Дневник
А ты, как корень лопуха,
Полезен страшно!
Вот откопаю я тебя,
И все начнут выпрашивать!..
Максим Бутин
На пороге каждого дня говори: «Да будет воля Твоя, Отче!». И на пороге каждой грядущей ночи говори: «Да будет воля Твоя, Отче!». Уходя на работу и приходя с работы, опять то же говори: «Да будет воля Твоя, Отче!». И когда ты здорова, и когда одолеет болезнь, говори: «Да будет воля Твоя, Отче!». И наконец, когда пробьет неизбежный час и ты лицом к лицу встретишься с Ангелом смерти, скажи смело: «Да будет воля Твоя, Отче мой и Боже мой!».
Святитель Николай Сербский
Вся пресловутая «фантазия» поэтов — не что иное, как точность наблюдения и передачи. Всё существует с начала века, но не всё — так — названо. — Дело поэта — заново крестить мир.
Цветаева. Записные книжки
- У нас две системы контроля поведения: 1) эмоциональная, древняя, которая является видоспецифической - лимбическая система (подсознание), её мы унаследовали от животных; 2) церебральная или рассудочная деятельность - это когда в этом участвует кора головного мозга. Через поясную извилину эти две системы между собой взаимодействуют. Но поскольку кора выросла из лимбической, из древней эмоциональной сферы, все наши действия проходят через неё как через фильтр. Если с помощью алкоголя или ещё как-то отключить одну систему от другой, вы не будете задумываться о том что делаете.
- Муравьи умеют считать до 10 и друг другу об этом рассказывать.
«Бей жену обухом, припади да понюхай: дышит да морочит, ещё хочет».
«Бей жену до детей, бей детей до людей».
«Бей жену к обеду, а к ужину опять».
«Кто жены не бьёт - мил не живёт».
«Кого люблю, того и бью. Жену не бить - и милу не быть».
«Всем бита, и об печь бита, только печью не бита».
«Дважды жена мила бывает: как в избу введут да как вон понесут».
«На бабу да на скотину суда нет».
«Чем больше жену бьёшь, тем щи вкуснее».
«Жена виновата искони бе».
«Жена мужа любила: в тюрьме место купила».
«Жена да муж - змея да уж».
«Злая жена - битая бесится, укрощаемая высится, в богатстве зазнается, в убожестве других осуждает».
«Пословицы русского народа». В.И. Даль
За благочестивых людей сражаются: ангельское войско, сонм пророков, сила апостолов, предстательство мучеников.
Святитель Иоанн Златоуст
Придавать чрезмерную ценность мнению других — это всеобщий предрассудок; коренится ли он в нашей природе или возник как следствие общественной жизни и цивилизации, во всяком случае, он оказывает на всю нашу деятельность чрезмерное и гибельное для нашего счастья влияние; влияние это сказывается во всём, начиная с боязливого рабского трепета пред тем, «что скажут» и кончая Вергилием, вонзающим кинжал в сердце дочери; эта же сила заставляет ради посмертной славы жертвовать спокойствием, богатством, здоровьем, даже жизнью. Предрассудок — это чрезвычайно удобное орудие для того, кто призван повелевать или управлять людьми; поэтому во всех отраслях искусства дрессировки людей первое место отведено наставлению о необходимости поддерживать и развивать в себе чувство чести. Но с точки зрения интересующего нас личного счастья дело обстоит иначе: следует, наоборот, отговаривать людей от чрезмерного уважения к мнению других. Если всё же, как то наблюдается повседневно, большинство людей придаёт высшую ценность именно чужому мнению и поэтому заботятся о нём больше, чем о том, что, происходя в их собственном сознании, существует непосредственно для них; если, вопреки естественному порядку, чужое мнение кажется им реальной, а настоящая их жизнь — идеальной стороною их бытия; если они возводят в самоцель нечто второстепенное и производное, и их образ в чужом представлении ближе для них, чем само их существо — то столь высокая оценка того, что непосредственно для них не существует, составляет глупость, называемую тщеславием, vanitas — термин, указывающий на пустоту и бессодержательность подобных стремлений. Отсюда понятно, почему заблуждение это, так же, как и скупость, ведёт к тому, что цель забывается и её место занимают средства: «за средствами забывается цель».
Высокая ценность, приписываемая чужому мнению, и постоянные наши заботы о нём настолько преступают, по общему правилу, границы целесообразности, что принимают характер мании, мании всеобщей и, пожалуй, врождённой. Во всей нашей деятельности мы справляемся прежде всего с чужим мнением; при точном исследовании мы убедимся, что почти 1/2 всех когда-либо испытанных огорчений и тревог вытекает из заботы о его удовлетворении. Забота эта составляет подоплёку так легко оскорбляющегося — ввиду болезненной чувствительности — самолюбия, всех наших претензий, всякого тщеславия, суетности и роскоши. Без этой заботы, без этого безумия не было бы и 1/10 той роскоши, какая есть сейчас. На этой заботе покоятся всякая гордость, щепетильность, любой point d'honneur, в самых различных видах и сферах, и сколько жертв приносится ей в угоду! Она проявляется ещё в ребёнке, растёт с годами, и сильнее всего становится в старости, когда, по исчезновении способности к чувственным наслаждениям, тщеславию и высокомерию предстоит делиться властью лишь со скупостью. Черта эта резче всего обозначается у французов, у коих она принимает характер эпидемии и выливается в пошлейшее честолюбие, в смешную, карикатурную национальную гордость и в бесстыднейшее хвастовство; но в этом случае тщеславие подкопало само себя, превратив себя в посмешище других наций, а громкое имя «la grande nation» — в насмешливую кличку.
