопа Аввакума, так часто недостает в западной духовности.
Ее жизнь началась с того, что она, не без блеска окончив Сорбонну и получив право преподавать философию в лицеях, обладая притом весьма хрупким здоровьем, пошла на завод, чтобы лично перестрадать тревожившую ее ум проблему механического труда (она считала, что именно проблема одухотворения такого труда оставлена нам греками как неразрешенная—прочие проблемы культуры они в принципе решили).
Ее жизнь кончилась тем, что она, работая во время войны у де Голля в лондонском штабе французского Сопротивления и готовясь к нелегальной высадке на оккупированной территории жестко сокращала свой ежедневный рацион, чтобы не иметь преимуществ перед соотечественниками, томившимися в условиях оккупации. Этот род высокого безумия мы слишком легко склонны считать исключительно специальностью русских максималистов.
Декларации Прав Человека, на которой основывается величие, но и некоторая духовная «теплохладность» западного гуманизма, его готовность уклониться в сторону идеала внешнего и внутреннего комфорта, Симона Вейль противопоставила Декларацию Обязанностей Человека. Она аргументировала так: если прав не соблюдают, их просто нет; но если обязанностей не выполняют, они остаются такими же реальными, такими же неумолимыми. Поэтому обязанности онтологически первичнее прав.
Ее страх оказаться в привилегированном положении перед кем бы то ни было—перед рабочими на фабрике, перед оккупированными французами, но также перед неверующими, лишенными шанса религиозно осмыслить свое страдание, —привел ее к поступку, вернее, отсутствию поступка, которое христианский богослов любого направления не может не оценить как ошибку. Любя многое— например, наследие классической Эллады, — она пламеннее всего любила образ Христа, евангельскую духовность, жизненные навыки старых монастырей, чистоту григорианского пения; она подолгу живала в бенедиктинской обители, беря на себя все аскетические требования, деля с насельниками обители все, кроме таинств; но она так и умерла некрещеной. На поверхности было нежелание формально выходить из еврейства, пока продолжаются гитлеровские гонения на евреев. В глубине была боязнь, что место в Церкви — тоже «привилегия», хотя бы и самая желанная. Симона Вейль ждала, что Бог сам какими-то непредсказуемыми путями разрешит для нее эту дилемму. Зримо для мира никакого разрешения не произошло. Рассуждать на эту тему неуместно—как здесь, так, иаверное, и вообще. Одно можно сказать о ней в христианских терминах: заслышав зов нового страдания, который она принимала своей верой как зов Христа—«Иди за Мной!», — она никогда не жалела себя и не уподоблялась тем персонажам из притчи (Евангелие от Луки, 14,16—20), что отказываются идти на зов Бога, потому что один купил землю, другой волов, а третий как раз вступил в брак. У нее не было ни земли, ни волов, ни брака — ничего, кроме несговорчивой совести. Кроме неразделенной воли к абсолютному.
Она была француженка и еврейка, и ей довелось жить во времена, когда гитлеризм угрожал национальному бытию французов и физическому бытию евреев, как никто и никогда. На борьбу с гитлеризмом она положила жизнь. Это не мешало ей высказывать такие жестокие укоризны французскому самодовольству и еврейскому высокомерию, каких не высказывал, кажется, ни один галлофоб и юдофоб. Оно и понятно: «фобы» вообще бранятся бездарно, потому что настоящие горькие истины можно высказать только изнутри, из опыта сопричастности, в пылу яростной, взыскующей любви. Став вне, отделившись, никогда по-настоящему не поймешь, что i ie так. Человеческий суд при-частен правде Божией только тогда, когда это суд над самим собой.
Изредка, но бывают такие дочери: умрет за мать, не моргнув глазом, но, пока обе живы, не пропустит матери ни одного бессердечного взгляда на соседку или нищенку, все выскажет, все выговорит своим ломким, но отчетливым голосом. А мать, как бы ни злилась, будет помнить, что так дочь поступает прежде всего с самой собою. Совесть, как соль, как йод, —для ран мука, но и единственная защита от гниения.
