Дневник
Головокружение, потеря ориентиров, взвешенность, ощущение себя в бездне, создаваемое например архитектурой Сан Витале, будем считать не маргинальным и наведенным, а достойным человека свободным состоянием духа. Автором манипуляций над собой оказывается прежде всего и в основном сам человек в той мере, в какой он непривычен к такой свободе, не выносит, боится ее и ищет из нее выхода. Он автоматически выпадает при этом в несвое, а потому готов подчиниться практически любому предложенному устроению. Важная граница проходит таким образом не между свободой и гармонией, а между свободой, на которую может опереться подлинная соборность, и упадком, выпадением в несобственные структуры.
Владимир Бибихин. «К византийской антропологии»
Чем муж и жена меж собой различаются?
Жена — это та, что всегда подчиняется,
А муж — это тот, кто сильнее слона
И делает все, что захочет она.
Эдуард Асадов
* * *
Когда порой влюбляется поэт,
Он в рамки общих мерок не вмещается,
Не потому, что он избранник, нет,
А потому, что в золото и свет
Душа его тогда переплавляется!
Кто были те, кто волновал поэта?
Как пролетали ночи их и дни?
Не в этом суть, да и не важно это.
Все дело в том, что вызвали они!
Пускай горды, хитры или жеманны,
Он не был зря, сладчайший этот плен.
Вот две души, две женщины, две Анны,
Две красоты - Оленина и Керн.
Одна строга и холодно-небрежна.
Отказ в руке. И судьбы разошлись.
Но он страдал, и строки родились:
"Я вас любил безмолвно, безнадежно".
Была другая легкой, как лоза,
И жажда, и хмельное утоленье!
Он счастлив был. И вспыхнула гроза
Любви: "Я помню чудное мгновенье"!
Две Анны. Два отбушевавших лета.
Что нам сейчас их святость иль грехи?!
И все-таки спасибо им за это
Святое вдохновение поэта,
За пламя, воплощенное в стихи!
На всей планете и во все века
Поэты тосковали и любили.
И сколько раз прекрасная рука
И ветер счастья даже вполглотка
Их к песенным вершинам возносили!
А если песни были не о них,
А о мечтах или родном приволье,
То все равно в них каждый звук и стих
Дышали этим счастьем или болью.
Ведь если вдруг бесстрастна голова,
Где взять поэту буревые силы?
И как найти звенящие слова,
Коль спит душа и сердце отлюбило?!
И к черту разговоры про грехи.
Тут речь о вспышках праздничного света.
Да здравствуют влюбленные поэты!
Да здравствуют прекрасные стихи!
Эдуард Асадов
Меня не пугает то, что у человека много страстей.
Страшно другое: когда у него нет доброго беспокойства, нет желания начать борьбу за своё духовное исправление. Человек привыкает к определенному образу жизни, привычка становится для него второй натурой – и ему уже сложно исправиться и измениться. Он может прожить всю жизнь рядом со святым человеком и так и не извлечь из этого для себя никакой пользы.
Преподобный Паисий Святогорец
История Великой Отечественной войны в настоящее время обросла массой мифов и легенд. Порой отличить правду от вымысла можно лишь только заручившись документальными свидетельствами. Сражению, что произошло 30 июля 1941 года под селом Легедзино Тальновского района (Республика Украина), нет официального подтверждения. Эта битва не вошла в сводки Совинформбюро, по ряду причин она не фигурирует в журналах боевых действий советских подразделений, сведения об этой схватке не хранятся на полках архивов. Это был обычный бой, один из многих тысяч, тех, что ежедневно гремели в пропахшем порохом и кровью июле сорок первого года. Лишь только скупые свидетельства очевидцев о последнем бое отряда пограничников и их необычной «хвостатой роты» с немецко-фашистскими захватчиками, да памятник людям и собакам, стоящий на древней Уманской земле, подтверждают, что это событие, не имеющее аналогов в истории Второй Мировой войны, всё-таки было.
