Дневник
..жалость - это тот целебный бальзам, который излечивает душу. Плачут только хорошие люди. Если человек никогда не плакал при виде горя, наполняющего землю, - он хуже грязи, по которой ступают его ноги, потому что в грязи прорастает зерно, ею питаются корни, стебли, листья и цветы, а душа человека, лишенная жалости, бесплодна и не может породить ничего, кроме гордыни. Гордыня же рано или поздно приводит к убийству, становится губителем прекрасного и даже человеческих жизней. Жизнь неразрывно связана со страданием. Но, зная это, человек не должен отчаиваться. Хороший человек стремится уничтожить страдание. А глупый его даже не заметит, если сам не испытывает страданий. Злой человек старается вогнать боль как можно глубже и распространить ее повсюду, где может. Но в чем он виноват? Ведь ни злодей, ни глупец не пришли сюда по своей собственной воле, не возникли сами по себе из ничего; они - наследие многих миров и многих поколений. Злые не понимают, что они злы, - в чем же тогда их вина? И злых можно простить. Ибо в самом злом человеке есть нечто от нас самих, а в нас живет что-то и от него. Мы связаны с ним, а он - с нами. Нельзя человека отделить от других людей.
Уильям Сароян (1908 — 1981) «Человеческая комедия».
От Бога не убежишь.
Если ты убегаешь от Бога, Он не будет тебя догонять, будет ждать.
На какой бы путь ни ступил ты, встретишь Бога. Но если не узнаешь Его при встрече, будет тебе сопутствовать скорбь, как при обходе кладбища.
В какие бы врата ни постучал ты, отворит тебе Бог. Если же Он не отворит, ни одни врата для тебя не отворятся.
Свт. Николай Сербский
Хотя современному миру часто кажется что поэзия – это всего лишь умелая игра слов, способ самовыражения и тому подобное, но на самом деле поэт этот тот, кто растит своим трудом Царство Небесное в душах слушателей и вокруг себя. Сила такого поэта в перенесённых ради подлинности страданиях, а мудрость – в литургическом благодарении, которое, подобно Херувимской песни, охватывает вселенную и приносит её в дар нашего сердца Богу.
У Андерсена в его сказке «Тётушка зубная боль» повествуется о таком человеке, возомнившем себя поэтом лишь оттого, что он научился складно играть словами. И тогда к нему приходит вдохновение в образе Зубной боли и напоминает, что всякий высокий евангельский дар обретается только тем, кто отдал ради него свою кровь:
— А, так ты поэт! — продолжала она. — Ладно, я научу тебя всем размерам мук! Я примусь за тебя, прижгу тебя каленым железом, продерну веревки во все твои нервы!
В челюсть мне как будто вонзили раскаленное шило; я корчился от боли, начал извиваться, как червь.
— Чудесный материал! — продолжала она. — Настоящий орган для игры! И задам же я сейчас концерт! Загремят и барабаны, и трубы, и флейты, а в зубе мудрости — тромбон! Великому поэту — великая и музыка! И вот она начала играть!
Вид у нее был ужасный, нужды нет, что я видел одну ее руку, эту туманную, холодную, как лед, руку с длинными, тонкими, шилообразными пальцами. Каждый был орудием пытки: большой и указательный образовывали клещи, средний был острым шилом, безымянный — буравом, и мизинец — спринцовкой с комариным ядом.
— Я научу тебя всем размерам! — опять начала она. — Великому поэту — великая и зубная боль, а маленькому поэту — маленькая!
— Так пусть я буду маленьким! — взмолился я. — Пусть совсем не буду поэтом! Да я и не поэт! На меня только находят временами припадки стихотворного недуга, как находят и припадки зубного! Уйди же! Уйди! (Г.Х.Андерсен. «Тётушка Зубная боль»)
Умникам, конечно, такой пример покажется неубедительным, но красота этого мира существует не для них. Потому до того как мы придём в Небесный Иерусалим смыслы которого открывались нам прежде в сказке, история гадкого утёнка всегда будет актуальной для каждого доброго человека, узнаваемого уже хотя бы по одному тому, что его обижают и мучают все остальные. «Обижен – значит прав» – говорила М. Цветаева, но и это не утешило бы нас до конца если бы Великий Сказочник нашего мира Своей рукой не вёл бы добрых в счастливый конец.