Не приходится удивляться, что в соответствии с парадигмой человеческой судьбы Симоны Вейль и ее авторская судьба была и по сей день остается трудной. Да, о ней с глубоким уважением отзывались люди столь различные, как Габриэль Марсель, Т.С.Элиот... и С. де Бовуар (заявлявшая, что завидовала способности ее сердца «биться за весь мир»). Однако в негативных отзывах недостатка никогда не было. Положим, слова Л. Троцкого, прохаживавшегося насчет ее «реакционнейших предрассудков», ее «абсурдной» и «идеалистической» склонности выступать с защитой «так называемой личности», — мало на кого нынче произведут впечатление, как и деловое замечание генерала де Голля по поводу одного ее плана: «Эго все сумасшествие», растворилось в ушедшем контексте. Но определенные проблемы остаются вечно живыми. Вовсе не вызывая сочувствия у средней современной феминистки—уж больно аскетична, прямо средневековье какое-то! —Симона Вейль всегда будет тем более раздражать любого мужчину, если он привык спокойно и невозмутимо глядеть на мыслящую женщину сверху вниз, даже если это такой неглупый мужчина, как, скажем, Грэм Грин, выразивший свои эмоции в одной рецензии. Как вспоминал бывший однокашник: «Знавал я Симону Вейль по лицею Генриха IV, вот была неудобоваримая особа!» Перечень можно продолжить. Для истового еврейского патриота, для ревнителя иудаизма она—в лучшем случае чужая, что, впрочем, не смягчит сердце юдофоба, который разве что усмотрит в пей еще один пример пресловутой «ненависти к себе» (каковую, по известной теории, еврею просто полагается иметь). Далее, для безбожников она—неисправимая религиозная фанатичка, зато для верующих—гордячка, притом на каждом шагу впадающая в ереси. (Что уж, если только что названный Г. Грин, который был хоть и католик, но весьма, весьма вольнодумный,—в споре с ним во время его приезда в Москву пишущему эти строки случилось отстаивать принцип вероучения, — и тот попрекнул ее в той же рецензии опасными отклонениями от ортодоксии! Впрочем, ереси у нее, бесспорно, имеются, в частности, для ортодоксального христианина неприемлемо ее негативное, маркионистское отношение к Ветхому Завету.) Неизбежную константу реакции на ее облик и мысль хорошо выразил Т.С.Элиот в своем предисловии к английскому переводу «Укоренения»: «Симона Вейль имела задатки святости... Потенциальный святой может быть очень трудной личностью; подозреваю, что Симоне Вейль случалось бывать непереносимой. То тут, то там тебя задевает контраст между почти сверхчеловеческим смирением—и тем, что легко принять за оскорбительное высокомерие». Но мы поминали выше Киркегора и Достоевского: разве было с ними легко современникам, и разве легко с ними читателю? Да ведь еще и Сократ сумел насолить афинянам.
И все-таки Симона Вейль остается, согласны мы с ней или нет; остается как неотвеченный вопрос. Если мы постараемся его позабыть, — тем хуже для нас, только и всего. Как отмечала она сама, обязанности, в отличие от прав, имеют свойство оставаться в силе и тогда, когда ими пренебрегают.
«В чем застану, в том и сужу».
Это так называемая аграфа – изречение Господа нашего Иисуса Христа, не вошедшее в четыре Евангелия, а дошедшее через творения древних христианских авторов. Приведенные слова встречаются у святого мученика Иустина Философа († между 156 и 166), который в «Разговоре с Трифоном иудеем» пишет: «Но никаким образом, по моему мнению, не спасутся те, которые, уверовавши и признавши Его Христом, по какой-нибудь причине обратились к иудейскому закону, отвергли Христа и не покаялись прежде смерти. Не спасутся также и те, которые, происходя от семени Авраама, живут по закону и прежде кончины своей не уверовали в этого Христа, особенно же те, которые проклинали и проклинают верующих в этого Самого Христа, чтобы достигнуть спасения и освободиться от наказания огнем. Милосердие, человеколюбие и неизмеримое богатство милости Божией, по словам Иезекииля, кающегося во грехах принимает как праведного и безгрешного; а того, кто от благочестия или праведности впадает в нечестие и беззаконие, признает грешником, неправедным и нечестивым. Поэтому-то наш Господь Иисус Христос сказал: “В чем Я найду вас, в том и буду судить”» (гл. 47).
Мысль эта находится в полном смысловом согласии со словами Евангелия: «Итак бодрствуйте, потому что не знаете, в который час Господь ваш приидет» (Мф. 24: 42). Спаситель желает, чтобы мы не были беспечны и нерадивы о своем спасении, но вели добродетельную жизнь и всегда были готовы встретить Его и явиться на суд.
Иеромонах Иов (Гумеров)
"Тогда спросил Ганглери: «Что же ещё можно поведать о том ясене?». Высокий говорит: "Многое можно о нём сказать. В ветвях ясеня живёт орел, обладающий великой мудростью. А меж глаз у него сидит ястреб Ведрфёльнир. Белка по имени Рататоск снуёт вверх и вниз по ясеню и переносит бранные слова, которыми осыпают друг друга орёл и дракон Нидхёгг".
— Младшая Эдда, гл. 16
