Дневник
Фрагменты из «МИФ ЛИ ЕВАНГЕЛИЕ?»
Событие Распятия не имеет параллелей, равно как и то, что его жертва – Сын Божий, но в остальном это событие человеческой истории. Анализ этого события, исследующий антропологические аспекты Страстей, которые мы не можем игнорировать, если всерьез принимаем догмат о воплощении Бога в человеческом теле, не только обнаруживает ложность скептической позиции, занятой современной антропологией в отношении человеческой природы, но и полностью дискредитирует представление о мифологических основаниях христианства. Мифы народов мира не дают никакого ключа для истолкования евангельского текста; наоборот – евангелия дают нам ключ к пониманию мифов.
Конечно, Иисус сравнивает собственную историю с некоторыми другими, когда говорит, что его смерть будет как смерть пророков: «…да взыщется от рода сего кровь всех пророков, пролитая от создания мира, от крови Авеля до крови Захарии» (Лука, 11:50-51). Но следует спросить: что в действительности означают эти слова? В рассказе о страданиях раба в книге Исайи (52- 53), чья смерть поразительным образом напоминает Страсти, мы видим толпу, объединившуюся против своей одинокой жертвы, – и точно такие же толпы выступают против Иеремии, Иова, рассказчика покаянных псалмов и т.д. Иосифа в «Книге Бытия» изгоняет толпа завидующих ему братьев. Эти эпизоды имеют одну и ту же структуру «все против одного».
Поскольку Иоанн Креститель – пророк, можно ожидать, что и его гибель будет похожа на гибель его предшественников; и действительно, Иоанн умирает, потому что гости царя Ирода превращаются в толпу убийц. Сам же Ирод склонен сохранить Иоанну жизнь, подобно Пилату, склонному сохранить жизнь Иисусу, но лидеры, у которых нет духу противостоять толпе гонителей, вынуждены присоединиться к ней, что и происходит как с Иродом, так и с Пилатом. В древности самым миметическим из всех искусств считался ритуальный танец, сплачивающий участников жертвоприношения против ожидающей смерти жертвы. Всеобщая вражда по отношению к Иоанну возникает как результат танца Саломеи, организованного Иродиадой именно с целью добиться этого, ожидаемого, результата.
Танец Саломеи не имеет аналога в Страстях, но миметическое или имитативное измерение здесь все же есть. Толпа, выступающая против Иисуса – это та же самая толпа, которая с восторгом приветствовала его в Иерусалиме несколькими днями ранее. Такая неожиданная инверсия типична для нестабильных толп: речь идет не о глубоко укорененной ненависти к жертве, а о волне заразительного насилия.
Красноречивой иллюстрацией миметической заразительности служит рассказ о св. Петре. Окруженный людьми, враждебно настроенными к Иисусу, он имитирует их враждебность. Подобно Пилату и Ироду, он в конечном счете подчиняется той же миметической силе. Даже разбойники, распятые вместе с Иисусом, покоряются ей и чувствуют необходимость присоединиться к толпе. И все же, я думаю, Евангелия не пытаются заклеймить ни Петра, ни разбойников, ни толпу в целом, ни еврейский народ, но вместо этого выставляют напоказ чудовищную силу миметического заражения – откровение, проливающее свет на всю цепь убийств, тянущуюся от Страстей вглубь веков, до самого «основания мира». Авторы Евангелий имели весьма вескую причину постоянно ссылаться на эти убийства, и это касается двух принципиально важных и при этом странным образом игнорируемых слов – «скандалон» и Сатана.
Традиционный английский перевод «камень преткновения» (stumbling block) значительно превосходит робкие современные переводы, поскольку греческое слово «скандалон» обозначает некое неминуемое препятствие, которое почему-то становится более притягательным (и одновременно отталкивающим) всякий раз, когда мы натыкаемся на него. Когда Иисус в первый раз предсказывает свою насильственную смерть (Матфей, 16:21-23), его заявление ужасает апостола Петра, который пытается внушить учителю мирское, честолюбивое желание («будь милостив к Себе, Господи!»): вместо того чтобы подражать Иисусу, Петр хочет, чтобы Иисус подражал ему. Если каждый из двух друзей подражает желанию другого, они оба начинают желать один и тот же предмет. А если они не могут разделить этот предмет, то начинают соперничать за него, становясь друг для друга одновременно моделью и препятствием. Конкурирующие желания взаимно усиливают друг друга, что ведет к эскалации миметического соперничества; восхищение сменяется негодованием, завистью, ревностью, ненавистью и, в конечном итоге, насилием и местью. Начни Иисус подражать желанию Петра, они оба стали бы соперничать за лидерство в политизированном «движении сторонников Иисуса». Чувствуя такую опасность, Иисус резко обрывает Петра: «Отойди от Меня, сатана! ты Мне соблазн [скандалон]!»
Чем больше наши модели препятствуют нашим желаниям, тем более привлекательными они становятся в качестве моделей. Соблазн (скандал) может иметь сексуальный характер, но с таким же успехом он может касаться честолюбивых устремлений. Его следует определять не в терминах его объектов, а в терминах модели/препятствия, вызывающего его эскалацию: миметическое соперничество является движущей силой человеческого конфликта, ведущего к физическому насилию и страданию. Упустив из виду проблему миметического соперничества, мы можем ошибочно принять предписания Иисуса за некую социальную утопию. Но истина состоит в том, что скандалы представляют собой опасность, которой нужно избегать любыми средствами. И в первую очередь нам следует уступать оспариваемый предмет нашим соперникам в борьбе за него и соглашаться с их самыми оскорбительными требованиями: мы должны «обратить другую щеку» своему обидчику.
Выбирая в качестве модели для подражания Иисуса, мы одновременно выбираем его собственную модель – Бога Отца. Не присваивая себе никаких желаний, Иисус провозглашает возможность освободиться от соблазна. Но если мы выбираем собственнические модели, мы обрекаем себя на бесконечные соблазны, ибо нашей подлинной моделью становится Сатана. Искуситель, предлагающий нам желания, более всего способные породить соперничество, Сатана мешает нам завладеть предметом, желать который он нас одновременно побуждает. Он превращается в «дьяволов» (еще одно слово, обозначающее модель/препятствие миметического соперничества). Сатана – это персонифицированный скандалон, что ясно формулирует Иисус в своем упреке Петру.