Чтобы яснее изобразить ненормальность чрезмерного уважения к чужому мнению, приведу чрезвычайно наглядный, вырисовывающийся крайне рельефно благодаря сочетанию эффектных обстоятельств с характерными штрихами, пример свойственной человеческой природе глупости; на этом примере можно будет определить силу интересующего нас мотива. Привожу отрывок из напечатанного в «Times» 31-го марта 1846 г. подробного отчёта о только что совершенной казни Томаса Уикса, подмастерья, из мести убившего своего хозяина: «В назначенное для казни утро преступника посетил достопочтенный духовник тюрьмы. Однако Уикс, держась, впрочем, весьма спокойно, не слушал его увещаний. Его занимал один только вопрос: удастся ли ему выказать достаточно мужества пред толпой, собравшейся смотреть на его казнь. И это ему удалось. Проходя по двору, отделявшему тюрьму от выстроенной близ неё виселицы, он сказал: «Теперь я скоро постигну великую тайну, как говорил д-р Додд». С завязанными руками он без всякой помощи поднялся по лестнице на эшафот; добравшись доверху, он поклонился направо и налево, за что был вознаграждён громкими одобрительными возгласами собравшейся тысячной толпы».
Не правда ли, великолепный образчик тщеславия: имея пред собою самую ужасную смерть, а там, дальше — вечность, заботиться лишь о том, какое впечатление удастся произвести на толпу сбежавшихся зевак, и о мнении, какое создаётся в их умах! — Точно так же Леконт, казнённый в том же году во Франции за покушение на жизнь короля, досадовал, во время процесса, главным образом на то, что ему не удалось предстать пред судом пэров в приличном костюме; даже в минуту казни главной неприятностью было для него то, что ему не позволили побриться перед этим. Что и раньше случалось то же — это мы видим из предисловия к знаменитому роману Матео Алемана «Гуцман де Альфарак», где он говорит, что иные «глуповатые» преступники, вместо того, чтобы посвятить последние часы исключительно спасению души, пренебрегают этим и тратят их на то, чтобы сочинить и запомнить краткую речь, которую они произнесут с высоты виселицы.
Впрочем, в этих штрихах отражаемся мы сами: ведь редкие, крупные явления дают лучший ключ к разгадке обыденных явлений. Все наши заботы, огорчения, мучения, досада, боязливость и усилия обусловливаются в сущности, в большинстве случаев вниманием к чужому мнению, а потому так же абсурдны, как забота только что упомянутых преступников. — Из того же источника берут обычно начало также зависть и ненависть.
Очевидно, ничто не способствует нашему счастью, строящемуся в большей части на спокойствии и удовлетворенности духа, более, чем ограничение, сокращение этого движущего элемента — внимания к чужим мнениям — до предписываемого благоразумием предела, составляющего, быть может, 1/50 настоящей его силы; надо вырвать из тела терзающий нас шип. Это, однако, очень трудно: ведь дело касается естественной, врождённой испорченности. «Жажда славы — последняя, от которой отрешаются мудрецы», сказал Тацит (Hist. IV, 6). Единственным средством избавиться от этого всеобщего безумия было бы явно признать его таковым и с этой целью выяснить себе, насколько неправильны, извращённы, ошибочны и абсурдны людские мнения, которые поэтому сами по себе не достойны внимания; далее — как мало реального влияния оказывает на нас в большинстве случаев и дел чужое мнение, обычно к тому же неблагоприятное: — почти каждый обиделся бы до слёз, если бы узнал всё, что о нём говорят и каким тоном это произносится; наконец — что даже честь имеет лишь косвенную, а не непосредственную ценность и т. п. Если бы удалось исцелить людей от их общего безумия, то в результате они бы невероятно выиграли в смысле спокойствия и весёлости духа, приобрели бы более твёрдую, самоуверенную tenue и свободу, естественность в своих поступках. Чрезвычайно благоприятное влияние, оказываемое замкнутым образом жизни на наше спокойствие, основано преимущественно на том, что уединение избавляет нас от необходимости жить постоянно на глазах у других и, следовательно, считаться с их мнениями, и этим возвращает нас самим себе. — Но кроме этого мы избегли бы многих реальных несчастий, к которым приводит жажда славы — это якобы идеальное стремление, вернее пагубное безумие, — и получили бы возможность гораздо больше заботиться о реальных благах и беспрепятственно наслаждаться ими. Но, — «всё разумное трудно...».
А. Шопенгауэр. Афоризмы житейской мудрости.
Философия занимается глубоким, а поэзия высоким.