Когда человек приручил собаку достоверно неизвестно, одни учёные полагают, что это совершилось в период последнего ледникового периода не ранее 15 тысяч лет назад, другие отодвигают эту дату ещё на 100 тысяч лет. Впрочем, когда бы это не случилось, человек сразу понял выгоду сотрудничества с мохнатым зубастым зверем, оценив его тонкий нюх, силу, выносливость, верность и беззаветную преданность, граничащую с самопожертвованием.
Помимо использования приручённых собак в различных сферах человеческой жизнедеятельности, в частности на охоте, в качестве сторожей и транспортного средства, древние военачальники сразу оценили и их боевые качества. Неудивительно, что военная история знает множество примеров, когда умелое применение обученных для боя собак, оказывало решающее воздействие на исход битвы, либо на конкретный результат военной операции. Первые более-менее достоверные упоминания о боевых псах, принимавших участие в войне датируются 1333 годом до н.э..
На фреске, где изображёна армия египетского фараона во время своего очередного завоевательного похода в Сирию, нарисованы большие остроухие псы, атакующие вражеские войска. Боевые собаки служили во многих древних армиях, известно, что их широко использовали шумеры, ассирийцы, воины древней Индии. В 5 веке до нашей эры персы по указу царя Камбиза стали выводить особые породы собак, предназначенных исключительно для боя. Выступая плечом к плечу с непобедимыми фалангами Александра Македонского, боевые псы приняли участие в его азиатском походе, служили четвероногие солдаты и в римских легионах, и в армиях средневековых государств. Шли годы, совершенствовалось вооружение и средства защиты, другими стали масштабы и тактика ведения войн. Непосредственное участие собак в боях практически сошло на нет, однако верные друзья человека по прежнему продолжали находиться в строю, выполняя задачи по охране, сопровождению, поиску мин, а также трудились связными, санитарами, разведчиками и диверсантами.
В России первые упоминания о введении в штатное расписание войсковых частей служебных собак относятся к 19 веку. После Октябрьской революции, в 1919 году, ныне незаслуженно забытый учёный кинолог Всеволод Языков, внёс предложение в Совет Труда и Обороны об организации школ служебного собаководства в Красной армии. Вскоре собаки уже несли службу в РККА, а также в различных силовых структурах молодого Советского государства.
Спустя несколько лет по всей стране были организованы клубы служебного собаководства и секции собаководов-любителей при ОСОАВИАХИМе, немало сделавших для укомплектования пограничных, охранных и других воинских частей служебными собаками.
В предвоенные годы в СССР активно развивался культ людей труда, особенно представителей героических профессий, в том числе бойцов и командиров Красной армии – защитников социалистического Отечества. Наиболее доблестной и романтичной считалась служба пограничников, а типаж стража границы, разумеется, был неполным без его лохматого четвероногого помощника.
О них снимались кинофильмы, издавались книги, а образы знаменитого пограничника Карацюпы и пограничного пса Джульбарса стали практически нарицательными. Историки либерального окраса последние четверть века, усердно шельмующие НКВД СССР и его тогдашнего руководителя Л.П. Берию, почему-то напрочь забывают, что в данное ведомство входили и пограничники.
В архивных документах и в воспоминаниях фронтовиков пограничные войска НКВД СССР всегда фигурируют как самые стойкие и надёжные части, для которых не было невыполнимых задач, ведь для прохождения службы в погранвойска отбирали лучших из лучших, а их боевая, физическая и морально-политическая подготовка в те времена считалась эталонной.