Поскольку большая часть человечества не следует примеру Иисуса, соблазны (scandals) оказываются неизбежными, и их распространение ставит под угрозу выживание человеческого рода – ведь никакое общество не в силах противостоять чудовищной силе растущего миметического желания. И все же, хотя многие общества гибнут, на их месте удается возникнуть новым, а ряд уже существующих обществ находит пути для выживания или регенерации. Должна быть какая-то противодействующая сила – пусть недостаточно мощная, чтобы остановить соблазны раз и навсегда, но способная, тем не менее, смягчить их воздействие и удержать под контролем.
Такой силой является, я полагаю, мифологический козел отпущения – жертва, которую описывают мифы. По мере того как скандалы растут и ширятся, люди оказываются настолько одержимы своими соперниками, что теряют из виду предмет борьбы и концентрируют все свое внимание и весь свой гнев друг на друге. И поскольку заимствование объекта чужого желания уступает место заимствованию ненависти конкурента в борьбе за этот объект, мимесис обладания уступает место мимесису антагонизма. Все большее количество людей ополчаются против все меньшего количества врагов, пока наконец это количество не сводится к одному-единственному. Все верят в виновность этой последней жертвы и обращают против нее всю свою ненависть – и поскольку эта жертва теперь одинока и беспомощна, можно преследовать ее, не опасаясь ответного насилия с ее стороны. В результате ни у кого из членов этого сообщества не остается врагов. Скандалы прекращаются, и вновь устанавливается мир – до поры до времени.
Защитой обществу от порождаемого соблазнами, ничем не ограниченного насилия служит миметическая коалиция против одинокой жертвы, ведущая к насилию лимитированному. Насильственная смерть Иисуса является, с человеческой точки зрения, примером этого странного процесса. Еще до его начала Иисус предупреждает своих учеников (в особенности Петра), что они «соблазнятся» о нем[1] (Марк 14:27). Тем самым он дает понять, что миметическая сила, приводящая в действие механизм насилия всех-над-одним – та же, что подталкивает людей к миметическому соперничеству. Поскольку распятие предотвращает мятеж и рассеивает толпу, оно служит примером катарсического жертвоприношения. В Евангелии приводится одна замечательная деталь, демонстрирующая катарсический результаат миметического убийства – и позволяет нам установить различие между ним и тем результатом, который имеет распятие Христа.
В конце своего рассказа о распятии Лука пишет: «И сделались в тот день Пилат и Ирод друзьями между собою, ибо прежде были во вражде друг с другом» (23:12). Это примирение внешне напоминает единение христиан в их вере – ведь оно тоже происходит от смерти Христа, – и все же оно не имеет ничего общего с этим последним. Это лишь катарсический эффект – результат миметической эпидемии.
Гонители Христа не сознают, что они миметически воздействуют друг на друга. Их неведение не снимает с них ответственности за содеянное, но смягчает ее: «Отче! прости им, ибо не знают, что делают», - восклицает Иисус (Лука 23:34). Сходная формулировка в Деяниях апостолов (3:17) показывает, что эти слова нужно понимать буквально. По словам Петра, поведение толпы и ее лидеров объясняется их неведением. Его личный опыт овладевающего толпой миметического принуждения не позволяет ему считать себя невосприимчивым к заразе виктимизации.
Роль сатаны как персонификации соблазнов помогает нам понять миметическую концепцию евангелий. Ответом на вопрос: «как может сатана изгонять сатану?» (Марк 3:23) ответом служит: посредством единодушного избрания жертвы.
С одной стороны, сатана – зачинщик соблазна, сила, дезинтегрирующая общество; с другой стороны, он есть разрешение соблазна посредством единодушной виктимизации. Этот трюк, благодаря которому источник зла оборачивается противоядием от него, позволяет князю мира сего спасать свое царство в минуту крайней опасности, когда существование этого царства висит на волоске из-за посеянного им самим раздора. Будучи одновременно и принципом беспорядка, и принципом порядка, сатана находится буквально в раздоре с самим собой.
Знаменитая сцена убийства Иоанна Предтечи приводится – и Марком и Матфеем – как ретроспекция. Начав с рассказа о том, как царь Ирод жадно цепляется за слухи о воскресении Иоанна, и только после этого переходя к его смерти, Марк и Матфей показывают источник маниакальной уверенности Ирода в том, что он сыграл решающую роль в этом убийстве. Евангелисты дают краткий, но весьма ценный отчет о зарождении мифа, об упорядочивающей власти насилия, его способности учреждать культуру. Вера Ирода, безусловно, рудиментарна, но тот факт, что она упоминается в двух евангелиях, на мой взгляд, доказывает евангельское происхождение теории, усматривающей корни мифологии в миметической виктимизации.
Современные христиане часто испытывают дискомфорт из-за этого ложного воскресения, которое так напоминает настоящее, но у Марка и Матфея оно не вызывает никакого замешательства. Вместо того чтобы приглушить сходство между ними, они, наоборот, привлекают к нему наше внимание – примерно так же, как это делает Лука, когда он привлекает наше внимание к сходству между единением христиан и порочным союзом Ирода и Пилата в результате смерти Христа. Евангелисты видят нечто очень простое и фундаментальное – то, что и нам следует увидеть. Как только мы признаем сходство между насилием в Библии и в мифах, мы можем понять и разницу между ними: насколько радикально отличается реакция на насилие, описанная в Библии, от реакции, описанной в мифах.
Начиная с истории Каина и Авеля Библия заявляет о невиновности мифических жертв и вине их гонителей. Живя в эпоху широкого распространения евангельского учения, мы находим это естественным и не задумываемся над тем, что классические мифы утверждают обратное: в них гонители всегда имеют веские основания для преследования своих жертв. Дионисийские мифы даже самое жестокое линчевание считают легитимным. Пенфей был растерзан своей матерью и ее сестрами, поскольку его неуважение к богу Дионису было достаточно серьезной виной, чтобы оправдать его смерть. Эдип также заслужил свою участь. Согласно мифу, он действительно убил своего отца и женился на матери и поэтому действительно нес ответственность за эпидемию чумы, поразившую Фивы. Его изгнание – не просто дозволенный акт, это религиозный долг.
Даже если они не совершали никаких преступлений, для смерти мифических жертв всегда есть достаточное основание, и их невиновность не делает эту смерть менее легитимной. В ведическом мифе о Пуруше, например, не упоминаются никакие его прегрешения – и тем не менее его разрывание на части является благим деянием. Части тела Пурушы нужны, чтобы создать из них три великие касты – фундамент индийского общества. В мифе насильственная смерть всегда оправдана.