Артём Перлик
ЮБИЛЕЙ «ГАДКОГО УТЁНКА»: ТАЙНА И ТАИНСТВО СКАЗКИ
Притчи
Рабби Зусе надо было вернуть долг к утру, а денег не было. Ученики начали беспокоиться откуда добыть денег, но рабби оставался невозмутим. Он написал на двадцати пяти записках двадцать пять возможностей появления денег. А на отдельной записке написал еще одну – двадцать шестую.
На утро деньги откуда-то появились. Ученики прочли все двадцать пять версий, но там не было указано того случая, благодаря которому появились деньги. Тогда раби Зуся развернул двадцать шестую записку. Там было написано: «Всевышний не нуждается в советах рабби Зуси.
«Рабочий класс станет биологически другой расой»
Славой Жижек
Словенский философ Славой Жижек в разговоре с шеф-редактором TheQuestion Рустамом Юлбарисовым нарисовал мрачный образ будущего: революции не будет, потому что некому бунтовать, а из трудящихся правящий класс выведет новую расу.
* * *
«Сейчас мы можем поиграть в эту игру и поразмышлять над тем, как глобальная капиталистическая идеология манипулирует нами and so on and so on, однако ответ заключается в том, что люди – то есть большинство обычных людей в развитых западных странах – просто не думают, что левые могут предложить реальную альтернативную модель.
Есть какие-то группы с более радикальными предложениями, но я бы так это описал – большинство левых предлагают левый фукуямизм. Сначала нужно принять капиталистическую и либерально-демократическую систему в ее нынешней форме. А теперь давайте просто отойдем немного влево, больше экологии, больше социальной открытости и феминизма, разных сексуальных идентичностей and so on, но совершенно без серьезных планов – серьезных в значении конкурентных и жизнеспособных. Вот поэтому люди даже не могут себе представить настоящую альтернативу капитализму.
В их опыте, и это результат XX века, радикальные левые у власти могут привести к трем возможным результатам: первый вариант – это тоталитарный террор или другие катастрофические формы, как в современной Венесуэле. Второй вариант – обычное социально-демократическое предательство, когда ты становишься частью системы и хочешь ее чуть-чуть улучшить. И третий вариант, для меня самый страшный – это политкорректное морализаторство. Ты не можешь предложить проект глобальных трансформаций, так что ты уходишь в морализаторство типа «о боже, это высказывание расистское!» Я это сам почувствовал во время акции «Оккупай Уолл-Стрит», которая в итоге вылилась в обобщенную идею выступить против коррупции и иррациональности системы. Я был там, был во Франкфурте, и я всем задавал один и тот же просто вопрос. Что вы хотите? Ничего. Просто общие туманные идеи про более справедливое общество and so on and so on.
Так что я не виню обычных людей, потому что я не вижу идей, которые действительно могли бы считаться социалистическими. Может быть, это и есть идеологическая манипуляция, и просто описывать это – это как левые делают вид, что у них есть ответы. Все это происходит, потому что левые – это жалкое явление со всей их политкорректностью. Политическое морализаторство всегда указывает на то, что ты на самом деле просто не знаешь, как все изменить, и поэтому занимаешься морализаторством. »
Каждый писатель, в особенности писатель маститый, был и является объектом паломничеств, а почта постоянно доставляет ему письма и рукописи от молодых людей, просящих советов, указаний, оценки. Писатель часто оказывается в затруднении: что делать? Или времени не хватает, или — что гораздо обиднее — дело окажется не заслуживающим внимания. Тем трогательнее примеры внимания больших писателей к начинающим литераторам. Чехов давал им в письмах прекрасные обстоятельные советы, цикл писем Рейнера Марии Рильке "К молодому поэту" — благородный пример того, как зрелая мысль приходит на помощь юношеской неопытности. Такие письма часто оказываются "орудиями дальнего действия", в них содержатся ценнейшие указания по технике писательского искусства. Но нет никаких оснований говорить здесь о какой-либо системе, о подлинной школе писательского мастерства.