Жан Поль (Рихтер)
Бесконечная благодарность за малейшее внимание, восторг от просто приличного поведения. Господин в трамвае уступает место. Мое первое движение в ответ: Да нет! Ради Бога! Сидите, я так тронута… Я даже от благодарности пешком готова идти! (Тайное желание уничтожения во имя…). Но стоит только молодому человеку в том же трамвае не уступить места старику, как с губ моих неудержимо рвется: «Хам!».
* * *
Лицо — свет. И оно, действительно, загорается и гаснет.
* * *
Благородство сердца — органа. Необычайная настороженность. Всегда первое бьет тревогу. Я могла бы сказать: Не любовь вызывает во мне сердцебиение, а сердцебиение — любовь.
* * *
Душу я определенно чувствую посредине груди. Она овальная, как яйцо, и когда я вздыхаю, это она дышет.
* * *
Худший враг Христа — это не язычник, а присяжный поверенный.
* * *
Отдайте Кесарево — Кесарю. Какая в этом бесконечная усталость!
* * *
Христос — может быть он и не был Богом. Но мне всегда режет ухо, когда называют рядом Христа и Ницше. (Кощунство, очевидно, в несоотв<етствии> плоскостей.)
* * *
Полнейшее равнодушие ко всякой не любовной трагедии. (Трагедии Авраама, Люцифера, Антигоны…)
Если трагедия не любовна, она — или трагедия с небом (Авраам, Люцифер) — или трагедия с родственниками (Король Лир, Антигона). К первым я равнодушна, вторые мне всегда немножко смешны.
Исключение: трагедия материнства. Но она уже почти любовная.
* * *
Один любит свое брюхо, другой — свою душу. Последнее не прощается.
* * *
Всякий дар богов — проклятье.
* * *
Рай я вижу совершенно круглым. И слово рай — круглым, И вижу правильно.
* * *
«Раб Божий» — этого нет в Европе. И нет поэтому в Европе Ивана Карамазова.
* * *
Ищут шестого чувства обыкновенно люди, не подозревающие о существовании собственных пяти.
* * *
Душа — это пять чувств. Виртуозность одного из них — дарование, виртуозность всех пяти — гениальность.
* * *
Вся пресловутая «фантазия» поэтов — не что иное, как точность наблюдения и передачи. Всё существует с начала века, но не всё — так —названо.— Дело поэта — заново крестить мир.
* * *
Подробность какого-нибудь описания почти всегда в ущерб его точности.
* * *
Мерима и Кармен. Меримэ так уверил нас в Кармен, что перестали верить в Меримэ.
* * *
Крайности сходятся,— это для меня так же туманно, как история Ахиллеса и черепахи.
* * *
Слово для поэта — собирательное стекло. Солнце — душа. Но кое же собирательное стекло без солнца?
* * *
Словесное дарование должно быть в уровень дарования душевного. Иначе — в обоих случаях — трагедия. (Я бы на выбор конечно взяла перевес души.)
* * *
Вымирание между поэтами переписки. Духовное обнищание. Скорее всё в стихи! — Стихи пожрали всё.
* * *
«Анна Ахматова».— Какое в этом великолепное отсутствие уюта!
* * *
Всё нерасказанное — непрерывно.
* * *
Иногда молчание в комнате — как гром.
* * *
Поэт, это человек, который сбрасывает с себя — одну за другой — все тяжести. И эти тяжести, сброшенные путем слова, несут потом на себе — в виде рифмованных строчек — другие люди.
* * *
Вздох — слово — вздох. Вот единственный путь поэта.
* * *
Лучше потерять человека всей своей сущностью, чем одним своим краем.
* * *
Полководец после победы, поэт после поэмы — куда? — к женщине.
Страсть — последняя возможность человеку высказаться, как небо — единственная возможность — быть — буре.
Человек — буря, страсть — небо, ее растворяющее.
* * *
Буря, это вздох всего неба. Душа, это вздох всего мира.
* * *
Человек — единственная возможность быть — Богу.
* * *
Испанию все женщины мира чувствуют любовником, все мужчины мира — любовницей. Безнадежное, мировое материнство России.
* * *
— «Не могу не уйти, но не могу не вернуться.» Так сын говорит матери, так русский говорит России.
* * *
Запад — это безнадежная любовь России.
* * *
Желание вглубь: вглубь ночи, вглубь любви.
время \ любовь / время , Любовь — провал во времени.
* * *
«Во имя свое» — любовь через жизнь, «во имя твоев — через смерть.
* * *
Дух — ввысь, душа — вглубь. Физическое ощущение.
* * *
Забытая мысль, как смерть.— Пришло из хаоса, вернулось в хаос.
* * *
Всё осуществленное вырвано у хаоса.
* * *
Единственная победа над хаосом — формула.
* * *
Хаос — всё нерожденное.
* * *
Третье лицо — всегда отвод. В начале любви — от богатства, в конце любви — от нищеты.
* * *
Глаза и голос, это слишком много сразу. Поэтому, когда слышу голос, опускаю глаза.
Марина Цветаева. Записные книжки (1916—1918)
Надо стараться никому не делать больно. Очень коротка наша жизнь, невероятно коротка, и как-то надо суметь ее прожить с теплом для других, уж если не с любовью, то с каким-то теплом для других. Людям и так уж больно, человек начинает плакать, как только он появляется на свет. Так вот страшно, если мы не уменьшаем, а увеличиваем этот плач.