Если насилие мифов имеет чисто миметический характер – если оно подобно Страстям, как говорит Иисус, – то все эти оправдания ложны. Но, постоянно переворачивая соотношение невинности и вины, мифы не могут быть полной фикцией. Конечно, они лгут, но это специфическая форма лжи, вызванная миметической заразительностью – ложное оправдание, которое миметически распространяется среди взбудораженного человеческого сообщества в кульминационный момент, когда оно ополчается против одного-единственного козла отпущения, чья смерть воссоединяет это сообщество.
* * *
Мы постоянно слышим сегодня, что каждый текст и каждое событие допускает бесконечное количество интерпретаций, более или менее эквивалентных. Миметическая виктимизация показывает абсурдность этой точки зрения. Существуют только две возможные реакции на миметическую эпидемию, и между ними есть огромная разница: мы либо поддаемся ей и присоединяемся к толпе гонителей, либо сопротивляемся и отказываемся присоединиться. Первый путь – это путь коллективного самообмана, который мы называем мифологией. Второй путь – это дорога истины, которой следует Библия.
Вместо того чтобы возлагать вину за виктимизацию на жертвы, евангелия возлагают ее на гонителей. Библия раскрывает то, что систематически утаивают мифы.
Разница между ними вовсе не является «моралистической» (как полагал Ницше), как не является она предметом субъективного выбора; это вопрос истины. Когда Библия и евангелия требуют пощадить жертвы, они делают это не просто из «жалости». Они разрушают иллюзию единодушной виктимизации, которую основополагающие мифы используют в качестве механизма разрешения конфликта и примирения членов сообщества.
Когда мы рассматриваем мифы в свете Евангелия, становятся понятными даже их самые загадочные детали. Возьмем, к примеру, всевозможные физические отклонения и недостатки, которыми часто отмечены мифологические герои. Эдип хромает, как и многие другие герои и божества. Среди них есть одноногие, однорукие, одноглазые, слепые, горбатые и т. д. Некоторые отличаются непомерно высоким или, наоборот, низким ростом. Другие страдают отвратительными кожными заболеваниями или источают невыносимый смрад. В толпе даже незначительные отклонения и особенности вызывают чувство дискомфорта и тревоги, а их носители становятся кандидатами на роль жертв. Преобладание среди мифологических героев уродов и калек, вероятно, представляет собой статистическое следствие того типа виктимизации, который порождает мифологию. Отсюда же – преобладание «чужаков»: во всех изолированных группах чужие всегда возбуждают любопытство, которое в момент паники легко превращается во враждебность. Миметическое насилие отличается принципиальной дезориентацией: не имея под собой уважительных причин, оно выбирает себе жертвы на основании мельчайших отличительных признаков и псевдопричин, которые можно определить как предпочтительные знаки виктимизации.
Библия отклоняет ложные или несущественные причины мифического насилия одним простым и обобщающим утверждением: «возненавидели Меня напрасно» (Иоанн 15:25), в котором Иисус цитирует и по сути обобщает 35-й псалом – один из «псалмов козла отпущения», фактически выворачивающих наизнанку оправдание толпы в мифологиях. Вместо голоса толпы, оправдывающей свое насилие причинами, которые она считает легитимными, мы слышим голос жертвы, объявляющей эти причины ложными.
Для объяснения архаических мифов нам нужно лишь следовать методу, предложенному Иисусом, и заменить этой «безосновательностью» ложные основания мифов.
В Византийской империи, насколько мне известно, трагедия о царе Эдипе интерпретировалась как аналог Страстей. Если это правда, то первые антропологи, предложившие эту интерпретацию, ставили правильный вопрос, но подходили к его решению с неправильного конца. Их редукция Евангелия к обычному мифу отводила от мифологии свет, пролитый на нее евангельским текстом. Чтобы достичь нашей цели, нам нужно прочесть мифы в свете этого текста.
Коль скоро единодушная виктимизация примиряет и заново упорядочивает общество в прямой пропорции к степени ее замаскированности, то она должна терять свою эффективность в прямой пропорции к ее раскрытию. Публичное разоблачение мифической лжи ведет к тому, что поляризация скандала теряет свой единодушный характер, а социальный катарсис сводится на нет. Вместо того чтобы заново сплотить сообщество, виктимизация интенсифицирует противоречия и разногласия.
Можно предположить, что эти разрушительные последствия должны ощущаться в Евангелии – и они действительно ощущаются. Так, в Евангелии от Иоанна все, что говорит и делает Иисус, вызывает рознь. Отнюдь не пытаясь скрыть это обстоятельство, автор постоянно привлекает к нему наше внимание. У Матфея (10:34) Иисус говорит: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч». Если единственный мир, какой доступен человечеству, зависит от единодушной виктимизации, понимание ее механизмов, которое привносит Евангелие, оказывает на этот мир разрушительное воздействие.
Образ сатаны как «лжеца и отца лжи» (Иоанн 8:44) также выражает эту оппозицию между мифологическим сокрытием и евангельским разоблачением виктимизации. Распятие как поражение сатаны, пророчество Иисуса, что «пришел конец» сатаны (Марк 3:26) означают менее упорядоченный и спокойный мир, чем тот, в котором правит сатана. Вместо того чтобы завершаться обещанием мифической гармонии, Евангелие открывает апокалипсическую перспективу – как в Откровении Иоанна Богослова, так и в синоптических евангелиях. Чтобы установился «мир Божий, который превыше всякого ума» (К Филиппийцам 4:7), человечество должно отказаться от прежнего, частичного, мира, основанного на виктимизации, а это чревато беспорядком. Апокалипсическое измерение не является чужеродным элементом, подлежащим устранению из Нового Завета ради «усовершенствования» христианства – это неотъемлемая часть откровения.
Сатана пытается заставить Иисуса замолчать с помощью того самого процесса, который Иисус низлагает. У него есть веские основания думать, что его старый миметический трюк – с Иисусом в качестве жертвы – как всегда сработает, произведя еще один миф обычного типа – закрытую систему миметической лжи. У него есть веские основания думать, что миметическая эпидемия, направленная против Иисуса, снова окажется неотразимой, и попытка открыть истину будет подавлена.
Ожидания сатаны не сбываются. Евангелия делают то же, что делала Библия, реабилитируя несправедливо обвиненных пророков, жертвы виктимизации. Более того, они придают этой реабилитации универсальный характер. Они показывают, что от основания мира все жертвы, чьи истории сходны с историей Страстей, были жертвами той же самой миметической эпидемии, что и Иисус. Евангелия делают откровение полным. В дополнение к библейскому осуждению идолопоклонства они демонстрируют, как именно создаются ложные божества и культурные системы, основанные на насилии. Это и есть недостающая истина мифологии, истина, низвергающая систему насилия, правящую этим миром. Будь евангелия мифами, им не удалось бы прийти к знанию, которое демифологизирует мифологию.