В начале войны «зелёные петлицы» первыми приняли на себя удар немецко-фашистских агрессоров. Летом 1941 года германская военная машина казалась непобедимой, пал Минск, оставлена большая часть Советской Прибалтики, в окружении сражалась героическая Одесса, под угрозой захвата был Киев. На всех фронтах великой войны, в том числе и на Юго-западном фронте, пограничники несли службу по охране тыла, выполняли функции комендантских рот при штабах, а также использовались в качестве обычных пехотных подразделений непосредственно на передовой. В июле, южнее Киева немецким танковым клиньям удалось прорвать нашу оборону и в районе Умани полностью окружить 130 тысячную группировку советских войск, состоявшую из частей 6-й и 12-й армий Юго-западного фронта, которыми командовали генералы Понеделин и Музыченко. Долгое время о судьбе красноармейцев и командиров, оказавшихся в Уманском котле, было почти ничего не известно. Только благодаря выходу в 1985 году книги «Зелёная брама», принадлежавшей перу известного советского поэта-песенника Евгения Долматовского, непосредственного участника тех событий, широкому кругу общественности стали известны некоторые подробности произошедшей трагедии.
Зелёная брама - лесисто-холмистый массив находящийся на правобережье реки Синюха, возле сел Подвысокое в Новоархангельском районе Кировоградской области и Легедзино Тальновского района Черкащины. В июле 41 года в селе Легедзино находились сразу два штаба: 8-го стрелкового корпуса генерал-лейтенанта Снегова и 16-й танковой дивизии полковника Миндру. Штабы прикрывали три роты отдельной Коломыйской пограничной комендатуры, которой командовали майор Филиппов и его заместитель майор Лопатин. Точная численность пограничников охранявших штабы неизвестна, однако абсолютно все исследователи, занимающиеся данной темой, соглашаются, что их не могло быть более 500 человек. Списочный состав отдельной Коломыйской пограничной комендатуры на начало 1941 года насчитывал 497 человек, на 22 июня в строю находилось 454 человека. Но не стоит забывать, что пограничники уже почти месяц участвовали в боях и, естественно, несли потери, поэтому личного состава в данной воинской части вряд ли могло быть больше, чем в начале войны. Также, по имеющимся сведениям, на 28 июля 1941 года на вооружении у пограничников имелось всего одно исправное артиллерийское орудие с ограниченным количеством снарядов.
Непосредственно в Легедзино Пограничную комендатуру усилили Львовской школой собаководства под командованием капитана Козлова, в состав которой помимо 25 человек личного состава входило и около 150 служебных собак. Несмотря на крайне плохие условия содержания животных, отсутствие надлежащего корма и на предложения командования отпустить собак, майор Филиппов этого не сделал. Пограничникам, как наиболее организованной и боеспособной части, было приказано создать оборонительную линию на окраине села и прикрыть отход штабов и тыловых подразделений.
В ночь с 29 на 30 июля бойцы в зелёных фуражках заняли свои места на указанных позициях. На этом участке фронта советским войскам противостояли 11-я танковая дивизия Вермахта и элита элит германских войск - дивизия СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер». Один из основных ударов гитлеровцы рассчитывали нанести на Легедзино, непосредственно по штабу генерал-майора Снегова. Для этой цели немецкое командование сформировало боевую группу «Герман Геринг» состоявшую из двух батальонов СС «Лейбштандарта», усиленных тридцатью танками, батальоном мотоциклистов и артиллерийским полком 11-й танковой дивизии. Рано утром 30 июля немецкие части начали наступление.
Как вспоминал исследователь легедзинского боя А.И. Фуки, несколько попыток немцев взять село сходу, были отбиты. Развернувшись в боевые порядки и обработав передний край советских войск артиллерией, эсэсовцы ввели в бой танки, за которыми цепью двинулась пехота. Одновременно около 40 мотоциклистов направились в объезд с целью обогнуть позиции пограничников и ударом с тыла смять их оборону.
