Дневник
Можно быть по уму христианином, а по сердцу и жизни неверующим или язычником.
Иван Васильевич Киреевский. Письма
Из письма к N.
(Индифферентизм)
"Не в том важность, - говорите Вы, - буду ли я православный, или римский католик, или протестант, но главное дело - быть христианином. Различие исповеданий принадлежит к школьным вопросам; настоящая существенность заключается в жизни человека".
Но, рассуждая таким образом, Вы забываете, кажется, что только в Божественной истине может быть живительная сила и что, какая бы ни была наружность жизни вне истины существенной, - эта жизнь непременно обманчивая и ложная в самом корню своем. В истории язычества и магометанства Вы найдете много примеров людей с похвальною нравственностью, но разве из этого позволите заключить, что магометанство ведет к спасению или даже что магометанство не мешает спасению человека? Магометане похвальной нравственности вели хорошую жизнь вопреки ложности их учения, а не вследствие этой ложности. Противоречие между правдою их жизни и ложью их убеждений могло быть только вследствие недостатка в них внутренней цельности; этот же недостаток внутренней цельности может быть причиною дурной жизни человека с истинными убеждениями. Из этого, однако же, не вправе мы вывести, чтобы убеждения были вещию совершенно постороннею для жизни. Та жизнь слепая, которая нейдет по убеждениям, а совершается по безотчетным стремлениям, не связанным в единство сознания. Внутренняя темнота такой жизни не позволяет назвать ее нравственною, как бы чиста она ни казалась снаружи. Нравственное достоинство действий заключается не в самом действии, а в намерении: нравственное достоинство намерения определяется только его отношением ко всей цельности самосознания. Потому там, где нет этой цельности, где вместо цельности лежит внутреннее противоречие, - там не может быть и речи о нравственном достоинстве.
Нет качеств в человеческом сердце, которые бы были безусловно добродетельны; самые прекрасные, самые возвышенные движения души: бескорыстная любовь, несокрушимая твердость воли, великодушное самопожертвование, верность слову, геройство самопожертвования - все, чему удивляется человек в человеке, все, что своим ярким появлением возбуждает радостный трепет сочувствия и восторга, - все получает свое настоящее значение от того корня, из которого оно происходит, от того основного побуждения, которое лежит на дне человеческого сердца и определяет всю совокупность его внутреннего бытия.
Это основное побуждение сердца слагается из любви и убеждения. Если убеждение ложно, то и любви не может быть безусловно чистой. Потому те прекрасные качества, которым мы удивляемся и радуемся в язычнике, в магометанине, в неверующем, прекрасны только в отдельности от их нравственного лица. Ибо нравственное лицо - не сочетание тех или других качеств, но живая цельность самобытности.
Но Вы скажете, может быть, что, называя существенностию жизнь человека, а не мнения его, Вы говорите не об язычниках, не о магометанах и не об неверующих, но предполагаете жизнь и убеждения христианские, предполагаете только, что при основании общих христианских убеждений особенные мнения о различных вероисповеданиях не имеют никакого влияния на внутреннее достоинство человеческой нравственности.
Но что такое общие убеждения христианские?
Многие говорят об этих общих убеждениях, но почти каждый понимает их различно. Если общим христианством мы назовем то, что принадлежит всем без исключения сектам, называющим себя христианскими, то у нас из христианства не останется ничего, кроме самого отвлеченного понятия о Божестве, и то будет так неопределенно, что допустит самые противоречащие толкования.
Если же мы все секты будем принимать в уважение, но ограничимся только изысканием того, что есть общего между Православием, латинством и протестантством, - то и здесь уже одно различие в толкованиях протестантских догматов приведет нас почти к такому же неопределенному выводу. Ибо где поставим мы границу между Штраусом, Лютером и Кальвином? И на каком основании будем мы ставить эту границу? Если же мы ограничимся только теми догматами и толкованиями, которые составляли личные понятия самих основателей реформы - Лютера, Кальвина и Цвинглия, то, не говоря о том, что в современном человечестве мы уже не найдем почти никого, кто бы безусловно и неограниченно разделял эти понятия, - но и самое их различие между собою и в отношении к догматам латинства и Православия так значительно и касается таких существенных вопросов, что не только вера человека, но и существенный смысл его нравственности будут совершенно различны при различии того исповедания, к которому он принадлежит. Общего между ними останется только Книга, только буква Нового Завета - буква, которую каждый будет толковать согласно с особенностью своего исповедания и не согласно с толкованием другого исповедания.
Конечно, Божественность этой Книги может и независимо от принятых догматов вероисповеданий наводить человеческий разум и сердце к познанию существенной истины. Но это познание, эти чувства до тех пор будут шатки, необстоятельны и противоречащи, покуда в согласной соразмерности не сомкнутся в цельный круг нравственных убеждений. Этот сомкнутый круг убеждений, это живое единство веры и составляет собственно веру человека, дающую значение и смысл его жизни, а не та общая и неразвитая неопределенность понятий, из которой могут быть выведены самые разнородные и самые противоречащие толкования.