Единственной настоящей школой обучения молодых писателей были поэтики или стилистики, школы риторики у древних, где перерабатывались различные темы, иногда достойные сенсационных романов и мрачных драм, или читались лекции по теории, это существовало еще и в XIX веке, а во фрагментарной форме сохранилось и до сих пор в виде упражнении по композиции, стихосложению и, наконец, в самой скромной форме — задач по родному языку. Если старинные школы риторики действительно занимались многими важными вопросами писательского искусства, то оставшееся от них в наши дни не представляет собой, как правило, для писателя большой ценности. Писателю ни к чему так называемые стилистики. Чаще всего их составляют добросовестные и скучные педанты, находящие удовлетворение в том, что могут под соответствующими этикетками в специальных разделах разместить все средства художественной экспрессии, все приемы стиля, встречающиеся в литературе, на которые они смотрят как на коллекцию засохших бабочек. Во Франции стяжал известность Альбала, автор разных пособий о писательском мастерстве, фигура в мольеровском духе, которую так и видишь в обществе мсье Журдена, несравненный Альбала, пытавшийся вносить стилистические исправления в прозу Проспера Мериме!
Иное дело поэтики. Они носят имена великих и достойных всяческого уважения писателей и принадлежат литературе. "Поэтика" Аристотеля, "Письмо к Пизонам" Горация, приписываемый Лонгу трактат о возвышенном, трактат в стихах Марко Джироламо Виды, "Поэтическое искусство" Буало, "Искусство стихосложения" Дмоховского — вот несколько верстовых столбов на дороге, по которой европейская поэзия ходила в школу. Но по обыкновению всех проказников, она то и дело убегала с добродетельной стези, стремясь в пленительном чувстве свободы обрести новое вдохновение, новых учителей, новую красоту. Школьные учителя ставили это ей в упрек, и не раз доходило до горьких недоразумений, так хорошо знакомых хотя бы по борьбе классиков с романтиками.
Школа не предвосхищает новой поэзии совершенно так же, как не умеет предвидеть новых научных открытий. Каждый курс "поэтического искусства" зиждется на правилах, почерпнутых из поэтических шедевров предшествующих эпох, говорит о положении в прошлом или в настоящем, и не найти в нем характеристики новейших литературных жанров или дотоле неизвестных стихотворных форм. Поэтики вращаются в замкнутом мире. Их рекомендации и предостережения опираются на установившиеся авторитеты, на выверенные традиции, прикрываются бесспорными эстетическими суждениями. Источниками для таких суждений могут быть наблюдения над психологией чувств или же понятия, выработанные под влиянием обычаев. Наконец, не последнюю роль могут сыграть и предубеждения, предрассудки данной эпохи.
За исключением Аристотеля, который был исследователем и описывал литературные явления, точно так же как описывают метеорологические, отыскивая в них законы, сотворенные ими самими, другие авторы поэтик сами были поэтами и высказывали в них собственное кредо. Это происходит и поныне. Например, Поль Клодель дал собственное и очень необычайное "Поэтическое искусство". "De arte poetica" Горация — памятник мысли и культуры идеального художника. Своих классиков он читал не только для наслаждения, но и для того, чтобы подглядеть их средства и приемы, достоинства и ошибки, и почти за каждым суждением крылся его личный опыт. Если подходить к Горацию не с догматической меркой, у него есть чему поучиться, и прежде всего надо взять то. что бьет из каждой его стихотворной строки: уважение к творческой работе, стремление к совершенству. Ведь, пожалуй, Гораций был первым, кто подчеркнул значение этого слова, первым, кто потребовал от писателя внимания, труда, добросовестности в отношении к слову и кто с такой любовью преклонялся перед словом, потому что был влюблен в его звучание, во все, что составляет своеобразие данного слова в общем хозяйстве человеческой речи. Наравне с Аристотелем он сделался путеводной звездой многих поколений, под его эгидой шли другие авторы риторик, поэты среднего калибра, которым преклонение перед правилами заменяло творческую мысль и вдохновение.