Если человек отдаст отчет на последнем Суде за каждое праздное слово свое, то тем более за каждую Слезу, им вызванную у других. Любовь достигается, а не кладется в карман, как свежий носовой платок. Так и сказано: «Достигайте Любви»
Сергей Фудель. Письма к сыну
«Смыслами я называю ответы на вопросы. То, что ни на какой вопрос не отвечает, лишено для нас смысла».
М.М. Бахтин. Из записей 1970-1971 годов
Никто не может не согрешить. И защитить себя человек, прежде всего, должен молитвой. Вечерние молитвы, церковные молитвы. Всё зависит от того, насколько душа человека духовная. Это как котёл — если воздух тёплый и пар, мухи и насекомые не могут приблизиться. Котёл чуть остыл – и в открытый сосуд может попасть вредное насекомое.
Схиархимандрит Илий (Ноздрин)
У аввы Дорофея есть хороший образ, где совесть представляется соперником, ведущим с нами брань. Дело нашего спасения было бы совершенно невозможно, если бы не было в нас этого соперника, который борется с нами за правду, за истину, за добро. В этой борьбе нельзя пренебрегать и малым, чтобы не потерять большого, и нужно заботиться о легком, чтобы стяжать более трудное впоследствии. Необходимо очищать, хранить и проверять нашу совесть, пока мы еще в этом мире, – помирись с соперником твоим, пока ты на пути с ним.
Священномученик Сергий Мечёв
Очень печально слышать, что священники учат своих духовных чад, во время молитвы в уме представлять образ Cпасителя, или Божией Матери, или какого святого.
Такой способ молитвы неправильный, даже вредный. Знаю, что, которые так молились, повреждали свои головы и ходили лечиться к докторам.
Скажу кратко, как должно молиться на основании богомудрых святых отцов. Ум надо заключать в слова молитвы и внимание держать в верхней части груди, ибо внимание – душа молитвы. На сердце нажимать не надо вниманием, если будет внимание в груди, тогда и сердце будет сочувствовать. Когда появится умиление и теплота сердечная, думать не надо, что получил что-то великое. Это бывает естественно от сосредоточения, но не прелесть. Все же от благодати Господь дает некоторое утешение молитвеннику.
Всеми силами старайся, чтобы никого не осуждать ни в чем. Чего себе не хочешь, того и другим не делай и вражды не имей, иначе молитва не будет прививаться к сердцу.
01.07.1954 г.
Схиигумен Иоанн (Алексеев)
"Письма Валаамского старца"
В Евангелие возношение над другими называется греческим словом «фусиосин», что буквально означает «опухоль».
1. Текст А. Шопенгауэра с моей рубрикацией структуры.
[1.1. Тройственное деление благ человеческой жизни по Аристотелю]
«Аристотель (Eth. Nicom. l, 8) разделил блага человеческой жизни на 3 группы: блага внешние, духовные и телесные.
[1.2. Отказ А. Шопенгауэра от деления Аристотеля и предложение нового деления]
Сохраняя лишь тройное деление, я утверждаю, что всё, чем обусловливается различие в судьбе людей, может быть сведено к трём основным категориям.
[1.3. Собственно итог деления]
1) Что такое человек: — т. е. личность его в самом широком смысле слова. Сюда следует отнести здоровье, силу, красоту, темперамент, нравственность, ум и степень его развития.
2) Что человек имеет: — т. е. имущество, находящееся в его собственности или владении.
3) Что представляет собою человек; этими словами подразумевается то, каким человек является в представлении других: как они его себе представляют; — словом это — мнение остальных о нём, мнение, выражающееся вовне в его почёте, положении и славе.
