Дневник
Лен, если бы он имел голос, кричал при обработке. Его дергают из земли, взяв за голову. С корнем. Сеют его густо, чтобы угнетал себя и рос чахлым и не ветвистым.
Лен нуждается в угнетении. Его дергают. Стелят на полях (в одних местах) или мочат в ямах и речках.
Речки, в которых моют лен, – проклятые – в них нет уже рыбы. Потом лен мнут и треплют.
Я хочу свободы.
Но если я ее получу, то пойду искать несвободы к женщине и к издателю.
Но зазор в два шага, как боксеру для удара, иллюзия выбора, – нужен писателю.
Иллюзия для него достаточно крепкий материал.
Виктор Шкловский
ГИБЕЛЬ БОГОВ: СТАЛИН УМИРАЕТ В ОДИНОЧКУ
Андрей Ведяев
Ровно 65 лет назад, 5 марта 1953 года умер величайший деятель всех времен и народов, вождь мирового пролетариата, прославленный полководец Иосиф Виссарионович Сталин. Умер в расцвете творческих сил – ему было 73 года. В 2016 году по нотариально заверенному разрешению его внука Евгения Яковлевича Джугашвили издательство «Достоинство» выпустило книгу Ивана Ивановича Чигирина «Сталин. Болезни и смерть. Документы», в которой впервые и эксклюзивно были полностью опубликованы сохранившиеся в РГАСПИ истории болезней Сталина с 1921 по 1953 годы, а также медицинские документы, составленные лечащими врачами перед его кончиной. Накануне 65-й годовщины трагической даты Иван Иванович согласился ответить на мои вопросы специально для газеты «Завтра»:
– Каким было состояние здоровья Сталина на момент смерти и как оно отражено в документах?
– В книге представлен массив дел, анализов, записок и других документов, хранящихся в архиве в трёх папках из жёсткого глянцевого тонкого светло-серого картона. Даже не углубляясь в тексты, становится ясным, что истории болезней Сталина многократно переделывали и переписывали. По непонятной логике ряд документов дублируется, но при этом обнаружены различные анализы, сделанные во время болезней, записи о которых отсутствуют. Обращает на себя внимание ряд «заболеваний», случившихся со Сталиным в 1946, 1947 и в 1950 году. Для них всех характерны кровавые поносы (до 20 раз в сутки) и рвоты кровью. Последний симптом проявился и в последней болезни во время инсульта 2-5 марта 1953 года.
– Какие существуют версии смерти Сталина, подтверждаются ли они фактами?
– Наиболее тяжёлое заболевание за всю жизнь Сталина – хроническая дизентерия (!) – протекало в Москве с 27 марта по 30 июля 1947 года, причём 43 анализа (в которых возбудителей дизентерии обнаружено не было) сохранились лишь за трое суток (27, 28 и 29 марта). Ни апрельских, ни майских, ни июньских, ни июльских анализов в деле нет. Не для сокрытия ли действительной причины болезни (отравления) они, а также ЭКГ, были изъяты из истории болезни? Именно в этот период появились признаки повышенного артериального давления, которое достигало 190/100. Вероятно, это дало повод для предположения некоторых исследователей о наличии у Сталина гипертонии, которая якобы явилась причиной многочисленных инсультов. Но ни об одном инсульте в историях болезни не упоминается. В книге приводится факсимиле правки Сталиным в 1952 году статьи «Экономические проблемы социализма», сделанных бисерным почерком, что весьма не характерно для человека, перенёсшего инсульты. Следует отметить, что после «дизентерии» артериальное давление не поднималось выше 145/80.
– А что показывают электрокардиограммы?
– Из всех ЭКГ Сталина есть только одна прижизненная – сделана она была в 1926 году, а остальные – на смертном одре. Упоминания о других ЭКГ в историях болезни есть, но сами они отсутствуют. Копии трёх ЭКГ за 2 и 5 марта 1953 года были показаны пяти врачам-кардиологам, имеющим стаж работы не менее 20 лет. Они подтвердили в основном те же изменения в сердце пациента, которые были описаны врачами в 1953 году. Однако если тогда было указано, что они произошли в задней стенке левого желудочка, то сегодня все специалисты заключили, что они произошли в верхушечной и переднебоковой стенке. То есть речь может идти о подмене ЭКГ профессором П.Е. Лукомским таким образом, чтобы свидетельство отравления осталось. Подлинные ЭКГ прямо указали бы на отравление: в медицине существует специальный раздел «Действие лекарственных веществ, биопрепаратов и ядов на ЭКГ». И ещё один «маячок», оставленный Лукомским – дата 2 июля 1953 года на черновике ЭКГ. За неделю до этого был убит Берия, который вышел на организаторов убийства Сталина – Хрущёва и Игнатьева. Именно они приезжали на Ближнюю дачу 28 февраля 1953 года. Никакого кинопросмотра и «посиделок» с пьянкой не было – на 2 марта было назначено заседание Президиума ЦК КПСС об объединении МГБ и МВД под руководством Берия. Спасти Хрущёва, который курировал силовые ведомства от ЦК, и Игнатьева (у него было 8 заместителей, ранее работавших в разное время с Хрущёвым) могла только смерть Сталина. В истории болезни остался и ещё «маячок» – исчезновение одной пустой бутылки из-под минеральной воды. Факт об этом отражён в акте о передаче медицинских предметов и в доверенности на их получение. 8 ноября 1953 года в ней указано три бутылки, а 9-го в акте осталось только две. Быть может в исчезнувшей и был яд, которым отравили Сталина?
– Проводилась ли медицинская экспертиза историй болезни Сталина?
– После введения в научный оборот историй болезни Сталина теперь каждому доступно изучение этих бесценных документов. Их полноценный экспертный анализ должен быть проведён врачами с использованием современных методов исследования.
– А у кого мог быть мотив устранить Сталина?