Китайского бога литературы изображают в виде усатого мудреца с поднятым вверх указательным пальцем, словно он предостерегает или бранит. Такой бог вполне был пригоден и для некоторых периодов поэтической ортодоксии на Западе. По поэтике учились не только общим правилам, но и множеству деталей: использовались готовые обороты, образы, сравнения. Обнесенная со всех сторон правилами, поэзия уподобилась танцу или игре в шахматы. Ее правила принимали и неукоснительно соблюдали, не считаясь при этом с тем, что они стесняют индивидуальность поэта, мешают развитию лишь ему одному присущих достоинств, его артистичности. Напротив, всем казалось, что мастерство, изобретательность и даже свежесть могут восторжествовать только в таких условиях и что на этой гладкой арене терпят поражения одни лишь посредственности, задавленные грузом банальности и бездушного подражательства. Придерживались завета, отвергнутого Евангелием, и наливали молодое вино в старые мехи. А чтобы оживить отработанные, изношенные формы, надо иметь что сказать — требование весьма трудное для выполнения, если учесть убожество мысли, сопутствовавшее громким бунтарским поэтическим школам, которых в наше время столько перемерло от злокачественной анемии.
Романтизм упразднил старое законодательство. Поэтики отошли в прошлое. На смену им явились программы и манифесты, разрушившие почти все, что выработал поэтический ancien regime — старый порядок. Кое-что от старого уцелело лишь в стихосложении: структура стиха, ритм, количество слогов, рифмы в какой-то мере продолжали придерживаться традиции, сонет все еще состоял из четырнадцати строк. Но в конце концов оказалось: можно быть поэтом, не признавая ни одного требования, предъявляемого поэтическому произведению поэтиками прошлого. За короткий период господства формализма встречались стихи, напечатанные то отвесно, то поперек, и, читая их, трудно было избавиться от впечатления, что здесь добрая половина работы оказалась взваленной на измученные плечи наборщика. Нынче мы все чаще получаем произведения, написанные якобы в стихах, которые, если бы их напечатать in continuo — сплошной строкой, ничем бы не отличались от патетических статей или призывов в прозе, с какими эти стихи соседствуют на страницах журналов. Совсем недавно во Франции немного позабавила читающую публику поэтическая группка так называемых летристов — буквенников: их стихотворения выглядят так, как если бы кто-то наугад собрал и напечатал буквы рассыпанной наборной кассы.
Печальная привилегия нашего времени состоит в том, что у каждой современной нелепости обнаруживаются предшественницы в истории. Так, например, в конце античности поэты забавлялись составлением "зеркальных" поэм, где одна половина отвечала другой, как отражение в зеркале, или придавали стихотворению форму какого-нибудь предмета, например яйца, топора, или же, как Пентадий, нагоняли тоску своим versus echoici — эхоическим стихом, делая с полной серьезностью то, что однажды Кохановский в своих "Раках" выполнил ради шутки.
Оказалось, что свобода, привнесенная в поэзию романтизмом и когда-то бывшая источником силы, выродилась в своеволие, которое является источником слабости. Туда, где все двери распахнуты настежь, каждый порыв ветра может занести пыль и грязь. Молодой человек, собирающийся стать писателем, чувствует себя флюгером на костельной башне, если только он не исключительно сильная индивидуальность, что, как известно, встречается весьма редко. Поэтому он поддается каждому влиянию, особенно охотно самому новейшему, и вдохновение растрачивает на какое-нибудь шутовство.
Без серьезности нет литературы. Кто прибегает к слову, чтобы выразить в нем свою собственную душу или душу общности, которой он служит, будь то класс, народ или все человечество, тот не может обращаться со словом с веселой беспечностью фигляра. Мнение, будто бы серьезность обязательна только для тех, кто провозглашает какие-либо идеи или лозунги, а не тех, кто прибегает к слову лишь ради искусства, могло зародиться только в пустой голове. Как раз у жрецов искусства для искусства, одержимых фанатиков, отторженных от внешнего мира и от текущей минуты, всецело посвятивших себя созерцанию прекрасного, видна величайшая серьезность даже при выполнении мелочей. Никто добросовестнее их не рассматривает слово, прежде чем поместить его в наиболее подходящее место. Они мучимы тревогой, удалось ли извлечь из слов весь их блеск, отгадать полностью всю таинственность их звучания, здесь они ни в чем не уступают тем, кто передает людям свои мысли, свое мировоззрение, свое понимание человека, их всегда тревожит, справились ли они со своей задачей, отбирая слова для столь великих целей.