[1.4. Рассмотрение человека самого по себе, как он создан природой («что такое человек»)]
Перечисленные в первой рубрике элементы вложены в человека самой природой; из этого уже можно заключить, что влияние их на его счастье или несчастье значительно сильнее и глубже того, какое оказывается факторами двух других категорий, создающимися силами людей. По сравнению с истинными личными достоинствами — обширным умом или великим сердцем — все преимущества, доставляемые положением, рождением, хотя бы царственным, богатством и т. п. оказываются тем же, чем оказывается театральный король по сравнению с настоящим. Метродор, первый ученик Эпикура, так начинает одну из своих глав: «То, что находится внутри нас, более влияет на наше счастье, чем то, что вытекает из вещей внешнего мира» (см. Clemens Alex. Strom 11, 21, стр. 362 Вюрцбургского издания). Действительно, вполне бесспорно, что для блага индивидуума, даже больше — для его бытия, самым существенным является то, что в нём самом заключается или происходит. Только этим и обусловливается его чувство удовлетворения или неудовольствия, — являющееся ближайшим образом результатом ощущений, желаний и мыслей; все, лежащее вне этой области, имеет лишь косвенное влияние на человека. Потому-то одни и те же внешние события влияют на каждого совершенно различно; находясь в одинаковых обстоятельствах, люди всё же живут в разных мирах. Непосредственно человек имеет дело лишь со своими собственными представлениями, ощущениями и движениями воли; явления внешнего мира влияют на него лишь постольку, поскольку ими вызываются явления во внутреннем мире. Мир, в котором живёт человек, зависит прежде всего от того, как его данный человек понимает, а следовательно, от свойств его мозга: сообразно с последним мир оказывается то бедным, скучным и пошлым, то наоборот, богатым, полным интереса и величия. Обыкновенно завидуют тем, кому в жизни удавалось сталкиваться к интересными событиями; в таких случаях скорее стоит завидовать той способности к восприятию, которая придаёт событию тот интерес, то значение, какое он имеет на взгляд рассказчика; одно и то же происшествие, представляющееся умному человеку глубоко интересным, превратилось бы, будучи воспринято пустеньким пошляком, в скучнейшую сцену из плоской обыденщины. Особенно ясно это сказывается в некоторых стихотворениях Гёте и Байрона, описывающих, по-видимому, действительно случившиеся происшествия: недалёкий читатель склонен в таких случаях завидовать поэту в том, что на его долю выпало это происшествие, вместо того, чтобы завидовать его могучему воображению, превратившему какое-нибудь повседневное событие в нечто великое и красивое. Меланхолик примет за трагедию то, в чём сангвиник увидит лишь интересный инцидент, а флегматик — нечто, не заслуживающее внимания. Происходит это оттого, что действительность, т. е. всякий осуществившийся факт, состоит из двух половин: из субъективной и объективной, столь же необходимо и тесно связанных между собою, как водород и кислород в воде. При тождественных объективных и разных субъективных данных или наоборот, получатся две глубоко различные действительности: превосходящие объективные данные при тупой, скверной субъективной половине создадут в результате очень плохую действительность, подобно красивой местности, наблюдаемой в дурную погоду или через скверное стекло. Проще говоря, человек так же не может вылезти из своего сознания, как из своей шкуры, и непосредственно живёт только в нём; потому-то так трудно помочь ему извне. На сцене один играет князя, другой — придворного, третий — слугу, солдата или генерала и т. п. Но эти различия суть чисто внешние, истинная же, внутренняя подкладка у всех участников одна и та же: бедный актёр с его горем и нуждою. Так и в жизни. Различие в богатстве, в чине отводят каждому особую роль, но отнюдь не ею обусловливается распределение внутреннего счастья и довольства: и здесь в каждом таится один и тот же жалкий бедняк, подавленный заботами и горем, которое, правда, разнообразится в зависимости от субъекта, но в истинном своём существе остаётся неизменным; если и существует разница в степени, то она ни в коей мере не зависит от положения или богатства субъекта, т. е. от характера его роли.
Так как всё существующее и происходящее существует и происходит непосредственно лишь в сознании человека, то, очевидно, свойства этого сознания существеннее всего и играют более важную роль, чем отражающиеся в нём образы. Все наслаждения и роскошь, воспринятые туманным сознанием глупца, окажутся жалкими по сравнению с сознанием Сервантеса, пишущего в тесной тюрьме своего Дон-Кихота.
Объективная половина действительности находится в руках судьбы, и потому изменчива; субъективное данное — это мы сами; в главных чертах оно неизменно. Вот почему жизнь каждого носит, несмотря на внешние перемены, с начала до конца один и тот же характер; её можно сравнить с рядом вариаций на одну и ту же тему. Никто не может сбросить с себя свою индивидуальность. В какие условия ни поставить животное, оно всегда останется заключённым в том тесном круге, какой навеки очерчен для него природой, — почему, например, наше стремление осчастливить любимое животное может осуществиться вследствие этих границ его существа и сознания лишь в очень узких рамках. Так же и человек: его индивидуальность заранее определяет меру возможного для него счастья. Особенно прочно, притом навсегда, его духовные силы определяют способность к возвышенным наслаждениям. Раз эти силы ограничены, то все внешние усилия, всё, что сделают для человека его ближние и удача, — всё это не сможет возвысить человека над свойственным ему полуживотным счастьем и довольством; на его долю останутся чувственные удовольствия, тихая и уютная семейная жизнь, скверное общество и вульгарные развлечения. Даже образование может лишь очень мало содействовать расширению круга его наслаждений; ведь высшие, самые богатые по разнообразию, и наиболее привлекательные наслаждения — суть духовная, как бы мы в юности ни ошибались на этот счёт; — а такие наслаждения обусловлены прежде всего нашими духовными силами.
Отсюда ясно, насколько наше счастье зависит от того, что мы такое, от нашей индивидуальности; обычно же при этом учитывается только судьба, — т. е. то, что мы имеем, и то, что мы собою представляем. Но судьба может улучшиться; к тому же при внутреннем богатстве человек не станет многого от неё требовать. Глупец всегда останется глупцом, и тупица — тупицей, будь они хоть в раю и окружены гуриями. Гёте говорит:
«Volk und Knecht und Uberwinder Sie gestehn zu jeder Zeit Hächstes Glück der Erdenkinder Sie nur die Persönlichkeit.»
[«Народы, рабы и победители Всегда признавали, Что высшее благо человека — Его личность.»]