– Версий смерти Сталина существует несколько. Теперь для широкого круга читателей и специалистов появилась реальная возможность приблизиться к «главной тайне ХХ века», хотя, возможно, никакой тайны и не существует. Ведь если допустить, что смерть наступила естественно, то зачем было вносить в документы столько изменений, а также избавляться от его останков? За время нахождения Сталина у власти было около десятка попыток покушения на его жизнь. К марту 1953 года очередь из жаждущих покончить со Сталиным была небольшая, но плотная и состояла из сильных врагов его и Советского Союза. Берии в этой очереди не было, потому что мотив для убийства Сталина у него отсутствовал. Второй человек в государстве, он был полностью занят руководством Спецкомитетом и созданием водородной бомбы. Кроме того, о какой борьбе за власть могла идти речь, если Берия знал или догадывался о том, что он обречён? Во время обострений лучевой болезни в 1952 году ему приходилось вести приём подчинённых полулёжа. Во время испытаний атомной бомбы облучился не только Берия, но и его заместители по Спецкомитету Завенягин, Ванников и Малышев. Первый умер в 55 лет, второй – в 65 и третий – тоже в 55. Защите от радиоактивного излучения значения тогда не придавали, потому что не знали о его губительных свойствах. Например, Мария Склодовская-Кюри носила на груди ладанку с радием и умерла от лучевой болезни.
– Но кто же тогда мог быть убийцей?
– Самым первым в очереди убийц Сталина стоял Хрущёв как исполнитель замысла уничтожения СССР сообществом власти над всем человечеством, именуемые то мировым правительством, то Финансовым Интернационалом, то мировым олигархатом, мозговой центр которого находился и находится в Лондоне. Кроме того, Хрущёв был выразителем воли части партийной номенклатуры, которую не устраивала идея Сталина передать власть от партии Советам. Было известно, что если Сталин за что-то брался, то обязательно доводил дело до конца. Мешкать не следовало. Было ещё два важных момента, которые очень беспокоили партийную номенклатуру. Во-первых, это желание Сталина разобраться с репрессиями 1937-1938 годов и поражениями Красной Армии в 1941 году, вина за которые во многом лежала на Генеральном штабе РККА. Приказ о приведении войск в боевую готовность был дан загодя, 18 июня 1941 года, но выполнен только командующими Военно-Морским Флотом и Одесским военным округом. Те, кому были адресованы слова «Победителей можно и нужно судить», их услышали, и после смерти Сталина ответственность за свои преступные деяния переложили всецело на него самого. О третьем мотиве убийства – назначенном на 2 марта 1953 года заседании Президиума ЦК – мы уже говорили. В этот день должно было быть принято решение об объединении МВД и МГБ и назначении Берии министром нового ведомства. Необходимо было разобраться с «делом врачей», «сионистским заговором в МГБ» и всем, что натворили Хрущёв и Игнатьев (министр госбезопасности в 1951-1953 годах, сфабриковавший упомянутые «дела» с целью компрометации таких людей, как бывший начальник «СМЕРШ» Абакумов – А.В.). Тучи над Хрущёвым сгущались, и он решил действовать. И, наконец, как это в разных вариантах внедрено в сознание масс, ещё один мотив – месть Хрущёва за смерть старшего сына, хотя к ней Сталин никакого отношения не имел, – Леонид не был расстрелян по приказу вождя. Сын Хрущёва погиб не в бою, а в авиационной катастрофе.
– А в чём заключались мотивы мировой закулисы?
– Теперь об этом мало кто знает, но в апреле 1952 года в Москве состоялось международное экономическое совещание, на котором Советский Союз, страны Восточной Европы и Китай предложили создать зону торговли, альтернативную долларовой. В совещании участвовали представители Ирана, Эфиопии, Аргентины, Мексики, Уругвая, Австрии, Швеции, Финляндии, Ирландии и Исландии. Забрезжило реальное содружество стран, не входящих в зону хождения доллара – ничем не обеспеченной бумажки. Сталин как теоретик научного коммунизма и последовательный марксист на экономическую диверсию капитала ответил «Сталинским ударом»: он предложил создать свой «общий рынок» с введением новой межгосударственной расчётной валюты. Учитывая, что инициатором этого замысла был СССР, валютой на таком рынке должен был стать советский рубль, определение курса которого уже было переведено на золотую основу. Это могло не только ослабить, но в дальнейшем и дестабилизировать позиции американского доллара, который западные банки использовали в качестве основного расчётного средства. Рубль мог стать главной валютой мира. По своим последствиям этот удар по Фининтерну мог оказаться смертельным. Поэтому ещё в июне 1951 года президентом США Г. Трумэном в Вашингтоне был образован Совет по психологической стратегии (Psychological Strategy Board, PSB) и созданию рабочей группы «Сталин» (кодовое обозначение PSB D-40), которая ставила своей целью изучение возможности отхода (или отстранения) Сталина от власти. Эта инициатива называлась «Планом устранения Сталина» («Plan for Stalin’s passing from power»).
– А кто был исполнителем заказа заокеанских дельцов в СССР?
– Ниточки ведут от Фининтерна к Куусинену, а от него – к Хрущёву и Игнатьеву. Они и были непосредственными исполнителями. Что касается Куусинена, то этот политический гуру, который стоял у истоков Коминтерна, встречался и переписывался с Лениным, став к шестидесятым годам значимым теоретиком партии, её идеологом, оберегал и направлял Хрущёва по нужному Фининтерну руслу до самой своей смерти в 1964 году. После того, как в мае Куусинен умер, в октябре бесславно закатилась политическая комета Хрущёва. Но дело свержения Советской власти не умерло. Пришедшими к власти после Хрущёва руководителями СССР идея построения справедливого общества была доведена до абсурда, дискредитирована и выставлена на всемирное осмеяние.
– Тогда в заключение напрашивается естественный вопрос: что же на самом деле должно знать современное поколение о подлинной роли СССР в истории?