Пока существует литература, ее творцы всегда будут считаться с уже сложившейся традицией и, прежде чем ставить себе собственные цели, оценят труд предшественников, выяснят, что им оттуда можно взять. Сегодня никто не верит в литературы девственные и таланты-самородки, никто не может о себе заявить, как пророк Амос, что говорить его учили звезды. Только в очень отдаленные эпохи, о которых мы почти ничего не знаем, можно представить себе творцов, не принявших на себя ничьего наследства. В равной мере наивен взгляд, будто писательским искусством можно овладеть, не прикладывая к этому никаких усилий. Это мнение укрепилось только потому, что у широкой публики авторы бездарных книг сходят за представителей литературы наравне с настоящими писателями.
Главная задача в воспитании писателя состоит в овладений наукой о слове, в познании и осмыслении языка, на котором он призван творить. Это вовсе не новость в литературной жизни, насчитывающей двухтысячелетнее существование. Даже там, где все наши источники молчат, как, например, об эпохе Гомера, сам языковой материал его поэм свидетельствует об изысканиях и кропотливой работе над языком. Данте в книге "De vulgari eloquentia" — "О народном красноречии" сам приводит источники, откуда он черпал познания о языке, который ему предстояло сделать литературным языком своего народа, Данте взвесил достоинства и недостатки нескольких итальянских диалектов, сам выполнил работу авторов словарей, семантиков и грамматиков, и все это послужило ему вступлением в свое собственное творчество.
Ян Парандовский. Алхимия слова
Лишь к зрелому зрению притечет
вещей вожделенная суть.
Рильке. Часослов. Книга первая. Об иноческой жизни. Перевод А. Прокопьева
* * *
Час пробил, упал, отдаваясь в мозгу,
сметая сомнения тень:
и в дрожь меня бросило: вижу: смогу -
схвачу осязаемый день.Ничто - вне прозрений моих - не в счет:
застыв, каменеет путь.
Лишь к зрелому зрению притечет
вещей вожделенная суть.Ничто мне - ни что. Но любя его, я
на фоне пишу золотом:
чью душу восхи́тит? - и тьма ли Твоя? -
огромный неведомый дом...Рильке. Часослов. Книга первая. Об иноческой жизни. Перевод А. Прокопьева
Творческий человек склонен к смирению. Он все время склоняется перед тем высшим, что им движет, если же у него нет благоговения, он ничего не сделает. Человек, который уверен в том, что сам что-то производит, ничего не напишет. Несомненно, это подчинение чему-то высшему - то ли духу языка, то ли "божественному глаголу". Без этого нет искусства, это касается не только поэзии, но и всех искусств. Русской культуре вообще свойственно смирение.
Владимир Микушевич
«Если я знаю, как перевести стихотворение, мне не стоит за него браться...»
Беседовала Елена Калашникова. Русский Журнал, 2002
* * *
Владимир Борисович Микушевич (р. 1936, Москва).
На Втором Боспорском форуме современной культуры в Керчи, в июле 1994 года, была основана Средиземноморская Академия, "президентом которой избрали известного поэта, философа и переводчика Владимира Микушевича", - как писал А. Люсый в № 17 "Нового литературного обозрения". Микушевич пишет стихи на русском и немецком, перевел десятки тысяч строк средневековой французской и немецкой поэзии, создал целую библиотеку мировой поэзии в собственных переводах. Отдельными книгами в переводе Микушевича выходили в разное время Новалис и Нарекаци, Нелли Закс и Кретьен де Труа, Э.Т.А. Гофман и Петрарка, авторские книги Рильке и полный корпус сонетов Шекспира. Много написанного и переведенного им пока что лежит в столе: сорок лет "непечатания" создали приличный кусок хлеба будущим специалистам по творчеству Микушевича: без его поэтического опыта переводчикам в дальнейшем будет работать едва ли возможно.