Различие личности человеческой зависит от личности народной. В одном человеке противоречия мнений могут не мешать правильности внутреннего стремления. Но в народе соотношение догматов и нравственных стремлений - существенно.
Нет сомнения, что православный христианин, и приверженец Латинской церкви, и последователь протестантских учений могут во многом сочувствовать между собою, даже во многом, относящемся до предметов веры. Но это сочувствие их до тех только пор может быть живое, покуда останется неразвитое, т.е. покуда не достигнет до глубины основных убеждений ума и сердца. Там, на дне души, каждый найдет свой внутренний мир, единодушно и тесно соединяющий его с единоверными братьями и отделяющий его несокрушимою стеною от приверженцев других исповеданий, ибо общие выводы каждого исповедания, не только богословские, но и философские и нравственные, совершенно различны так, что самые первые, самые господственные, самые решительные залоги внутренней жизни, те коренные убеждения, где ум и сердце сливаются в одну управляющую силу, - у каждого из них будут особенные и несопроницаемые с другими, разноречащими.
"Важны не школьные определения, систематически обозначающие особенность каждого вероучения; из-за школьных определений я бы не хотел спорить с моими братьями - важны живые убеждения, владеющие душою, для которых эти школьные определения служат отвлеченным выражением".
Правда, что многие, можно сказать даже большая часть людей, повторяют учение своей веры бессознательно, не замечая той связи, которая существует между отвлеченным символом и живою верою. Можно даже, искренно исповедуя одно вероучение, направлением ума и складом души принадлежать к другому, не замечая этого. Скажу более, можно быть по уму христианином, а по сердцу и жизни неверующим или язычником.
Но такие противоречия, происходящие от человеческой слабости, не имеют никакого отношения к достоинству или недостоинству его вероучения.
Где человек согласен сам с собою и последователен в своих убеждениях, там каждому особому вероучению необходимо соответствует особое настроение духа.
"Но какое отношение, - говорите Вы, - может иметь к моей душе отвлеченное выражение такого догмата, о котором мне почти не приходится и думать и которого я даже не понимаю?" Конечно, если Вы не понимаете догмата и даже не думаете о нем, то мудрено предположить, чтобы он имел на Вас непосредственное действие. Но Вы не одни держитесь Вашего вероисповедания. В понятиях Ваших о вере Вы связаны с целым обществом людей, имеющих свой определенный образ мыслей и своих духовных и нравственных руководителей. Эти руководители Ваших едино-верующих думают о том догмате, о котором Вы не думаете, и понимают, почему они выражают его так, а не иначе.
Внутренний смысл их совокупных убеждений, если только они имеют влияние на общество, составляет, так сказать, его нравственный воздух, которым сознательно или бессознательно дышит каждый член его. По этой причине и потому, что сердце человеческое большею частию образуется по сочувствию с другими, легко может случиться, что Вы будете иногда чувствовать так, а не иначе, любить то, а не другое только потому, что духовные руководители Вашего общества думают так, а не иначе о том догмате, которого Вы не понимаете и о котором Вы не думаете.
В наше время, когда люди различных вероисповеданий перемешались в общества разнородные, имеющие свой смешанный смысл, свой особенный нравственный воздух, исходящий из интересов земных и независимо от вероучений каждого из членов своих, - весьма затруднительно было бы проследить то влияние, которое имеет каждое вероисповедание на каждого из своих приверженцев в особенности. Но общее действие каждого вероучения на человека вообще очевидно из самых его догматов, особенно при соображении их с настоящим смыслом истории.
Главная черта, которою отличается Православное христианство от исповедания латинского и протестантского вероучения в их влиянии на умственное и нравственное развитие человека, заключается в том, что Православная Церковь строго держится границы между Божественным Откровением и человеческим разумом, что она сохраняет без всякого изменения догматы Откровения, как они существуют от первых времен христианства и утверждены Вселенскими Соборами, не позволяя руке человеческой касаться их святости или разуму человеческому переиначивать их смысл и выражение сообразно своим временным системам. Но в то же время Православная Церковь не стесняет разум в его естественной деятельности и в его свободном стремлении к отысканию истин, не сообщенных ему Откровением; она не выдает какой-нибудь разумной системы или какого-нибудь правдоподобного воззрения на науку за непогрешимые истины, приписывая им неприкосновенность и святость, одинакую с Божественным Откровением. Латинская церковь, напротив того, не знает твердости этих границ между человеческим разумом и Божественным Откровением. Своему видимому главе или своему поместному собору присвоивает она право вводить новый догмат в число откровенных и утвержденных Соборами Вселенскими; некоторым системам человеческого разума приписывает исключительное право господства над другими и таким образом если не уничтожает прямо догматы откровенные, то изменяет их смысл, между тем как разум человеческий она ограничивает в свободе его естественной деятельности и стесняет его священное право и обязанность искать сближения истин человеческих с Божественными - естественных с откровенными.