– Во все времена капитализм держался на грабеже, называемом безвозмездным присвоением результатов чужого труда. Так это продолжается и поныне. Эксплуатация человека человеком принимала различные формы: рабовладелец эксплуатировал раба, помещик – крепостного крестьянина, капиталист – наёмного рабочего. В этих отношениях заложена основа конфликта между работником и работодателем – собственник всегда хочет получить большую прибыль за счёт беспощадной утилизации рабочей силы. Серый кардинал Коминтерна, позже заместитель председателя Президиума Верховного Совета СССР, член Президиума и секретарь ЦК КПСС, академик АН СССР, автор учебника «Основы марксизма-ленинизма» масон Куусинен с нордическим упорством почти полвека трудился на опасной антисоветской ниве. Не свершившиеся революции, «зимняя война» с Финляндией 1939-1940 гг., «доклад» Хрущёва на ХХ съезде КПСС, Венгерские события 1956 года, расправа над ближайшими соратниками Сталина в 1957 году, Карибский кризис в 1962-м – вот лишь некоторые вехи его яркой, но внешне малоприметной жизни. Но главное – Куусинен является погубителем идеи диктатуры пролетариата применительно к практике переходного периода от капитализма к социализму в Советском Союзе, что сыграло в истории страны роковую роль. Нашёптанное Хрущёву и им громогласно озвученное утверждение, что «диктатура пролетариата перестала быть необходимой», сломало вектор движения советского строя к бесклассовому обществу. Это, в конечном итоге, привело к реставрации капитализма, который показал себя в нынешней России во всей своей красе вымиранием по миллиону человек в год, разрушением промышленности и сельского хозяйства, изуродованными образованием, медициной и наукой, галопирующими ценами на продовольствие и жильё, нищетой и безработицей значительной части трудоспособного населения. Борьба с Русью, Российской Империей, Советским Союзом, а теперь с Российской Федерацией всегда была, есть и будет стержнем и смыслом существования агрессивной англо-саксонской цивилизации.
ФБ автора
Если ты придумал гениальную мысль, а в это время (когда ты думал) тебя переехал трамвай, это ещё не значит, что тебе не повезло.
Виктор Борисович Шкловский
(в пересказе Мариэтты Чудаковой)
* * *
Когда попытка спасти репрессированного брата оказалась неудачной, Шкловский на вопрос чекиста, как он себя чувствует, ответил: «Как чёрно-бурая лиса в меховом магазине».
Луньюй. Изречения Конфуция
Книга изречений «Луньюй», записанных учениками Конфуция, относится к числу наиболее бесспорных книг знаменитого философа.
Глава 3. Восемью рядами
1
Конфуций говорил о Младшем, у которого «восемью рядами танцуют при дворе»:
– Если это можно вытерпеть, то что же вытерпеть нельзя?
2
Три семейства убирали жертвенную утварь под звуки гимна «Лад».
Учитель об этом сказал:
– Содействуют в храме князья, Сын Неба прекрасен и строг.
– Разве эти слова применимы к делам трех семейств?
3
Учитель говорил:
– К чему ритуалы, если, будучи человеком, не проявляет человечности? К чему и музыка, если, будучи человеком, не проявляет человечности?
4
Линь Фан спросил о том, что составляет основу ритуала.
Учитель ответил:
– Как важен твой вопрос! При исполнении ритуала бережливость предпочтительнее расточительности; на похоронах чувство скорби предпочтительнее тщательности.
5
Учитель сказал:
– У варваров при государе хуже, чем в китайских землях без него.
6
Младший приносил жертвы горе Великой, и Учитель спросил Жань Ю:
– Ты не мог его удержать?
– Не мог, – ответил Жань Ю.
Учитель сказал:
– Увы! Неужто скажешь, что гора Великая менее разборчива, чем Линь Фан?
7
Учитель сказал:
– Благородный муж ни в чем не состязается, но если вынужден, то разве что в стрельбе из лука; он входит в зал, приветствуя и уступая; выйдя оттуда, пьет вино. Он благороден даже в состязании.
8
Цзыся спросил:
– Что означают строки:
Смеясь, чарует ямочкой на щечке,
Очей прекрасных ясен взгляд,
И белизна в ней кажется цветным узором.
– Вторично то, когда раскрашивают белое, – ответил Учитель.
– И ритуал вторичен? – заметил Цзыся.
Учитель сказал:
– Кто меня понимает, так это ты!
Теперь с тобой можно говорить о Песнях.
9
Учитель говорил:
– Я мог бы рассказать о ритуале Ся, да в Ци недостает свидетельств; я мог бы рассказать о ритуале Инь, да в Сун[23] недостает свидетельств. Все оттого, что не хватает записей и знающих людей. А если бы хватало, я мог бы подтвердить свои слова.
10
Учитель сказал:
– При царском жертвоприношении я не хочу смотреть на то, что там делается, с момента возлияния вина.
11
Кто-то спросил о смысле царского жертвоприношения.
Учитель ответил:
– О нем не ведаю, а кто ведал бы, тот управлял бы Поднебесной так, словно она была бы здесь.
И указал при этом на свою ладонь.
12
Учитель будто зрел тех, кому приносил жертвы. И будто зрел духов, принося им жертвы. Он говорил:
– Если сам не участвую в жертвоприношении, то для меня его как бы и не было.
13
Вансунь Цзя спросил:
– Что значат слова: «Угодничать полезней перед очагом, чем перед юго-западным углом»?
– Неверно сказано, – ответил Учитель. – Кто провинится перед Небом, тому будет некому молиться.
14
Учитель сказал:
– Дом Чжоу зрел пример двух предыдущих царствований, поэтому он так блистает просвещенностью. Я следую за Чжоу.
15
Войдя в Великий храм, Учитель спрашивал обо всем, что там происходило.
Кто-то заметил:
– И кто это считает сына цзоусца знающим ритуалы? Войдя в Великий храм, он спрашивал обо всем, что там происходило.
Учитель, услышав это, ответил:
– В этом ритуал и состоит.
16
Учитель сказал:
– Суть стрельбы из лука состоит не в том, чтобы пробить мишень, ибо люди обладают разной силой.
В этом заключается путь древних.
17
Цзыгун желал, чтобы при оглашении первого числа прекратили приносить в жертву барана.
Учитель возразил:
– Тебе, Цы, жалко этого барана,
А мне жаль этот ритуал.
18
Учитель сказал:
– Если служить государю, строго соблюдая ритуал, люди видят в этом лесть.
19
Князь Твердый спросил о том, как государь повелевает подданными, а подданные служат государю. Конфуций ответил:
– Государь повелевает подданными, соблюдая ритуал; подданные честно служат государю.
20
Учитель сказал:
– «Крики чаек» в меру веселят и печалят, не терзая душу.