Но христианство не сводимо к логической схеме. Разоблачение единодушной виктимизации не может затронуть все сообщество – иначе не перед кем было бы ее разоблачать. Можно рассчитывать лишь на нонконформистское меньшинство, достаточно смелое, чтобы бросить вызов официальной истине, однако слишком малое, чтобы предотвратить новые эпизоды почти единодушной виктимизации. Такое меньшинство, однако, крайне уязвимо: миметическая эпидемия почти неизбежно поглощает его. С практической точки зрения, откровение оказывается невозможным.
В большинстве библейских текстов этого меньшинства несогласных не видно, в евангелиях же оно совпадает с группой первых христиан. Евангелия показывают человеческое бессилие перед миметической эпидемией, настаивая на неспособности учеников Христа (в частности апостола Петра, трижды отрекающегося от Иисуса во дворе дома первосвященника) противостоять толпе во время Страстей. И однако же, после распятия, которое еще больше усугубляет эту ситуацию, жалкой и бессильной горстке христиан неожиданно удается сделать то, на что они были неспособны, когда Иисус еще был с ними и мог им помочь, – в открытом противостоянии гонителям смело заявить о невинности жертвы, стать апостолами и миссионерами ранней церкви.
Объяснением этой перемены служит, конечно же, Воскресение, но даже это, самое поразительное, из чудес вряд ли смогло бы изменить этих людей столь радикально, будь оно лишь изолированным чудом, а не первой манифестацией искупительной силы Креста. Антропологический анализ позволяет нам сказать, что точно так же, как откровение жертвы Христа отличается от мифологических откровений, поскольку оно не связано с иллюзией виновности жертвы, так и Воскресение Христа отличается от мифологических воскресений, поскольку его свидетелями становятся люди, которые в конечном счете преодолевают эпидемию виктимизации (такие, как Петр и Павел), а не те, которые уступили ей (как Ирод и Пилат). Воскресение Христа необходимо для антропологического объяснения и разоблачения единодушной виктимизации и для демифологизации мифических воскресений.
Гибель Иисуса является источником благодати, потому что его жизнь и смерть служат образцом, который, будь он усвоен всеми, навсегда покончил бы со скандалами и порождаемой ими виктимизацией. Иисус жил так, как следовало бы жить всем людям, если они хотят обрести единство с Богом, истинную сущность которого он открывает. Точно следуя предложенным им антимиметическим предписаниям, Иисус не имеет ни малейшей склонности к миметическому соперничеству и виктимизации. Парадоксальным образом, он погибает именно из-за своей абсолютной невинности, становясь жертвой того самого процесса, от которого он хочет освободить человечество. Когда человек в одиночку следует законам Царства Божьего, это кажется возмутительной провокацией всем тем, кто этого не делает: такой человек автоматически становится их жертвой. Этот парадокс полностью раскрывает «грех мира», неспособность человека освободиться из круга насилия.
При жизни Иисуса меньшинство тех, кто сопротивлялся насилию, фактически сводится к одному человеку – самому Иисусу, одновременно являющемуся самой случайной жертвой (поскольку он заслуживает своей насильственной смерти менее, чем кто бы то ни было) и самой неслучайной жертвой (поскольку миром насилия его совершенство воспринимается как непростительное оскорбление). Он обречен стать козлом отпущения, агнцем Божьим, которого мы бессознательно выбираем в качестве жертвы, даже не имея такого намерения.
Когда Иисус умирает в одиночестве, оставленный своими апостолами, гонители снова испытывают единодушие. Если бы евангелия хотели поведать нам миф, истина, которую пытался высказать Иисус, была бы похоронена раз и навсегда, чтобы подготовить сцену для триумфального воскресения жертвы, выступающей в качестве божественного источника обновления социального порядка посредством «хорошего» насилия над козлом отпущения, которое приостанавливает плохое миметическое насилие, угрожавшее существованию общества.
Непосредственной причиной того, что этот миф о смерти и воскресении на сей раз не сложился, и что сатана в конечном счете потерпел поражение, служит внезапный прилив мужества у последователей Христа. Но необходимая для этого сила появилась не сама по себе. Ее источник – невинная смерть Иисуса. Божья благодать позволяет апостолам уподобиться Иисусу, который перед смертью предсказал, что Святой Дух поможет им. Вероятно, это одна из причин, почему Евангелие от Иоанна называет Святой Дух Параклитом, Заступником – это греческое слово буквально означает защитника обвиняемого на суде. Таким образом, Параклит – это противник Обвинителя, дух истины, опровергающий ложь сатаны. Вот почему Павел в Первом послании к коринфянам (2:7 – 8) пишет: «… проповедуем премудрость Божию, тайную, сокровенную… которой никто из властей века сего не познал; ибо если бы познали, то не распяли бы Господа славы».
Истинное воскресение базируется не на мифической лжи о виновности жертвы, заслуживающей смерти, а на исправлении этой лжи, осуществляемом истинным Богом, заново открывающим каналы коммуникации, которые человечество само же закрыло, заперев себя в тюрьме своих, основанных на насилии, культур. Одна лишь Божественная Благодать способна объяснить, почему после воскресения Иисуса его ученики смогли образовать меньшинство несогласных в океане виктимизации и понять то, чего они не понимали раньше: невиновность не только Иисуса, но всех подобных ему жертв миметического насилия от основания мира.
Перевод с английского Андрея Фоменко. Статья опубликована в журнале«First Things», April 1996.
--
Виктимиза́ция (лат. victima — жертва) — процесс или конечный результат превращения в жертву преступного посягательства. Виктимизацию изучают в рамках виктимологии и криминологии.
«Сказать, что Иисус умирает не в порядке жертвоприношения, а в противовес всем жертвоприношениям, - значит признать в нём само Слово Божье: „милосердия хочу, а не жертвы“. Иисус не может оставаться там, где этому Слову не следуют. Он не произносит это Слово, и там, где оно не приносит плода, где продолжает хозяйничать насилие, Иисус неизбежно должен погибнуть. В отличие от нашего слова, которое неизбежно становится слугой насилия, Божье Слово говорит этому насилию „нет“».