Правильно оценив обстановку, майор Филиппов приказал роте старшего лейтенанта Ерофеева обратить все силы, в том числе и единственное орудие против танков. Вскоре перед окопами пограничников запылали чадным пламенем семь германских «панцеров», вражеская пехота была прижата к земле плотным огнём вступивших в бой второй и третьей рот, а попытавшиеся обойти их позиции мотоциклисты попали на загодя выставленное минное заграждение, и, потеряв половину машин, немедленно повернули обратно. Четырнадцать часов продолжался бой, снова и снова германская артиллерия наносила удары по позициям пограничников, а вражеская пехота и танки беспрерывно атаковали. У советских бойцов закончились боеприпасы, ряды защитников таяли на глазах. На участке третьей роты немцам удалось прорвать оборону, в образовавшуюся брешь устремились густые толпы вражеской пехоты. Немцы двигались по пшеничному полю, которое подходило вплотную к рощице, где расположились проводники со служебными собаками. У каждого пограничника было по нескольку овчарок, голодных, не кормленых и не поенных целый день. Выдрессированные псы за все время боя не выдали себя ни движением, ни голосом: не лаяли, не выли, хотя все вокруг дрожало от артиллерийской канонады, выстрелов и взрывов. Казалось, ещё миг и немцы сомнут горстку истекающих кровью бойцов, ворвутся в село.… В этот критический момент боя майор Филиппов ввёл в дело свой единственный резерв: отдал приказ спустить на атакующих фашистов собак! И «хвостатая рота» ринулась в бой: 150 обозлённых, натренированных на физическое задержание пограничных овчарок, как чёрт из табакерки выскочили из зарослей пшеницы и набросились на оторопелых гитлеровцев. Собаки буквально рвали на куски вопящих от ужаса немцев, и даже получив смертельное ранение, псы продолжали впиваться в тело врага. Картина боя мгновенно переменилась. В рядах гитлеровцев началась паника, искусанные люди бросились бежать. Этим воспользовались оставшиеся в живых бойцы майора Филиппова, и поднялись в атаку. Не имея патронов, пограничники навязали немцам рукопашную, действовали ножами, штыками и прикладами, внося ещё больше сумятицы и неразберихи в стан противника. От полного разгрома солдат «Лейбштандарта» спасли подошедшие танки. Немцы в ужасе запрыгивали на броню, но пограничники и собаки доставали их и там. Впрочем, собачьи зубы и солдатские штыки плохое оружие против крупповской брони, танковых пушек и пулемётов – люди и собаки были бессильны против машин. Как впоследствии рассказывали местные жители, все пограничники полегли в том бою, ни один не повернул назад, ни один не сдался в плен. Погибло и большинство собак: гитлеровцы провели своеобразную зачистку, устроив на них настоящую охоту. Под горячую руку попали и сельские Серки с Бобиками, немцы перебили и их. Несколько выживших овчарок скрылись в близлежащих перелесках, и, сбившись в стаю, долго бродили неподалёку от места, где сложили головы их хозяева. К людям они не вернулись, одичали и периодически нападали на зазевавшихся немцев, ни разу не тронув местных жителей. Как отличали своих от чужих не знает никто. По рассказам старожилов, всю войну сельские мальчишки, восхищённые подвигом пограничников, с гордостью носили зеленые фуражки погибших, на что оккупационная администрация и местные полицаи никак не реагировали. Видимо враги тоже отдавали должное мужеству и героизму советских солдат и их преданных четвероногих друзей.
На окраине Легедзино, там, где проходил единственный в мире рукопашный бой людей и собак с фашистами, 9 мая 2003 года был открыт построенный на народные деньги памятник пограничникам и их собакам, надпись на котором гласит: «Остановись и поклонись. Тут в июле 1941 года поднялись в последнюю атаку на врага бойцы отдельной Коломыйской пограничной комендатуры. 500 пограничников и 150 их служебных собак полегли смертью храбрых в том бою. Они остались навсегда верными присяге, родной земле». В некоторых публикация, посвящённых легедзинскому бою, высказываются сомнения о результативности и самой возможности такой атаки, мотивируя это тем, что собаки бессильны против вооружённого человека и немцы могли их просто перестрелять издалека, не подпустив к себе. Видимо данное мнение у авторов сложилось благодаря не очень хорошим кинофильмам о войне, из-за которых у нас в стране уже долгое время бытует мнение о поголовном оснащении немецких солдат пистолетами-пулемётами МП - 40.