21
Князь Скорбной Памяти спросил Цзай Во об Алтаре Земли[29]. Цзай Во ответил:
– Владыка Ся использовал сосну, у иньца применялся кипарис, а чжоусец избрал каштан, чтобы народ дрожал от страха.
Учитель, услышав это, сказал:
– Свершенного не объясняют,
За то, что сделано, не увещают
И в том, что было, не винят.
22
Учитель сказал:
– Гуань Чжун был небольших способностей.
Кто-то спросил:
– А не был ли он бережливым?
Учитель возразил:
– Как мог он быть бережливым, если у него имелась башня «Три возврата» и должности не совмещались?
– Но не был ли тогда он сведущ в ритуале?
– У государя перед входом были установлены щиты, Гуань поставил у себя такие же; у государя при свидании с другими государями имелся постамент для опрокинутых чаш для вина, Гуань имел такой же постамент. Если Гуань знает ритуалы, то кто же их не знает? – был ответ.
23
Беседуя о музыке со старшим музыкантом из удела Лу, Учитель сказал:
– А музыку, ее знать можно! Вначале исполняют – как бы слита, играют далее, как бы беспримесна, как бы светла и как бы непрерывно длится в конце.
24
Хранитель рубежа из И, прося о встрече, говорил:
– Мне удавалось до сих пор встречаться с каждым благородным мужем, который приходил сюда.
Ученики его представили.
А выйдя, он сказал:
– Зачем вам беспокоиться о том, что все утрачено? Уже давно пути нет в Поднебесной, и Небо скоро сделает Учителя колоколом.
25
Учитель говорил о музыке «Весенняя»: в ней все прекрасно и все хорошо; и говорил о музыке «Воинственной»: в ней все прекрасно, но хорошо не все.
26
Учитель вопросил:
– Как мне глядеть-то на того, кто проявляет нетерпимость, будучи правителем, не чувствует благоговения при исполнении ритуала и не скорбит во время траура?
Конфуций. Изречения. Пер. с др. – кит. И.И. Семененко по изд.: «Луньюй чжэн» и «Изречения в правильном толковании»). В кн.: «Чжу цзы цзичэн» («Собрание сочинений философов»). Пекин, 1957. Т. 1.
Опыт нас учит стараться, чтоб всякое зло
В будущем горьких забот причинить не могло.
Мы никогда не тревожили ос или пчел,
Чтоб не навлечь на себя ядовитый укол.
Был поначалу на персике слабый птенец,
Порх! Улетел он и хищником стал наконец.
Трудностей всех побороть не смогли мы, увы!
Вот и сидим, как среди ядовитой травы.
(Поучение царя; IV, III, 4)
Шицзин (китайская «Книга Песен»)
* * *
Знание этих поэм и тем более умение их цитировать к месту и вовремя считались признаком принадлежности к китайскому культурному кругу.
Древнейшие памятники китайского поэтического творчества относятся еще к 11 веку до нашей эры, когда были написаны первые произведения, позднее вошедшие в так называемую «Книгу Песен» – Шицзин (诗经/ Shi Jing), которую вполне можно было бы назвать «энциклопедией древнекитайской жизни» и культуры.
Конфуций и «Книга Песен»
В «Книге Песен» Шицзин (она же «Книга од», «Книга од и гимнов» или просто «Поэзия») собраны 305 народных песен и стихотворений различных жанров, созданных на протяжении пяти веков истории Древнего Китая.
Самые ранние произведения китайской поэзии появились во времена династии Западная Чжоу, которая правила предположительно с 1046 по 770 годы до нашей эры.
Собрание из 305 поэтических произведений отражает многообразные явления духовной и социальной жизни на протяжении этого периода и вплоть до середины периода Весны и Осени.
Считается, что произведения для Шицзин отбирал и редактировал сам великий Учитель Конфуций. В занятиях с учениками он большое внимание уделял изучению поэзии, а в своих трактатах и изречениях всегда подчеркивал мысль о большом значении литературы в вопросах воспитания подрастающего поколения.
Конфуций предлагал своим последователям использовать поэтические сборники в качестве источников высшей мудрости знаний о природе и обществе, считал, что образовательный и культурный уровень людей можно повысить путем чтения лучших образцов классической литературы и собственных упражнений в поэтическом творчестве.
Кстати, подобное понимание роли литературы в вопросах духовного воспитания в значительной степени сохранилось и в современном Китае.
По Гадамеру «бытие, которое может быть понято, есть язык»
Критика языка Ханса-Георга Гадамера
Ханс Георг Гадамер (1900-2002) развивал «радикальные проблемы Мартина Хайдеггера» в своем капитальном труде «Истина и метод» (1960 г.). Основной пафос этой работы состоял в том, чтобы противопоставить «логике исследований», получившей широкое распространение в теории познания, которую в двадцатом веке редуцировали к теории науки, диалектику герменевтического понимания целостного бытия человека. Важнейшая цель, которую Гадамер поставил перед герменевтической философией, заключалась в числе прочего в том, чтобы «вскрыть те онтологические импликации, которые лежат в "техническом" понятии науки, и достигнуть теоретического признания герменевтического опыта».
В основе данного требования лежит представление о герменевтике как об «универсальном аспекте философии». Поскольку, согласно Гадамеру, любое человеческое отношение к миру опосредовано языком, то «феномен языка и понимания оказывается универсальной моделью бытия и познания вообще». Язык приобретает здесь трансцендентальный характер в силу того, что он представляет собой универсальную среду, в которой «Я» и «мир» выражаются в их изначальной взаимопринадлежности. При этом язык не является ни простым отображением уже познанного мира, ни поддающейся произвольным манипуляциям знаковой системой (Гадамер решительно выступает против номиналистического понимания языка). Он «участвует в реализации того отношения к миру, в границах которого мы живем».
Понятие герменевтического опыта.