«Не видя, что человеческое общество подчинено насилию, люди не понимают, что тот из них, кто свободен от всякого насилия и не вступает с ним ни в какой сговор, неизбежно становится его жертвой. Все они говорят, что мир плох, что в нём много насилия, но они не видят, что нет возможности компромисса между возможностями убить или быть убитым. Трагедия выявляет эту дилемму, но большинство людей не верят, что она действительно представляет «условие человеческого существования». Считается, что те, кто так думает, всё преувеличивают, всё воспринимают травматически, что есть тысячи способов избежать подобной дилеммы даже в самые тёмные периоды человеческой истории. Несомненно. Однако такие люди не понимают, что тот относительный покой, в котором они живут, всегда обеспечивается насилием.
Как ненасилие может стать фатальным? Разумеется, оно не таково само по себе, оно целиком ориентировано на жизнь, а не на смерть. Как же закон царства может оказаться смертельным? Это становится возможным и даже неизбежным тогда, когда люди его отвергают. Чтобы разрушить насилие, достаточно, чтобы все люди решились усвоить этот закон. Если бы все подставляли другую щеку, то ни по одной щеке не били бы. Но для этого нужно, чтобы каждый в отдельности и все вместе без остатка посвятили себя общему делу.
Если бы все люди полюбили своих врагов, то враги исчезли бы. Но если все люди в решающий момент уклонятся, что будет с тем единственным, кто не уклонится? Для него слово жизни превратится в слово смерти.»
«Иисуса обрекает на смерть Его абсолютная верность тому принципу, который Он определяет в своей проповеди. Нет у Его смерти иной причины, кроме любви к ближнему, проживаемой до конца в бесконечном понимании его нужд. „Нет большей любви, чем умереть за друзей своих“ (Ин.15:13).
Если насилие действительно управляет всеми культурными порядками, если обстоятельства, при которых звучит евангельская проповедь, действительно таковы, как они описаны в тексте, то есть представляют собой вершину единого профетического кризиса, охватившего иудейское общество, то отказ от царства должен логически привести слушателей Иисуса к тому, чтобы обратиться против Него самого, и отказ этот в конечном итоге выливается в то, что Его избирают в качестве жертвы отпущения, приводит к апокалиптическому насилию - просто потому, что эта последняя жертва, даже убиваемая при единодушном согласии, не принесёт ожидаемых благотворных плодов».
«Богословские фальсификаторы будут приписывать своему герою черты карточного шулера, чтобы скрыть Его беспомощность».
Именно неспособность новейших экзегетов увидеть две упомянутые логики и заставляет их говорить подобным образом. Даже если логика насилия произносит последнее слово, то логика ненасилия сохраняет своё превосходство, поскольку она понимает и логику насилия, и одновременно свою собственную, на что логика насилия не способна. Пускай эта превосходящая логика ненасилия покажется бредом и безумием, пускай она строит одни лишь иллюзии, но она, несомненно, существует, и её-то нам и следует уловить и проанализировать. Если же комментаторы к этому не способны, если они приписывают Евангелиям намерения столь же смехотворные, как и у современной рекламы или у политической пропаганды, то причина этого в неверном понимании текста.
А непонимание этого влечёт за собой такое поведение, которое уже осуждено в самом тексте...»
Рене Жирар. «Вещи, сокрытые от создания мира» (Перевод - А. Лукьянов, О. Хмелевская )
* * *
«…внутри сообщества накоплен капитал ненависти и недоверия, из него продолжают черпать и его продолжают увеличивать. …насилие обладает настолько интенсивной миметичностью, что, однажды посетив сообщество, само по себе исчезнуть уже не может».
Рене Жирар. «Насилие и священное» (Перевод Г. Дашевского)
«Я всё время говорю о том, что 10% студентов и школьников будут хорошо учиться, независимо от системы образования, ещё 10 как были балбесами, так и останутся, а остальные 80% зависят от того, какая система будет (из этих 80-ти можно сделать 60 или 50%). Судьба основной массы зависит от социальной системы, а не от биологической природы».
Андрей Фурсов
Архимандрит Павел Груздев всегда молился о тех, за кого молиться некому, то есть у кого не осталось родной души на земле. Была у него своя, особая молитва: «ПОМЯНИ, ГОСПОДИ, ТЕХ, КОГО ПОМЯНУТЬ НЕКОМУ НУЖДЫ РАДИ». Когда ему делали сложнейшую операцию на желчном пузыре, фактически наступила его смерть. Он оказался на том свете и увидел множество людей, которые пришли за него молиться, в том числе и друзей своих, священников, уже умерших, но еще больше было незнакомых.
- А это кто? – спросил отец Павел.
И один из священников ответил ему:
- Это те, за кого ты молишься: «Помяни, Господи, тех, кого помянуть некому нужды ради». Они пришли за тебя просить.
Все людское существо скрывает и хранит свою главную тайну в своем высшем идеале. Это относится и к европейскому человеку — его тайна в его идеале. Но какой же высший идеал европейского человека? Прежде всего это — самостоятельный и непогрешимый человек — человекобог. Все идеи и вся деятельность европейского человека пронизаны одним желанием и одним стремлением: стать независимым и самостоятельным, как Бог. По сути, над Европой властвует одно божество: непогрешимый человек — человекобог. В роскошном пантеоне Европы непогрешимый человек — верховное божество, остальные боги суть его производное или его отражение. «Непогрешимый» человек властвует и в европейской религии, и в европейской философии, и в европейской науке, и в европейской политике, и европейской технике, и в европейском искусстве, и во всей европейской культуре и цивилизации. Во всем — только человек, притом европейский человек, гордый и чванливо самодовольный и непогрешимый. Говоря об этом, я имею в виду европейского человека в целом, в его главной идее.
На другой стороне — славянский всечеловек. Его высший идеал, а в нем его главная тайна: всечеловеческое братство людей в Богочеловеке Христе. Во всех идеях и во всей деятельности славянского всечеловека можно усмотреть одну движущую силу: евангельскую любовь — вселюбовь. Ибо эта любовь по сути единственная сила, которая людей претворяет в братьев и соединяет их во всечеловеческое братство. Нет такого унижения, на которое бы не согласился славянский всечеловек, если это будет содействовать осуществлению всечеловеческого братства между людьми. Нет таких трудов и подвигов, на которые бы не согласился Христов человек, только бы они вели к цели: всечеловеческому братству. Служить каждому человеку и всем людям ради Христа — радость над радостями для славянского всечеловека-труженика. Его бессмертное желание: постоянно совершенствовать себя через Богочеловека, приобретая Его божественные свойства, и поработать Богочеловеку всей своей душой, всем своим сердцем, всем своим помышлением, всеми своими силами. Здесь все, что является человеческим, находит свое бессмертие в Богочеловеческом; здесь Богочеловек все и вся для человека во всех мирах.