Что субъективная сторона несравненно важнее для нашего счастья и довольства, чем объективные данные — это легко подтверждается хотя бы тем, напр., что голод — лучший повар, или что старик равнодушно смотрит на богиню юности — женщину, или, наконец, жизнью гения или святого. Особенно здоровье перевешивает все внешние блага настолько, что здоровый нищий счастливее больного короля. Спокойный, весёлый темперамент, являющийся следствием хорошего здоровья и сильного организма, ясный, живой, проницательный и правильно мыслящий ум, сдержанная воля и с тем вместе чистая совесть — вот блага, которых заменить не смогут никакие чины и сокровища. То, что человек значит для самого себя, что сопровождает его даже в одиночестве и что никем не может быть подарено или отнято — очевидно существеннее для него всего, чем он владеет, и чем он представляется другим людям. Умный человек в одиночестве найдёт отличное развлечение в своих мыслях и воображении, тогда как даже беспрерывная смена собеседников, спектаклей, поездок и увеселений не оградит тупицу от терзающей его скуки. Человек с хорошим, ровным, сдержанным характером даже в тяжёлых условиях может чувствовать себя удовлетворенным, чего не достигнуть человеку алчному, завистливому и злому, как бы богат он ни был. Для того, кто одарён выдающимся умом и возвышенным характером, большинство излюбленных массою удовольствий — излишни, даже более — обременительны. Гораций говорит про себя: «Есть люди, не имеющие ни драгоценностей, ни мрамора, ни слоновой кости, ни Тирренских статуй, ни картин, ни серебра, ни окрашенных Гетулийсуим пурпуром одежд; но есть и такие, кто не заботится о том, чтобы иметь их», а Сократ, при виде выставленных к продаже предметов роскоши, воскликнул: «Сколько существует вещей, которые мне не нужны».
Итак, для нашего счастья то, что мы такое, — наша личность — является первым и важнейшим условием, уже потому, что сохраняется всегда и при всех обстоятельствах; к тому же она, в противоположность благам двух других категорий, не зависит от превратностей судьбы и не может быть отнята у нас. В этом смысле ценность её абсолютна, тогда как ценность других благ — относительна. Отсюда следует, что человек гораздо менее подвержен внешним влияниям, чем это принято думать. Одно лишь всемогущее время властвует и здесь: ему поддаются постепенно и физические, и духовные элементы человека; одна лишь моральная сторона характера недоступна ему.
[1.5. Преимущества второй и третьей категорий блага перед первой]
В этом отношении блага двух последних категорий имеют то преимущество перед благами первой, что время не может непосредственно их отнять. Второе преимущество их в том, что, существуя объективно, они достижимы по своей природе; по крайней мере перед каждым открыта возможность приобрести их, тогда как субъективная сторона не в нашей власти, создана jure divino неизменной раз навсегда. В этом смысле здесь вполне применимы слова Гёте:
«Wie an dem Tag, der dich der Welt verliehen. Die Sonne stand zum Grusse der Planeten Bist alsobald und fort und fort gediehen Nach dem Gesetz, wonach du angetreten.
So musst du sein, dir kannst du nicht entfliehen So sagten schon Sybоllen, so Propheten; Und keine Zeit und keine Macht zerstückelt Geprägte Form, die lebend sich entwickelt.»
[«Как в день, подаривший тебя миру, Солнце приветствовало светила, Так и ты рос по тем же законам, Какие вызвали тебя к жизни.
Таким ты всегда останешься; нельзя уйти от самого себя; Так говорили сивиллы и пророки; Никакая власть, никакое время не могут разбить Раз созданной и развивающейся формы жизни.»]
[1.6. Синтез первого блага со вторым и третьим в реальной жизни]
Единственное, что мы в этом отношении можем сделать, это — использовать наши индивидуальные свойства с наибольшей для себя выгодой, сообразно с этим развивать соответствующие им стремления, и заботиться лишь о таком развитии, какое с ними согласуется, избегая всякого другого; словом — выбирать ту должность, занятие, тот образ жизни, какие подходят к нашей личности.
Человек геркулесовского сложения, необычайной физической силы, вынужденный в силу внешних обстоятельств вести сидячую жизнь за кропотливой ручной работой, за научным или умственным трудом, требующим совершенно иных, неразвитых у него сил, оставляющий неиспользованными те силы, которыми он так щедро наделён — такой человек всю жизнь будет несчастлив; ещё, впрочем, несчастнее будет тот, в ком преобладают интеллектуальные силы и кто, оставляя их неразвитыми и неиспользованными, вынужден заниматься каким-либо простым, не требующим вовсе ума делом или даже физическим трудом, ему непосильным. Особенно в юности следует остерегаться приписывания себе избытка сил, которого на самом деле нет.
[1.7. Следствие приоритета благ первой категории над благами второй и третьей]
Из бесспорного перевеса благ первой категории над благами других двух вытекает, что благоразумнее заботиться о сохранении своего здоровья и о развитии способностей, чем о преумножении богатств; но этого не следует понимать в том смысле, будто надо пренебрегать приобретением всего необходимого или просто привычного нам. Подлинное богатство, т. е. большой избыток средств, не много способствует нашему счастью; если многие богачи чувствуют себя несчастными, то это оттого, что они не причастны истинной культуре духа, не имеют знаний, а с тем вместе и объективных интересов, которые могли бы подвигнуть их к умственному труду. То, что может дать богатство сверх удовлетворения насущных и естественных потребностей, мало влияет на наше внутреннее довольство: последнее скорее теряет от множества забот, неизбежно связанных с сохранением большого состояния.