Для характеристики первичного отношения человека с миром Гадамер использует понятие опыта, специфической сущностной чертой которого является его языковая природа. Согласно Гадамеру, «языковой опыт мира "абсолютен" [...] Языковой характер нашего опыта мира предшествует всему, что мы познаем и высказываем в качестве сущего. Основополагающая связь между языком и миром не означает поэтому, что мир становится предметом языка. Скорее то, что является предметом познания и высказывания, всегда уже окружено мировым горизонтом языка». «В языковом оформлении человеческого опыта мира происходит не измерение или учет наличествующего, но обретает голос само сущее в том виде, в каком оно в качестве сущего и значимого являет себя человеку». В этом смысле о языковом опыте можно говорить как о «естественном опыте мира», о «нашем опыте мира вообще». Значение категории опыта в учении Гадамера заключается в том, что посредством опыта устанавливается связь между человеком и миром. Языковой характер опыта отражает особенности этой связи, а все понятое в результате опыта выражается в языке. Язык открывает мир, причем так, что «в языке выражает себя сам мир». Тождество открывающегося в языке мира самому бытию позволяет рассматривать язык в качестве фундамента герменевтической онтологии, согласно которой все бытие, на которое направлено внимание человека и которое можно понять, есть язык.
Универсальный человеческий языковой опыт Гадамер определяет как «герменевтический». Его основанием является консенсус между представителями языкового сообщества. Этот консенсус касается не языковых средств взаимопонимания, поскольку в таком случае предполагалось бы уже наличие языка. Он затрагивает то, на чем основывается возможность совместной жизни людей, нормы того, что считать истинным и правильным, т.е. основополагающие нормы жизни. Поэтому консенсус нельзя представлять как единичный целенаправленный акт. Конституирующее групповой человеческий опыт взаимопонимание представляет собой «жизненный процесс, в котором проживается сама жизнь человеческого сообщества».
В ходе жизни сообщества формируется мир, к взаимопониманию по поводу которого стремятся его члены. «Мир есть, таким образом, общее основание, на которое никто не вступает, которое все признают и которое связывает между собой всех тех, кто разговаривает друг с другом. Все формы человеческого жизненного сообщества суть формы сообщества языкового, больше того: они образуют язык». Язык, благодаря которому формируется интерсубъективно значимый мир, выполняет функцию разговора, в процессе которого договариваются о «самих вещах» или «по поводу самого дела». Другими словами, в результате соглашения, выражающего результат разговора, вещи получают свою определенность и значимость, а сам язык «становится действительностью».
Мир, отражаемый в языке, есть, таким образом, выражение совокупного опыта некоего языкового сообщества, который характеризует его целостное отношение к действительности. Герменевтический опыт мира Гадамер противопоставляет научному опыту, представляющему собой редуцированную форму, производную от первого. Для современной науки понятие опыта исчерпывается ее практическим применением, т.е. технической реализацией научных разработок. Поскольку понятие техники включает в себя понятие практики, то «компетенция экспертов» подменяет собой также «политический разум». Это приводит к тому, что важнейшие с точки зрения методологии науки факторы, такие, как включенность науки в общий контекст жизни и обусловленность научного познания языковым, остаются вне поля зрения. Задача современной теории познания должна состоять в реабилитации герменевтического опыта как первичного по отношению к научному.
Базовыми структурными составляющими языкового герменевтического опыта мира являются понимание, истолкование и применение (аппликация). Для анализа этих понятий Гадамер использует модель отношений между читателем и текстом, которая выступает в качестве прототипа для модели отношений как между человеком и миром в целом, так и между субъектом познания и познаваемым им объектом. С помощью этой модели он показывает, во-первых, неразрывность трех составляющих компонентов опыта. Как он полагает, «истолкование – это не какой-то отдельный акт, задним числом и при случае дополняющий понимание; понимание всегда является истолкованием, а это последнее соответственно есть эксплицитная форма понимания. [...] применение есть такая же часть герменевтического процесса, как понимание и истолкование». Во-вторых, данная модель позволяет выявить роль языка как «универсальной среды», в которой осуществляется понимание и истолкование, и осознать язык и систему понятий, в которой осуществляется истолкование в качестве «внутреннего структурного момента понимания». В-третьих, используемая модель позволяет установить универсальные характеристики исследуемых феноменов.
Понимание есть та изначальная установка, с которой человек подходит к миру. Смысл понимания заключается в «конкретизации самого смысла» из перспективы понимающего. Сущностной особенностью понимания является его историчность. Причем историчность следует, согласно Гадамеру, интерпретировать не в смысле исторического детерминизма того толка, что понять нечто можно только, точно воспроизведя условия его бытия. Смысл обретает конкретность лишь в соотнесенности с понимающим «Я», а не за счет реконструкции того «Я», которому принадлежало первоначальное смысло-разумение. Другими словами, любое понимание всегда с необходимостью осуществляется из положения понимающего, с учетом его собственного «горизонта понимания».
Герменевтическая ситуация, о которой говорит в этой связи Гадамер, подразумевает два важнейших момента: с одной стороны, любое понимание всегда совершается в рамках определенного пред-понимания, формируемого языком. Измерение этого пред-понимания составляют, говоря словами Гадамера, «предрассудки», т.е. представления, убеждения, авторитетные мнения и т.д., обусловленные принадлежностью человека к определенному социуму. Эти имплицитные, часто неосознаваемые предрассудки образуют исторический горизонт, из пределов которого осуществляется понимание. Понимание всегда предполагает поэтому также актуализацию прошлого (традиции, предания), оказывающего воздействие на него. «Не существует никакого горизонта настоящего в себе и для себя, точно также как не существует исторических горизонтов, которые нужно было бы обретать. Напротив, понимание всегда есть процесс слияния этих якобы для себя сущих горизонтов». Понимание всегда осуществляется как взаимодействие прошлого и настоящего, традиции и современности.
Это обстоятельство позволило Дж. Грондину охарактеризовать гадамеровскую герменевтику как «феноменологию процесса понимания (Verstehensgeschehen)». Глубинную схему понимания составляет диалектика ответа и вопроса, т.е. разговор или диалог, который движется по кругу (имеется в виду герменевтический круг, открытый Ф. Шлейермахером и «переоткрытый» Хайдеггером) до тех пор, пока не будет достигнута «непосредственность понимания».