Проблематика европейского человека в конечном итоге исчерпывается римо-католицизмом и протестанством, которое всегда и во всем, даже и в своих контрастах, лишь самый верный и самый последовательный соработник римо-католицизма. И первый, и второй исходят и все сводят к непогрешимости человека. Непогрешимый человек для них — это высшая ценность и высшее мерило всего и всех во всех мирах. Проблематика славянского человека, в сущности, исчерпывается православием. Здесь все исходит и все сводится к Богочеловеку. Нет такой идеи, такого чувства, такого дела, которые не были бы самым животрепещущим образом связаны с сердцем Богочеловека. Во всех всечеловеческих мирах существует одна высшая ценность и единственное высшее мерило — Богочеловек Христос.
Преподобный Иустин (Попович)
Из книги «Достоевский о Европе и славянстве»
Перевод с сербского Л.Н.Даниленко
"...Некоторые не верят, что я сама, безо всякого влияния извне, решилась на этот шаг. Многим кажется, что я взяла на себя неподъемный крест, о чем и пожалею однажды и — или сброшу его, или рухну под ним. Я же приняла это не как крест, а как путь, изобилующий светом, который указал мне Господь после смерти Сергея, но который за долгие годы до этого начал брезжить в моей душе. Для меня это не «переход»: это то, что мало-помалу росло во мне, обретало форму. <…> Я была поражена, когда разыгралась целая битва, чтобы помешать мне, запугать трудностями. Все это делалось с большой любовью и добрыми намерениями, но с абсолютным непониманием моего характера".
"…Вы можете вслед за многими сказать мне: оставайтесь в своем дворце в роли вдовы и делайте добро «сверху». Но, если я требую от других, чтобы они следовали моим убеждениям, я должна делать то же, что они, сама переживать с ними те же трудности, я должна быть сильной, чтобы их утешать, ободрять своим примером; у меня нет ни ума, ни таланта – ничего у меня нет, кроме любви к Христу, но я слаба; истинность нашей любви к Христу, преданность Ему мы можем выразить, утешая других людей – именно так мы отдадим Ему свою жизнь…"
Преподобномученица Великая княгиня Елизавета Романова
Друг пишет из Америки:
«Пару лет назад меня пригласили в клуб на концерт одной из рок-групп. Добравшись к месту назначения, по навигатору, я был слегка запутан, так как вокруг не было ни одного здания внешне напоминавшего рок-клуб: несколько магазинов, офисное здание и католический храм. Но мои попутчики сразу же направились к храму. Моему недоумению не было придела. Оказалось, что за неуплату долгов католическая община вынуждена была продать здание храма. Здание купили и организовали в нем "Алтарь-клуб." Как вам такое нравится? Внутри новые владельцы мало что изменили, лишь убрали стулья и добавили сцену. В общем, я не получил никакого удовольствия от рок-концерта в бывшем католическом храме. Поделился своими впечатлениями с коллегами, а в ответ услышал, что они меня еще в "католическую" пивную сводят: пивной бар в помещении бывшего католического храма. Я отказался от этой экскурсии, а про себя подумал, что мир действительно медленно сходит с ума...»
Москва, 21-го июля 1916 г.
М.И. Цветаева — П.И. Юркевичу
Милый Петя,
Я очень рада, что Вы меня вспомнили. Человеческая беседа— одно из самых глубоких и тонких наслаждений в жизни: отдаешь самое лучшее—душу, берешь то же взамен, и все это легко, без трудности и требовательности любви.
Долго, долго, — с самого моего детства, с тех пор, как я себя помню — мне казалось, что я хочу, чтобы меня любили.
Теперь я знаю и говорю каждому: мне не нужно любви, мне нужно понимание. Для меня это — любовь. А то, что Вы называете любовью (жертвы, верность, ревность), берегите для других, для другой, — мне этого не нужно. Я могу любить только человека, который в весенний день предпочтет мне березу. — Это моя формула.
Никогда не забуду, в какую ярость меня однажды этой весной привел один человек — поэт1, прелестное существо, я его очень любила! — проходивший со мной по Кремлю и, не глядя на Москву-реку и соборы, безостановочно говоривший со мной обо мне же. Я сказала: «Неужели Вы не понимаете, что небо — поднимите голову и посмотрите — в тысячу раз больше меня, неужели Вы думаете, что я в такой день могу думать о Вашей любви, о чьей бы то ни было. Я даже о себе не думаю, а, кажется, себя люблю!»
Есть у меня еще другие горести с собеседниками. Я так стремительно вхожу в жизнь каждого встречного, который мне чем-нибудь мил, так хочу ему помочь, «пожалеть»2, что он пугается — или того, что я его люблю, или того, что он меня полюбит и что расстроится его семейная жизнь.
Этого не говорят, но мне всегда хочется сказать, крикнуть: «Господи Боже мой! Да я ничего от Вас не хочу. Вы можете уйти и вновь прийти, уйти и никогда не вернуться — мне все равно, я сильна, мне ничего не нужно, кроме своей души!»
Люди ко мне влекутся: одним кажется, что я еще не умею любить, другим — что великолепно и что непременно их полюблю, третьим нравятся мои короткие волосы, четвертым, что я их для них отпущу, всем что-то мерещится, все чего-то требуют — непременно другого — забывая, что все-то началось с меня же, и не подойди я к ним близко, им бы и в голову ничего не пришло, глядя на мою молодость.
А я хочу легкости, свободы, понимания, — никого не держать и чтобы никто не держал! Вся моя жизнь — роман с собственной душою, с городом, где живу, с деревом на краю дороги, — с воздухом3. И я бесконечно счастлива.
Стихов у меня очень много, после войны издам сразу две книги4. Вот стихи из последней5:
Настанет день — печальный, говорят:
Отцарствуют, отплачут, отгорят —
Остужены чужими пятаками —
Мои глаза, подвижные, как пламя.
И — двойника нащупавший двойник —
Сквозь легкое лицо проступит — лик.
О, наконец, тебя я удостоюсь,
Благообразия прекрасный пояс!
А издали — завижу ли я вас? —
Потянется, растерянно крестясь,
Паломничество по дорожке черной
К моей руке, которой не отдерну,
К моей руке, с которой снят запрет,
К моей руке, которой больше нет.
На ваши поцелуи, о живые,
Я ничего не возражу — впервые:
Меня окутал с головы до пят
Благоразумия прекрасный плат.
Ничто уже меня не вгонит в краску,
Святая у меня сегодня Пасха.
По улицам оставленной Москвы
Поеду — я и побредете — вы.