[1.8. Отвращение большинства людей от этого следствия и неверная расстановка приоритетов]
Тем не менее люди в тысячу раз более заняты приобретением богатства, чем культурою духа, как ни очевидно, что то, чем мы являемся на самом деле, значит для нашего счастья гораздо больше, чем то, что мы имеем.
Сколько людей, в постоянных хлопотах, неутомимо, как муравьи, с утра до вечера заняты увеличением уже существующего богатства; им чуждо всё, что выходит из узкого круга направленных к этой цели средств: их пустая душа невосприимчива ни к чему иному. Высшие наслаждения — духовные — недоступны для них; тщетно стараются они заменить их отрывочными, мимолётными чувственными удовольствиями, требующими мало времени и много денег. Результаты счастливой, сопутствуемой удачею, жизни такого человека выразятся на склоне его дней в порядочной кучке золота, увеличить или промотать которую предоставляется наследникам. Такая жизнь, хотя и ведётся с большою серьёзностью и важностью, уже в силу этого так же глупа, как всякая, осуществляющая девиз дурацкого колпака.
[1.9. Итог ошибочных целей в жизни]
Итак, то, что каждый имеет в себе, важнее всего для его счастья. Только потому, что счастья по общему правилу очень мало, большинство победивших в борьбе с нуждой чувствуют себя в сущности столь же несчастными, как те, кто ещё борется с нею. Их внутренняя пустота, расплывчатость их сознания и бедность духовная гонят их в общество, которое, однако, состоит из им же подобных — similis simili gaudet. Тут предпринимается общая погоня за развлечениями, которых в начале ищут в чувственных наслаждениях, в различных удовольствиях и в конце концов — в излишествах. Источником той пагубной расточительности, благодаря которой столь многие сыновья, вступающие в жизнь богачами, проматывают огромные наследства, — является исключительно скука, вытекающая из только что описанной духовной несостоятельности и пустоты. Такой юноша, вступив в жизнь богатым с внешней стороны, но бедняком по внутреннему содержанию, тщетно старается заменить внутреннее богатство внешним, приобрести всё извне, — подобно старцу, ищущему почерпнуть новых сил в молодости окружающих. Эта внутренняя бедность и приводит в конце концов к внешней.
[1.10. Важность благ второй и третьей категории]
Излишне разъяснять важность двух других категорий жизненных благ: ценность богатства ныне настолько общепризнана, что не нуждается в комментариях. Третья категория — мнение других о нас, представляется по сравнению со второй — малоосязательной. Однако заботиться о чести, т. е. о добром имени, должен каждый, о чине — лишь тот, кто служит государству, и о славе — лишь немногие. В то же время честь считается неоценимым благом, а слава — самым ценным, что только может быть добыто человеком — золотым руном избранных, тогда как предпочитать чин богатству могут лишь дураки. В частности вторая и третья категории находятся в некотором взаимодействии; — здесь применимы слова Петрония: «habes — haheberis» [Имеешь одно — будешь иметь и другое]; доброе мнение других, как бы оно ни выражалось — часто расчищает путь к богатству и наоборот.»
Шопенгауэр, А. Афоризмы житейской мудрости.
2. Логическое деление А. Шопенгауэром понятия человек отчётливо и безупречно. Нетрудно его переформулировать до полной логической остроты.
(1) Человек есть сам по себе, то есть то, что он есть внутри себя.
(2) Человек есть вовне себя, то есть то имущество, которым он владеет.
(3) Человек есть в представлении других людей, то есть в тех образах, которые у людей возникают от воздействия на них этого человека.
3. Львиная доля текста посвящена рассмотрению первой категории и извращению большинством людей приоритета первой категории перед второй и третьей.
Для А. Шопенгауэра ценность благ для человека маркируются именно этими тремя категориями. И ценность их понижается в порядке перечисления категорий. Вы можете не соглашаться с этим понижением. Можете перевернуть пирамиду ценностей, поставив на первое место славу людскую, на второе богатство, на третье — личностные качества. Можете и другие перестановки совершить. Можете все три категории уравнять. Но прежде чем это делать, ознакомьтесь с теми драматическими итогами и эмпирическими указаниями А. Шопенгауэра, что будет, если предложенную им иерархию категорий и несомых ими благ нарушить.
Оазис — это каждодневная победа над пустыней.
Антуан де Сент-Экзюпери. Цитадель
"Предал я сердце мое тому, чтобы исследовать и испытать мудростью все, что делается под небом: это тяжелое занятие дал Бог сынам человеческим, чтобы они упражнялись в нем" (Еккл. 1:13).
"Жизнь и смерть предложил я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь" (Втор. 30:19).
"Ложная либеральная идея о том, что люди сами могут выбрать между добром и злом, уводит людей от истины".
Это из сегодняшней проповеди на телеканале Союз (прямая трансляция ночной литургии из Екатеринбурга).