С другой стороны, историчность понимания подразумевает не только то, что существуют исторические предпосылки понимания, но и то, что обнаруживаемый в процессе понимания смысл не является окончательным, а подлежит изменениям, уточнениям, дополнению. На это указывают, в частности, такие феномены, как «временное отстояние» и «история воздействий». Смысловой горизонт всегда остается открытым и неисчерпаемым для конечного Dasein. Х. Деммерлинг говорит в этой связи о модели «подвижности» смысла (Bewegtheitsmodell des Sinns) у Гадамера. Открытость смысла предполагает его вариативность в зависимости от точки зрения и начальных условий понимания. Поэтому «в действительности горизонт настоящего вовлечен в процесс непрерывного формирования, поскольку мы должны подвергать постоянной проверке все наши предрассудки».
При этом, согласно Гадамеру, нельзя говорить о правильном или неправильном понимании, скорее следует говорить о «всегда ином» понимании. Это объясняется тем, что семантика зависит от прагматики, т.е. тем, что то или иное смыслосодержание вкладывается в понимаемое в зависимости от прагматического контекста понимания. Понимание всегда «соотнесено с ситуацией». Демонстрируя эту закономерность на модели отношений между читателем и текстом, Гадамер пишет: «Понять текст всегда означает применить его к нам самим, сознавая, что всякий текст, хотя его всегда можно понять иначе, остается тем же самым текстом, лишь раскрывающимся нам по-разному».
Применение подлежащего пониманию к той конкретной ситуации, в которой находится понимающий, он характеризует как аппликативное понимание. Аппликативное понимание подразумевает актуализацию той стороны смысла, которая имеет значимость в текущих условиях понимания. Поэтому «понимание оказывается родом действия и познает себя в качестве такового». За счет него происходит передача и одновременно модификация опыта.
Открытые Гадамером диалогичная структура понимания и его аппликативный характер позволили квалифицировать его философию как «диалогично-прагматический поворот», в значительной мере предопределивший дальнейшее развитие философии языка.
Важнейшей особенностью понимания, обусловливающей его исторический характер, является его «сущностная связь» с языком». В силу этой связи способом осуществления понимания является языковое истолкование. Именно истолкование открывает понимание как герменевтический феномен, т.е. как особый случай взаимных отношений между мышлением и языком. Сущность этого феномена выражает понятие «конкретности действенно-исторического сознания». Тезис о конкретности действенно-исторического сознания гласит, что понимание осуществляется конечным Dasein в конкретной жизненной ситуации из перспективы того сформированного языком интерсубъективного мира, к которому он принадлежит. В этом тезисе утверждается неразрывность и взаимообусловленность мышления и языка, в силу чего язык с необходимостью должен стать объектом теории познания. Согласно Гадамеру, процесс понимания целиком осуществляется в смысловой сфере, опосредованной языковым преданием. Поэтому «пытаться исключить из истолкования свои собственные понятия не только невозможно, но и бессмысленно. Ведь истолкование как раз и значит: ввести в игру свои собственные пред-понятия».
Язык как условие формирования пред-понимания. Понятия, которые человек использует при истолковании, часто вообще не тематизируются в качестве таковых. При этом роль применяемых концептов необычайно велика: с одной стороны, истолкование стремится выразить в словах сам предмет, с другой – оно всегда обусловлено и является языком самого толкователя. Осознание данной ситуации особенно важно при анализе научного мышления, где язык в своей первой ипостаси, т.е. нацеленный на выражение предмета, используется как инструмент систематического мышления, хотя сам он имеет совсем иную природу.
Сущность языка и языкового мышления составляет его риторичность, которую Гадамер, так же, как Г. Гербер, Ф. М. Мюллер, Ф. Ницше, Ф. Маутнер и М. Хайдеггер, считает универсальным механизмом функционирования языка, а не художественной фигурой речи или техническим приемом, используемым для манипуляции обществом. Природу риторики выражает переплетенность языка с действием. Риторика представляет собой важнейший принцип словообразования, она «изначально является основанием языковой жизни и составляет ее логическую продуктивность». При этом риторика отражает жизненные отношения, внутри которых происходит процесс естественного образования понятий. Этому своему свойству она обязана присущей ей «адогматической свободе», возможность которой обеспечивает метафора.
Метафору Гадамер характеризует как «всеобщий, одновременно языковой и логический принцип» и противопоставляет ее формализованному, целенаправленному логическому образованию понятий. Метафора – это черта «языковой бессознательности», нерефлективного мышления, языковой игры, в которой образование понятий происходит не на основе индукции и абстракции, а за счет прогрессирующего взаимопереноса смыслов, на основе «акциденций и связок», не всегда подчиняющихся «сущностному порядку» вещей.
«Гениальность языкового сознания», которое Гадамер считает следствием его «принципиальной метафоричности», обеспечивает постоянное расширение опыта, отмечающего «сходства будь то во внешнем явлении вещей, будь то в их значении для нас». Основным свойством метафорического мышления является ориентированность сознания на сами вещи, а не на уже имеющиеся слова. При естественном образовании понятий в языке не происходит ни сознательного тематизирования уже имеющихся значений слов, ни рассмотрения конкретной ситуации как особого случая некой общей закономерности. Говорящий в этом случае не имеет сознательного намерения ни подвести одно понятие под другое, ни подтвердить общезначимость неких понятий. Производимые языком классификация и структурирование опыта происходят, следовательно, не благодаря рефлексии об общем, свойственном различным вещам, а на основе спонтанности мировосприятия, свободно осуществляющего свою упорядочивающую деятельность. По мнению Гадамера, «понимать как логическое отношение то, что отнюдь не принадлежит сфере логики» является «типичным предрассудком рефлексивной философии». Язык же «не является продуктом рефлектирующего мышления, но участвует в реализации того отношения к миру, в границах которого мы живем». Языковая структура человеческого опыта мира способна поэтому охватить самые разнообразные жизненные отношения.
Свободный выбор принципов при образовании понятий, подчиняющийся требованиям разносторонней жизни, объясняет вариативность опыта мира, отражаемого в языках различных народов. Гадамер подчеркивает, что членение понятий языком «следует исключительно человеческому аспекту вещей, потребностям и интересам человека», поэтому «грамматику и синтаксис исторических языков можно рассматривать как варианты некой логики естественного, т.е. исторического опыта». Метафорический характер естественных языков проясняет, таким образом, отношения между языковыми значениями и культурно-историческим опытом жизни людей: естественное сознание образует слова в соответствии с пониманием вещей, имплицитно присущим данной форме жизнедеятельности, т.е. оно ориентировано на «прагматическое значение вещей».