И не один дорогою отстанет,
И первый ком о крышку гроба грянет, —
И наконец-то будет разрешен
Себялюбивый, одинокий сон!
— Прости, Господь, погибшей от гордыни
Новопреставленной болярине5a Марине!
Это лето вышло раздробленное. Сначала Сережа был в Коктебеле6, я у Аси (у нее теперь новый мальчик — Алексей), теперь мы съехались7. Он все ждет назначения, вышла какая-то путаница. Я рада Москве, хожу с Алей в Кремль, она чудный ходок и товарищ8. Смотрим на соборы, на башни, на царей в галерее Александра II, на французские пушки9. Недавно Аля сказала, что непременно познакомится с царем10. — «Что же ты ему скажешь?» — «Я ему сделаю вот какое лицо!» (И сдвинула брови). — Живу, совсем не зная, где буду через неделю, — если Сережу куда-нибудь ушлют, поеду за ним. Но в общем все хорошо.
Буду рада, если еще напишете, милый Петя, я иногда с умилением вспоминаю нашу с Вами полудетскую встречу: верховую езду и сушеную клубнику в мезонине Вашей бабушки11, и поездку за холстинами, и чудную звездную ночь.
Как мне тогда было грустно! Трагическое отрочество и блаженная юность.
Я уже наверное никуда не уеду, пишите в Москву. И если у Вас сейчас курчавые волосы, наклоните голову, и я Вас поцелую.
МЭ.
-----
1 Речь идет об О. Мандельштаме, которому Цветаева в 1916 г. «дарила Москву». Этот эпизод Цветаева вспоминает спустя семь лет в письме к А. В. Бахраху.
2 Ср.: «Пожалеть тебя, у тебя навек//Пересохли губы» («Не сегодня-завтра растает снег...», 1916).
3 Аналогичные высказывания-формулы Цветаева давала раньше, в 1914 г., в письмах к В. В. Розанову и П. Я. Эфрону.
4 Имеются в виду сборники «Юношеские стихи» (1912-1915) и «Версты» (стихи 1916 г.). При жизни "автора увидела свет лишь вторая книга, вышедшая в Госиздате в 1922 г.
5 Стихотворение написано 11 апреля 1916 г. Впервые опубликовано в журнале «Северные записки» (1917. ╧ 1. С. 25). Вошло в «Версты. I» с вариантом в предпоследней строке.
5a Так в оригинале письма и в первой публикации.
6 Сергей Яковлевич Эфрон, муж М. И. Цветаевой, в мае 1916 г. в связи с призывом прошел военно-врачебную комиссию, однако из-за путаницы с документами долгое время находился в неведении относительно службы в армии. Не дождавшись решения этого вопроса, уехал в Коктебель, где пробыл с 12 июня по 8 июля.
7 А. И. Цветаева в то время жила в городке Александрове Владимирской губернии, где проходил службу ее второй муж, М. А. Минц. М. И. Цветаева жила в александровском доме с 20-х чисел июня около трех недель, ее сестра на это время уехала в Москву перед родами. Алеша Минц-Цветаев родился 25 июня 1916 г., умер летом следующего года от дизентерии.
8 Дочь М. И. Цветаевой, Ариадна Эфрон, помогала матери по дому, поддерживала ее в трудные минуты. Упомянутые в письме «походы» по Москве нашли отражение в стихотворениях «Четвертый год...» и «Облака вокруг...». См. также письма к А. Эфрон.
9 Портретная галерея императора Александра II и его предшественников была построена в Кремле скульптором А. М. Опекушиным в конце прошлого века. Уничтожена в 1918 г. Французские пушки — трофейные пушки наполеоновской армии, установленные вдоль фасадов Арсенала.
10 Подразумевается Николай II.
11 Иванская Наталья Орестовна (в первом замужестве Жданова)— бабушка П. И. Юркевича по материнской линии.
В то время как в разных странах Европы набирали мощь массовые идеологии, Честертон смог осознать, что даже самые антихристианские философско-идеологические системы до конца все же не враждебны христианству. В них есть черта, близкая церковной традиции: вера в силу и значение слова, требование сознательного строительства своей жизни. В романе «Шар и крест» последний удар по христианству наносит отнюдь не ересь, а безмыслие и равнодушие. Попса. «Фабрика звезд». Воинствующий атеист — и тот оказывается союзником Христа и врагом антихриста, потому что настаивает на том, что выбор веры важнее выбора марки йогурта.
В мире «маленьких людей», «последних людей» (аналогичный эсхатологический кошмар посещал Ницше и Достоевского) тот, кто ищет и верит в неочевидное, кажется ненормальным. В романе Честертона такие люди находятся под демократическим контролем большинства, то есть под контролем полиции, которая уполномочена раздавать «справки о нормальности». Так что при всем своем подчеркнутом здравомыслии Честертон понимал, что христианин должен уметь быть и резонером, и юродивым.
Диакон Андрей Кураев
Из книги «Почему православные такие?»
Змея заползла высоко на яблоню и не могла спуститься. Случившийся рядом старик пожалел беднягу и снял с дерева. Освободившись, змея тут же принялась душить своего спасителя.
- За что?! - воскликнул старик. - Ведь я спас тебя!
- В этой жизни за добро не платят добром, - прошипела змея.
- Неправда! - запротестовал, задыхаясь, старик. - Это не так! Давай спросим кого-нибудь.
Для начала они обратились к яблоне, с которой старик снял змею.
- Я даю всем вкусные яблочки, а люди, срывая их, ломают мои ветки, - грустно отвечала яблоня.
- Пойдем спросим другого, - не сдавался старик.
Они пошли и встретили вола.
- Я работаю для людей, - сказал вол, - но люди бьют и погоняют меня, а когда я состарюсь, меня зарежут.
- Давай найдем еще кого-нибудь! - умолял старик.
Они прошли еще чуть-чуть и встретили лису. Та сразу закричала:
- Старик! Бери палку и убей змею!
Тот так и сделал. Освободившись, он той же палкой убил лису.
- Почему? - прошептала лиса, умирая. - Ведь я помогла тебе...
- В этой жизни за добро не платят добром, - ответил старик.
Те, кто не чувствуют мрака, никогда не будут искать света.
Мы часто встречаем людей, учёность которых служит орудием их невежеству, — людей, которые чем больше читают, тем меньше знают.
Общество готовит преступление, преступник совершает его.
Кто пресмыкается перед высшими, сам топчет тех, кто ниже его.