Православие не может быть «удобным». Без боли в сердце нельзя прикоснуться к Богу.
Иеромонах Серафим (Роуз)
Господи, избавь меня от пагубного стремления непременно высказывать своё суждение по всякому поводу и при любых обстоятельствах.
Избавь меня от желания каждому сделать прямыми стези его.
Учини меня серьёзным, но не унылым, бодрым, но не суетным.
Огради мой разум от непрестанного углубления в подробности
и надели меня крыльями, дабы я мог на лету ловить суть вещей.
Огради двери уст моих от желания поведать о моих страданиях и недугах,
ибо по мере их приумножения, хотение перечислять их с годами становится всё сладостней.
Дай мне, Господи, терпения и выслушивать других.
Не смею просить у тебя лучшей памяти,
но прошу даровать мне истинное смирение.
Надели меня сознанием того, что и я могу порой ошибаться.
Сделай так, чтобы я оставался мил людям, хотя иные из них едва переносимы.
Яви мне благодеяние находить хорошее там, где оно неприметно,
и открывать скрытые достоинства в людях.
Даруй мне, Господи, милость говорить об этом!
Надпись с могилы Фомы Аквинского
(Рим. 15, 1-7; Мф. 9, 27-35)
"По вере вашей да будет вам", сказал Господь двум слепцам, и тотчас отверзлись очи их. Насколько веры, настолько привтечения Божеской силы. Вера приемник, уста и вместилище благодати. Как легкие у одного бывают большие, а у другого маленькие, и те больше принимают воздуха, а эти меньше, - так и вера у иного большая, у другого маленькая, и та больше принимает даров от Господа, а эта меньше.
Бог всюду есть, все объемлет и содержит, и любит обитать в душах человеческих; но входит в них не насильно, хоть всемогущ, а как бы по приглашению, ибо не хочет нарушать дарованной Им человеку власти над собою или права хозяйства в себе. Кто отворяет себя верою, того преисполняет Бог, а кто затворился неверием, в того не входит хоть и близ есть. Господи! приложи же нам веру, ибо и вера Твой же дар. Из нас же всякий должен исповедать: "я же беден и нищ" (Пс. 69, 6).
Свт. Феофан Затворник
Протоиерея Философа Орнатского спросили: «Кого расстрелять сначала — вас или сыновей?»
«Сыновей», — ответил он.
Пока убивали Николая и Бориса, отец, встав на колени, молился об их упокоении,читал отходную.
Взвод красноармейцев отказался стрелять в коленопреклоненного священника, отказались и китайские солдаты.
Тогда молодой комиссар сам подошел к отцу Философу и в упор выстрелил в него из револьвера.
Борис Гройс: советский проект был уникальным
Борис Гройс - крупнейший российско-немецко-американский философ и теоретик искусства
Александр Кан: В книге "Gesamtkunstwerk Сталин" [Gesamtkunstwerk - немецкий термин, обозначающий универсальное, всеобъемлющее произведение искусства] вы говорите о "советском проекте", как о проекте искусственном. Проекте, который идет не от природы, не от естественной эволюции общества, а как о некой заданной на интеллектуально-эстетическом уровне в русле авангардных поисков начала ХХ века концептуальной задаче. Подобного рода проекты - история знает их множество, и имя им "утопия" - как правило, остаются нереализованными. Почему советский проект удалось реализовать, и в какой степени его реализация отвечала замыслу?
Борис Гройс: Прежде всего, я думаю, что противопоставление это не стопроцентное, поскольку природа человека - тоже достаточно искусственная конструкция. Мы исходим из определенного типа философии, определенного типа науки, понимания природы и понимания человека. Современное понятие природы возникло из Французской революции и французского Просвещения. Человечество всегда было искусственной конструкцией. Довольно рано, как нас учил Маркс, оно включилось в технологические процессы и через технологию, через социальную организацию общества, которая всегда была иерархичной и искусственной, еще до появления роботов представляло собой скорее собрание машин, чем природных объектов.
Что же касается советского проекта, он в принципе отличается от всех остальных только одним: отсутствием частной собственности, господством коллективной и государственной собственности, как единственной. Такое предложение было сделано Платоном в свое время. И вы правы, к идее отмены частной собственности постоянно люди возвращались, но никогда не реализовывали. В советском проекте ее удалось реализовать.
Советский эксперимент показывает, что общество без частной собственности возможно, и такое общество может жить достаточно длительное время. Другое дело, конечно, что в советском случае это общество просуществовало, вероятно, недостаточно долго, чтобы мы увидели его внутреннюю трансформацию и закономерности, с ней связанные. Это общество трансформировалось несколько раз: от военного коммунизма к сталинизму, потом через де-сталинизацию к бюрократическому типу управления. Во что все это вылилось бы дальше, сказать очень трудно. Но в любом случае мне кажется, что это исторически был очень значительный эксперимент - он впервые показал, что в принципе такая форма государственности возможна.
Истинная Вера находит место в сердце, а не в разуме. За антихристом пойдет тот, у кого вера будет в разуме, а у кого Вера будет в сердце, тот его распознает.
Архимандрит Гавриил (Ургебадзе)