На самом же деле германский пехотинец, как в Вермахте, так и в Ваффен-СС, был вооружён обычным карабином Маузера, образца 1898 года. Никто никогда не пробовал отбиться из неавтоматического оружия сразу от нескольких небольших стремительно атакующих целей, выпрыгивающих из густой растительности в метре от вас? Поверьте, данное занятие неблагодарное и абсолютно безуспешное. Это могли бы подтвердить и эсэсовцы из «Лейбштандарта», порванные в клочья на пшеничном поле близ села Легедзино в предпоследний день июля сорок первого, в день доблести, славы и вечной памяти пограничников и отважных бойцов «хвостатой роты» майора Филиппова.
Очень коротка наша жизнь, невероятно коротка, и как-то надо суметь её прожить с теплом для других, уж если не с любовью, то с каким-то теплом для других. Людям и так уж больно, человек начинает плакать, как только он появляется на свет. Так вот страшно, если мы не уменьшаем, а увеличиваем этот плач.
Сергей Фудель
Авраам, возможно, пошатнулся земным разумом, помешался: он верил несмотря ни на что, т.е. сошел с ума и забыл, что не бывает одновременно смерти и жизни, повеления Бога сделать одно и Его повеления сделать другое: если он поверил, что один и тот же Бог сначала дал ему Исаака, а потом приказом отнял, то теперь продолжал верить, что отнимет и снова даст. Так не бывает, это нелепо. Эта вера в абсурд, или абсурдная вера, но благодаря ей Авраам не вышел в холод отчаяния, не задумывал, сковав себя, героических бесконечных движений. Хоть он и обезумел от нелепой надежды, зато остался в теплом мире.
Владимир Бибихин. «История современной философии»
Фрагмент из «О назначении поэта»*
Вряд ли когда бы то ни было чернью называлось простонародье. Разве только те, кто сам был достоин этой клички, применяли ее к простому народу. Пушкин собирал народные песни, писал простонародным складом; близким существом для него была деревенская няня. Поэтому нужно быть тупым или злым человеком, чтобы думать, что под чернью Пушкин мог разуметь простой народ. Пушкинский словарь выяснит это дело — если русская культура возродится.
Пушкин разумел под именем черни приблизительно то же, что и мы. Он часто присоединял к этому существительному эпитет «светский», давая собирательное имя той родовой придворной знати, у которой не осталось за душой ничего, кроме дворянских званий; но уже на глазах Пушкина место родовой знати быстро занимала бюрократия. Эти чиновники и суть наша чернь; чернь вчерашнего и сегодняшнего дня: не знать и не простонародье; не звери, не комья земли, не обрывки тумана, не осколки планет, не демоны и не ангелы. Без прибавления частицы «не» о них можно сказать только одно: они люди; это — не особенно лестно; люди — дельцы и пошляки, духовная глубина которых безнадежно и прочно заслонена «заботами суетного света».
Чернь требует от поэта служения тому же, чему служит она: служения внешнему миру; она требует от него «пользы», как просто говорит Пушкин; требует, чтобы поэт «сметал сор с улиц», «просвещал сердца собратьев» и пр.
Со своей точки зрения, чернь в своих требованиях права. Во-первых, она никогда не сумеет воспользоваться плодами того несколько большего, чем сметение сора с улиц, дела, которое требуется от поэта. Во-вторых, она инстинктивно чувствует, что это дело так или иначе, быстро или медленно, ведет к ее ущербу. Испытание сердец гармонией не есть занятие спокойное и обеспечивающее ровное и желательное для черни течение событий внешнего мира.
Сословие черни, как, впрочем, и другие человеческие сословия, прогрессирует весьма медленно. Так, например, несмотря на то что в течение последних столетий человеческие мозги разбухли в ущерб всем остальным функциям организма, люди догадались выделить из государства один только орган — цензуру, для охраны порядка своего мира, выражающегося в государственных формах. Этим способом они поставили преграду лишь на третьем пути поэта: на пути внесения гармонии в мир; казалось бы, они могли догадаться поставить преграды и на первом и на втором пути: они могли бы изыскать средства для замутнения самых источников гармонии; что их удерживает — недогадливость, робость или совесть, — неизвестно. А может быть, такие средства уже изыскиваются?