Тем самым исходный гадамеровский тезис о единстве языка и мышления получает свою дальнейшую спецификацию: он предстает как единство понимания и истолкования на почве практического опыта жизнедеятельности языкового сообщества. В соответствии с этим язык понимается как формально-смысловое единство, составляющее содержание опыта. «В рамках герменевтического опыта языковая форма не может быть отделена от содержания, дошедшего до нас в этой форме. Если всякий язык есть мировидение, то он обязан этим не тому, что он являет собой определенный тип языка (в каковом качестве его и рассматривает ученый-лингвист), но тому, что говорится или соответственно пере-дается на этом языке». Опыт, получающий выражение в естественных исторических языках, представляет собой, таким образом, «единство слова и дела».
Несмотря на то, что естественный язык функционирует на основании риторических закономерностей и тесно связан с прагматикой жизни, заключенный в нем опыт истолкования мира всегда соотнесен с миром-в-себе, т.е. с существующим независимо от человека миром вещей. «Во всяком мировидении подразумевается в себе-бытие-мира. Мир есть то целое, с которым соотнесен схематизированный языком опыт. Многообразие подобных мировидений вовсе не означает релятивацию "мира". Скорее то, что есть мир, неотделимо от тех "видов", в которых он является». Схема «мир-в-себе» – «мировидение отдельного языка» выражает относительность, конечность и ограниченность человеческого познания, но не ставит под сомнение объективное существование самого мира. «Подобно тому, как мы говорим об оттенках восприятия, мы можем говорить и о «языковых оттенках», которые получает мир в различных языковых мирах». Мир-в-себе является, в конечном итоге, тем масштабом, по которому измеряется истинность знания: «Познание лишь призма, в которой преломляется свет одной и единственной истины».
С точки зрения методологии познания, герменевтический опыт включает в себя, таким образом, две фундаментальные структуры, позволяющие легитимировать его «теоретическое» значение для познания: во-первых, «объективный мир-в-себе» и «мировидение»; во-вторых, «единство разума» и «множество форм миропонимания». Заложенная в этих структурах соотнесенность единого и многого, общего и особенного выражает конечность человеческого духа в его соотнесенности с бесконечным единством абсолютного бытия и оправдывает его опыт в познавательном отношении.
Гадамер подчеркивает неоднократно, что «если мы хотим обрести правильный горизонт для понимания языковой природы герменевтического опыта, мы должны исследовать связь, существующую между языком и миром. Иметь мир – значит иметь отношение к миру». Согласно ему, установить первичное отношение к миру возможно только посредством языка: «Тот, кто имеет язык, "имеет" мир». Язык, таким образом, выполняет прежде всего мирооткрывающую функцию.
Устанавливая отношение к миру, язык не опредмечивает его, но создает ту среду, внутри которой протекает вся человеческая жизнь. Мир языкового опыта абсолютен, поскольку «не существует такой позиции вне языкового опыта мира, которая позволила бы сделать предметом рассмотрения сам этот опыт». Первичный мир языка – это не мир противостоящих человеку предметов, а мир непосредственной фактичности, где само бытие высказывает себя в слове, где «обретает голос само сущее в том виде, в каком оно в качестве сущего и значимого являет себя человеку». Мир с его языковой природой «не есть в себе, поскольку он вообще не обладает характером предметности, и в качестве объемлющего целого, которым оно является, никогда не может быть дан в опыте». Говорить о чем-либо ни к коем случае не означает делать что-либо исчисляемым, получать нечто в свое распоряжение; говорить, значит, вступать в жизненные отношения, входить в мир. Этим мир языка отличается от науки, которая всегда может занять позицию внешнего наблюдателя по отношению к своему объекту, т.е. противопоставить ему себя как субъекта. Все научное объективирующее познание осуществляется всегда изнутри мира языка, который охватывает собой все человеческое существование.
Вступая в мир языка, человек не только обретает мир, но и получает возможность участвовать в его обустройстве. Язык выполняет, таким образом, функцию структурирования и упорядочивания опыта. В языковом оформлении человеческого опыта мира не просто отображается строение бытия, а благодаря языку «впервые формируется и постоянно изменяется порядок и структура самого нашего опыта». Совокупность значений подобна пространству, в котором упорядочиваются вещи. При этом понимающее истолкование, выражаемое в языке и происходящее изнутри него, обусловлено историчностью и процессуальностью самого языка. Любой язык представляет собой как бы след конечности опыта, потому что он постоянно развивается и совершенствуется, все полнее выражая свой опыт мира.
Согласно Гадамеру, нет бессловестного опыта, вербальность сущностно принадлежит самой мысли о вещах. Это не означает, однако, что слово предшествует всякому опыту и лишь впоследствии присоединяется к нему как к уже завершенному. «Напротив, частью самого опыта является то, что он ищет и находит слова, его выражающие. Мы ищем верное слово, то есть такое слово, которое принадлежит самой вещи, так что сама вещь обретает голос в этом слове». Понимание и языковое истолкование понятого представляют собой две стороны познавательного процесса. Языку свойственен «характер свершения», проявляющийся в перманентном процессе образования понятий.
Будучи отражением целостного процесса жизни сообщества, любой естественный язык также представляет собой целостное образование. Это проявляется, по мнению Гадамера, в том, что слово не является голым обозначением отдельной вещи, а «во всяком слове звучит язык в целом, которому оно принадлежит, и проявляется целостное мировидение, лежащее в его основе». Значение слова не исчерпывается, следовательно, его лексическим значением. Каждое слово отражает взаимосвязь понимания и образа жизни, несет отпечаток совокупного опыта и является выражением целостности смысловых взаимосвязей. Поэтому всякое слово обладает «внутренним, как бы умножающим его измерением», которое позволяет присутствовать всему несказанному, с которым оно так или иначе соотносится. В любом слове поэтому становится видимой та действительность, которая возвышается в языке над сознанием каждого отдельного человека.