Генри Бокль
---
*Бокль Генри Томас (1821–1862). Видный английский историк и социолог-позитивист, представитель географического направления в социологии, автор "Истории цивилизации Англии". Основная мысль этого труда заключается в том, что цивилизация является необходимым результатом закономерной цепи причин и что основным фактором общественного развития в странах умеренного климата, где человек не находится в рабстве у природы, является разум, т. е. знание, наука, просвещение, тогда как в нецивилизованных странах общественная жизнь находится целиком во власти природы. Для установления законов исторического процесса необходимо поэтому изучить законы разума и природы.
Некоторые критики обнаружили в моих романах один из типичных постмодернистских элементов, так называемое «двойное кодирование».
С самого начала я знал (и честно признал это в «Заметках на полях “Имени розы”»): чем бы ни был постмодернизм, я пользуюсь как минимум двумя типичными для него приемами. Первый – интертекстуальная ирония, то есть либо прямое цитирование, либо наличие в тексте узнаваемых (в большей или меньшей степени) ссылок на прочие известные тексты. Второй прием – метанарратив, то есть мысли и идеи, которые несет в себе текст как таковой, когда автор напрямую говорит с читателем. «Двойное кодирование» есть одновременное использование интертекстуальной иронии и скрытого метанарративного обращения. Термин этот был введен в обращение архитектором Чарльзом Дженксом, по выражению которого архитектура постмодерна «одновременно изъясняется по крайней мере на двух уровнях: с одной стороны, она обращается к архитекторам и к заинтересованному меньшинству, которое волнуют специфические архитектурные значения, с другой – к публике вообще или к местным жителям, которых заботят другие вопросы, связанные с комфортом, традициями строительства и образом жизни».
Далее он поясняет свою мысль: «Постмодернистское здание или произведение искусства одновременно обращается к меньшинству, к избранным, используя для этого “высокие” коды, и к широким массам при помощи общедоступных кодов».
В качестве примера приведу отрывок из собственного романа. «Имя розы» начинается с рассказа о том, как именно в руки к автору попал средневековый манускрипт. Это весьма прямолинейный образец интертекстуальной иронии, поскольку сам по себе топос (то есть литературное клише) найденной рукописи стар, как мир. Тут есть и двойная ирония, и намек на метанарративность, поскольку утверждается, что оригинальный манускрипт дошел до нас только в переводе XIX века (ремарка, оправдывающая некоторые присутствующие в книге элементы неоготического романа). Неискушенный, массовый читатель не сможет в полной мере оценить последующий нарратив, не осознав этой игры в матрешку, этой многоуровневой отсылки от одного из источников повествования к другому, распространяющей ауру двусмысленности на произведение в целом. Однако, если помните, вступительная глава «Имени розы», в которой говорится о средневековом источнике, названа «Разумеется, рукопись». Подразумевалось, что слово «разумеется» определенным образом повлияет на восприятие искушенного читателя, который обязан понять, что имеет здесь дело с литературным топосом, что таким образом автор открывает перед ним свой «страх влияния», поскольку (как минимум для итальянского читателя) намеренно отсылает к творчеству величайшего итальянского романиста XIX века Алессандро Мандзони, начавшего роман «Обрученные» с заявления, будто в его основе – манускрипт семнадцатого столетия. Сколько читателей уловило ироническое значение моего «разумеется»? Если судить по количеству писем с вопросом, существовал ли манускрипт на самом деле, – не много. Однако, если упомянутая аллюзия осталась незамеченной, сможет ли читатель насладиться повествованием и уловить большую часть его оттенков? Думаю, сможет. Он всего лишь упустил один дополнительный авторский намек. Согласен, используя в произведении технику двойного кодирования, автор тем самым вступает в некий необъявленный сговор с искушенным читателем, тогда как массовая аудитория, не уловив львиную долю присутствующих в тексте культурных аллюзий, чувствует, что важная часть произведения «прошла стороной».
Я, однако, считаю, что предназначение литературы не только в том, чтобы развлекать и помогать расслабиться. Она также должна воодушевлять и провоцировать на повторное или даже многократное прочтение одного и того же текста, чтобы лучше понять его.
Таким образом, по моему глубокому убеждению, двойное кодирование – не аристократическая придурь, а способ проявить уважение к доброй воле и умственным способностям читателя.
«Откровения молодого романиста»
«Он есть камень, пренебреженный вами зиждущими, но сделавшийся главою угла» (Деян. 4:11). Напомнил им и о слове, которого достаточно было, чтоб устрашить их, так как сказано: «и тот, кто упадет на этот камень, разобьется, а на кого он упадет, того раздавит» (Мф. 21:44). «И нет ни в ком ином спасения» (Деян. 4:11). Какие, думаешь, раны получили они от этих слов? «Ибо нет другого имени под небом, данного человекам, которым надлежало бы нам спастись» (Деян. 4:12). Здесь возвещается и (нечто) возвышенное. Когда не было нужды чего-либо достигнуть, а надлежало только показать дерзновение, тогда (апостол) не щадит, потому что не боялся поразить их. И не сказал просто: чрез другого, но: «и нет ни в ком ином спасения», – этим показывая, что Он может спасти нас, а в то же время желая и устрашить их.
Свт. Иоанн Златоуст. Гомилии на Деяния Апостолов
* * *
«Все предано Мне Отцем Моим, и никто не знает Сына, кроме Отца; и Отца не знает никто, кроме Сына, и кому Сын хочет открыть» (Мф. 11:27).
«Никто не может прийти ко Мне, если то не дано будет ему от Отца Моего» (Ин. 6:65)
* * *
Благодать Господа (нашего ), Иисуса Христа, и любовь Бога (Отца ), и общение Святого Духа со всеми вами. Аминь " ( 2 Кор.13 ,13).
Демократия – это власть процедуры. Но чтобы демократия не стала диктатурой процедуры, нужны предохранители. А эти предохранители не могут быть ни в структуре самой процедуры, ни в сознании людей, с головой погруженных в процедурные практики и их обоснования.
Для того, чтобы процедура работала на демократию, нужно чтобы ее проводили люди, свободные от любви ко всему процедурному.
Назип Хамитов
Человек существо, которое не может отрешиться от себя и которое знает других только преломлёнными сквозь него.
*
Мир незаметно, но вечно движется.
*
Истинная сущность искусства возникает в его текучей материи в лучшие из минут нашей жизни, когда мы вне реальности и вне настоящего времени.
Марсель Пруст
*
Пруст по его собственному утверждению стремился в своих произведениях «передать наше видение раньше, чем на него наложил деформирующий отпечаток наш рассудок», используя для этого своеобразный синтаксис, как бы сопротивляющийся рассудочному восприятию.