Однако дело поэта, как мы видели, совершенно несоизмеримо с порядком внешнего мира. Задачи поэта, как принято у нас говорить, общекультурные; его дело — историческое. Поэтому поэт имеет право повторить вслед за Пушкиным:
И мало горя мне, свободно ли печать
Морочит олухов, иль чуткая цензура
В журнальных замыслах стесняет балагура.
Говоря так, Пушкин закреплял за чернью право устанавливать цензуру, ибо полагал, что число олухов не убавится.
Дело поэта вовсе не в том, чтобы достучаться непременно до всех олухов; скорее добытая им гармония производит отбор между ними, с целью добыть нечто более интересное, чем среднечеловеческое, из груды человеческого шлака. Этой цели, конечно, рано или поздно достигнет истинная гармония; никакая цензура в мире не может помешать этому основному делу поэзии.
Не будем сегодня, в день, отданный памяти Пушкина, спорить о том, верно или неверно отделяя Пушкин свободу, которую мы называем личной, от свободы, которую мы называем политической. Мы знаем, что он требовал «иной», «тайной» свободы. По-нашему, она «личная»; но для поэта это не только личная свобода:
...Никому
Отчета не давать; себе лишь самому
Служить и угождать; для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;
По прихоти своей скитаться здесь и там,
Дивясь божественным природы красотам,
И пред созданьями искусств и вдохновенья —
Безмолвно утопать в восторгах умиленья —
Вот счастье! Вот права!..
Это оказано перед смертью. В юности Пушкин говорил о том же:
Любовь в тайная свобода
Внушили сердцу гимн простой.
Эта тайная свобода, эта прихоть — слово, которое потом всех громче повторил Фет («Безумной прихоти певца!»), — вовсе не личная только свобода, а гораздо большая: она тесно связана с двумя первыми делами, которых требует от поэта Аполлон. Все перечисленное в стихах Пушкина есть необходимое условие для освобождения гармонии. Позволяя мешать себе в деле испытания гармонией людей — в третьем деле, Пушкин не мог позволить мешать себе в первых двух делах; и эти дела — не личные.
Между тем жизнь Пушкина, склоняясь к закату, все больше наполнялась преградами, которые ставились на его путях. Слабел Пушкин — слабела с ним вместе и культура его поры: единственной культурной эпохи в России прошлого века. Приближались роковые сороковые годы. Над смертным Одром Пушкина раздавался младенческий лепет Белинского. Этот лепет казался нам совершенно противоположным, совершенно враждебным вежливому голосу графа Бенкендорфа. Он кажется нам таковым и до сих пор. Было бы слишком больно всем нам, если бы оказалось, что это — не так. И, если это даже не совсем так, будем все-таки думать, что это совсем не так. Пока еще ведь —
Тьмы низких истин нам дороже
Нас возвышающий обман.
А. Блок
--
* Речь, произнесенная 11 февраля 1921 г. в Доме литераторов на торжественном собрании в 84-ю годовщину смерти Пушкина
Фото сделано во Франции в 1980г.
140 собак, усыпленные в СПА (общество защиты животных), были выложены на трассе Маньи-Кур... Для их хозяев отпуск оказался важнее, чем лохматые души. Снимок остался символом дороги к морю.. через предательство и подлость.
Хозяева просто бросили своих собак на произвол в летнюю жару без еды и воды, т.к. не нашли на кого их оставить во время отпуска! А "добрые" представители общества защиты животных усыпили "чтобы не мучились", так как не было места в приютах. Фотография сделана в воспитательных целях. По просьбе фотографа 140 собак, усыплённых только за два дня, были выложены на трассе, ведущей к морскому курорту
Я могу сделать добро по лицемерию, по расчету, из тщеславия и самодовольства. А могу сделать ради исполнения воли Божьей, которая является любовью. Понуждая себя. Мне, может, не нравится этот человек, а я сделаю для него доброе – только ради исполнения Его воли. И тогда да, каждое благое деяние, сделанное из любви, отодвигает катастрофу (Апокалипсис - С.К.).