Идеальность значения заложена в самом слове и обусловлена стоящим за ним смысловым содержанием мира. Речь вводит в игру всю целостность смысла, хотя она и не способна высказать его полностью. Развитие языка связано с развертыванием всех возможных смысловых импликаций в ходе герменевтического опыта постижения действительности. Причем следует заметить, что Гадамер постулирует неисчерпаемость смысла для понятийного понимания, поскольку смысл развивается вместе с усложнением организации человеческой жизни и увеличением объема знания. С процессом развития смысла коррелирует процесс становления языка. При этом в соотнесенности языка с бесконечностью подлежащего развертыванию и истолкованию смысла особенно отчетливо проявляется его конечность.
Как видно из вышеизложенного, основной акцент при исследовании языка ставится Гадамером на анализе сопряженности языка и мира в свете историчности и конечности герменевтического опыта понимания мира. Эта взаимопринадлежность проявляется в том, что, с одной стороны, мир обретает свою действительность в языке таким, каким он предстает в свете конкретного исторического опыта. С другой стороны, язык не обладает независимым от мира бытием, а его бытие состоит в представлении мира. Развитие языка происходит параллельно с процессом становления мира и расширения опыта, благодаря чему язык всегда несет на себе отпечаток истории.
Взаимообусловленность языка и мира позволяет Гадамеру говорить о «спекулятивной» структуре герменевтического опыта. Под «спекулятивным» он понимает «отношение отражения, в котором само отражающее есть чистое явление отражаемого, подобно тому, как одно есть по отношению к другому, а другое есть другое первого». Применительно к языку это отношение модифицируется как «смысловое свершение» или «творчество понимания», в ходе которого «слова не отображают сущее, но выражают и позволяют обрести язык по отношению к целостности бытия». Другими словами, герменевтический опыт, под которым понимается «осуществление смысла, свершение речи, взаимопонимание и понимание», спекулятивен потому, что «конечные возможности слова подчинены разумеемому смыслу как своего рода направленности в бесконечное». При таком диалектическом истолковании бесконечность смысла получает каждый раз свое конечное выражение. В ходе этого процесса язык, в силу своих ограниченных возможностей, частично раскрывает отношение к миру в его целостности. При этом то, что он не улавливает, и на что лишь указывает, также должно быть раскрыто и истолковано. В обнаружении «целостности смысла с его всесторонними связями и отношениями» на пути исследования языка Гадамер видит основную задачу герменевтики.
В языке выражает себя (sich darstellt) сам мир. Языковой опыт мира “абсолютен”. Он возвышается над относительностью всех наших бытийных полаганий (Relativitaten von Seinssetzung), поскольку охватывает собой всякое в-себe-бытие, в какой бы связи (отношении) оно ни представало перед нами. Языковой характер нашего опыта мира предшествует всему, что мы познаем и высказываем в качестве сущего. Основополагающая связь между языком и миром не означает поэтому, что мир становится предметом языка. Скорее то, что является предметом познания и высказывания, всегда уже окружено мировым горизонтом языка. Языковой характер человеческого опыта мира не включает в себя опредмечивания мира.
Ханс-Георг Гадамер
Истина и метод
«Христология, т.е. учение о Христе как ипостаси, соединившей в себе божественную и человеческую природу, является главным условием появления герменевтической проблемы. Отношение к слову, которое в своей конкретности, в своей плотскости отражает весь божественный замысел Творца о мире в его многообразии».
Александр Михайловский
23 Так говорит Господь: да не хвалится мудрый мудростью своею, да не хвалится сильный силою своею, да не хвалится богатый богатством своим.
24 Но хвалящийся хвались тем, что разумеет и знает Меня, что Я - Господь, творящий милость, суд и правду на земле; ибо только это благородно Мне, говорит Господь."
(Иеремия 9:23-24)
«17 Хвалящийся хвались о Господе.
18 Ибо не тот достоин, кто сам себя хвалит, но кого хвалит Господь.»
(2 Коринфянам 10:17-18)
«…облекитесь смиренномудрие, потому что Бог гордым противится, а смиренным дает благодать.»
(1-Петра 5:5)
Сеющий в плоть свою от плоти пожнет тление, а сеющий в дух от духа пожнет жизнь вечную.
(Галатам 6:8)
Лучшее в настоящем
Оптимизм обесценивает настоящее во имя лучшего будущего, которое в свою очередь обесценивается, став настоящим, тогда как для пессимизма худшее в будущем, так что нет ничего лучше настоящего, каким бы настоящее ни было, и в этом смысле "Кандид" Вольтера со своим "всё к лучшему в этом лучшем из миров" проповедует скорее пессимизм, чем оптимизм.
Владимир Микушевич. Из книги "Креациология"
Стихи сами ищут меня, и в таком изобилии, что прямо не знаю — что писать, что бросать. Можно к столу не присесть — и вдруг — всё четверостишие готово, во время выжимки последней в стирке рубашки, или лихорадочно роясь в сумке, набирая ровно 50 копеек. А иногда пишу так: с правой стороны страницы одни стихи, с левой — другие, рука перелетает с одного места на другое, летает по странице: не забыть! уловить! удержать!.. — рук не хватает!
Марина Цветаева
Поэзия не развлечение и даже не форма искусства, но, скорее, наша видовая цель. Если то, что отличает нас от остального животного царства, — речь, то поэзия — высшая форма речи, наше, так сказать, генетическое отличие от зверей. Отказываясь от нее, мы обрекаем себя на низшие формы общения, будь то политика, торговля и т. п. В общем, единственный способ застраховаться от чужой — если не от своей собственной — пошлости. К тому же поэзия — это колоссальный ускоритель сознания, и для пишущего, и для читающего. Вы обнаруживаете связи или зависимости, о существовании которых вы и не подозревали: данные в языке, речи. Это уникальный инструмент познания.
Иосиф Бродский
Значит, красноречие - это мастер убеждения, внушающего веру в справедливое и не справедливое, а не поучающего, что справедливо, а что нет.
* * *
Знать существо дела красноречию нет никакой нужды, надо только отыскать какое-то средство убеждения, чтобы казаться невеждам большим знатоком, чем истинные знатоки.
Искусство красноречия - власть невежды над невеждами.
Софистика - это наука не в пользу, а во вред. Нет для человека зла опаснее, чем ложное мнение.
Сократ
Платон. Горгий