А.И. Осипов
Каждая нравственная победа в тайне одной христианской души есть уже духовное торжество для всего христианского мира.
И. В. Киреевский.
Мы страна без обращения к другому. Вот что я слышал от одного эмигранта, приезжавшего в Россию: «Вы знаете, что у вас заменило обращение к другому человеку? Слово «ну». Всегда к нам обращается экскурсовод и говорит: «Ну, пойдем…», «Ну, сейчас будем обедать…» Постоянное «ну», привычка обращаться с понуканием вошла в язык. Помню, как в 37-м году, когда начались массовые аресты в Петербурге, вдруг я услышал, что на почте мне говорят «гражданин», милиционер говорит «гражданин», кондуктор в трамвае говорит «граждане», а говорили всегда «товарищ». А случилось то, что каждый человек был подозреваем. Как же сказать «товарищ» – а может быть, он шпион в пользу какой-нибудь Исландии?
*
Без умения обратиться друг к другу мы теряем себя как народ. Как жить без умения назвать? Недаром в книге Бытия Бог, создав животных, привел их к Адаму, чтобы тот дал им имена. Без этих имен человек бы не отличил коровы от козы. Когда Адам дал им имена, он их заметил. Вообще заметить какое-нибудь явление – это дать ему имя, создать термин, поэтому в средние века наука занималась главным образом называнием, созданием терминологии. Это был целый такой период – схоластический. Называние уже было познанием. Когда открывали остров, ему давали название, и только тогда это было географическим открытием. Без называния открытия не было...
*
Самое печальное, когда люди читают и незнакомые слова их не заинтересовывают, они пропускают их, следят только за движением интриги, за сюжетом, но не читают вглубь. Надо учиться не скоростному, а медленному чтению. Пропагандистом медленного чтения был академик Щерба. Мы с ним за год успевали прочесть только несколько строк из «Медного всадника». Каждое слово представлялось нам, как остров, который нам надо было открыть и описать со всех сторон. У Щербы я научился ценить наслаждение от медленного чтения.
Стихи же вообще нельзя прочитать с первого раза. Сперва нужно уловить музыку стиха, затем уже читать с этой музыкой – про себя или вслух...
Дмитрий Лихачёв
Как-то у нас Лавре одного брата рукоположили (сейчас он уже экзарх), а тогда его впервые исповедовать поставили, а он встретил отца Кирилла и говорит:
— Батюшка, переживаю, как я исповедовать буду?
— А что такое? — удивляется старец Кирилл.
— Да я даже не знаю, за какой грех кому какую епитимию давать…
А батюшка его вдруг обнял:
— Ну, какая епитимия?! Ну, какая епитимия?! Любовью покрывайте всё. Люди у нас и так настрадались. Они такие несчастные, души у них исковерканные. Какая им ещё епитимия?!
Митрополит Владимирский и Суздальский Тихон (Емельянов)
В 90-х годах мужчина из Англии женился на своем Stratocaster
Хотя музыканты и часто относятся к своей гитаре как к женщине (у Би Би Кинга была Люсилль, у Альберта Кинга — Люси, у Стиви Рей Вона — Ленни), Крис Блэк вышел на новый уровень и женился на своей гитаре Brenda the Fenda. Событие было ярко освещено массмедиа, и трансляцию из церкви вели аж несколько телеканалов.
«Моя жена часто подходила ко мне и говорила: «Почему бы тебе не жениться на ней? Ты любишь её больше, чем меня!» Ну я и женился», — сказал в одном интервью Крис. Затем вместе со своей новобрачной он отправился с группой в тур в память Джими Хендрикса.