Протестантские вероучения основываются на том же уничтожении границы между человеческим разумом и Божественным Откровением, с тою, однако же, разницею от вероучения латинского, что они не возводят какое-либо человеческое воззрение или какое-либо систематическое умозаключение на степень Божественного Откровения, стесняя тем законную деятельность разума; но, напротив, разуму человека дают господство над Божественными догматами, изменяя их или уничтожая сообразно личному разумению человека.
От этих трех главных различий между отношениями Божественного Откровения к человеческому разуму происходят три главные образа деятельности умственных сил человека, а вместе с тем и три главные формы развития его нравственного смысла.
Естественно, что человек, искренно верующий учению Православной Церкви, чем более будет развивать свой разум, тем более будет соглашать его понятия с истинами Божественного Откровения.
Естественно также, что искренний приверженец Латинской церкви должен будет не только подчинить свой разум Божественному Откровению, но вместе и некоторым человеческим системам и отвлеченным умозаключениям, возведенным на степень Божественной неприкосновенности. Потому он необходимо будет принужден сообщать одностороннее развитие движениям своего ума и нравственно обязан заглушать внутреннее сознание истины покорностию слепому авторитету.
Не менее естественно и то, что последователь исповедания протестантского, признавая разум главнейшим основанием истины, будет по мере развития своей образованности все более и более подчинять самую веру свою личному своему разумению, покуда понятия естественного разума не заменят ему всех Преданий Божественного Откровения и Святой Апостольской Церкви.
Где выше разума признается одно чистое Божественное Откровение, которое человек не может переиначивать по своим разумениям, но с которым он может только соглашать свой разум, там, естественно, - чем более будет развиваться образованность, тем более понятия человека или народа будут проникаться учением веры, ибо истина одна и стремление к отысканию этого единства посреди разнообразия познавательных и производительных действий ума есть постоянный закон всякого развития. Но для того чтобы соглашать истины разума с превышающею разум истиною Откровения, нужна двойная деятельность разума. Мало того, чтобы устроивать разумные понятия сообразно положениям веры, избирать соответственные, исключать противные и, таким образом, очищать их от всего противоречащего, - надобно еще самый образ разумной деятельности возвышать до того уровня, на котором разум может сочувствовать вере и где обе области сливаются в одно нераздельное созерцание истины. Такова цель, определяющая направление умственного развития православного христианина, и внутреннее сознание этого искомого края мысленной деятельности постоянно присутствует в каждом движении его разума, дыхании его мысленной жизни...
1850-е годы
Ум хорошо, а два лучше. Одному человеку Бог один ум даёт, а другому два ума, а иному и три... Иному три, это верно... Один ум, с каким мать родила, другой от учения, а третий от хорошей жизни. Так вот, братуша, хорошо, ежели у которого человека три ума. Тому не то что жить, и помирать легче.
Антон Павлович Чехов. Степь
18 июля 1936 года в Испании началась гражданская война, продлившаяся три года. Во главе мятежников стал генерал Франсиско Франко, вскоре получивший звание генералиссимуса, объявивший себя вождем нации и пожизненным правителем. Сторонников Франко активно поддерживала гитлеровская Германия.
Война быстро приобрела интернациональный характер. Республиканцев поддерживали СССР, Мексика и некоторое время Франция. Советский Союз направил в Испанию три тысячи добровольцев, не все, правда, были добровольцами. Кроме того, на стороне правительства воевали тысячи представители левого фронта со всей Европы (и не только Европы). Они были объединены в семь интербригад.
В свою очередь, мятежников поддержали нацистская Германия, фашистская Италия и Португалия. Они отправили на помощь Франко около 60 тысяч военных. Так, Гитлер послал в Испанию легион "Кондор" (десять тысяч человек). Были в рядах мятежников и русские белогвардейцы, хотя большинство их сражались все-таки на стороне республиканцев.
В итоге поддержка Германии и Италии во многом способствовала тому, что победителями из войны в 1939 году вышли мятежники. Цена войны для Испании была огромной. 173 населенных пункта были просто стерты с лица земли. Погибло не менее 450 тысяч человек (по некоторым данным, до миллиона), до 700 тысяч испанцев вынуждены были эмигрировать в другие страны. Результатом войны стало установление в стране диктатуры Франко, просуществовавшей аж до 1975 года. Но и Сталин сумел вывезти золотой запас Испании.
О том, как вывозили испанское золото, существуют две версии. Согласно первой, испанское правительство приняло это решение под нажимом Сталина. По версии же испанского ученого А. Виньяса, 15 октября 1936 испанцы официально обратились к Советскому Союзу с просьбой принять на хранение примерно 500 тонн золота. Оно было вывезено из Мадрида в Картахену и хранилось в старых пороховых погребах недалеко от порта. Около 510 тонн (если быть предельно точным, 510 079 529,3 грамма) золота, запакованного в 7800 ящиков стандартного типа (по 65 кг каждый), было распределено между четырьмя советскими судами, доставившими в Картахену оружие и боеприпасы. Пройдя через Средиземное и Мраморное моря, Босфор и Дарданеллы, Черное море, 2 ноября транспорты прибыли в СССР. На каждом судне находилось по одному представителю Банка Испании. В одесском порту золото погрузили в специальный железнодорожный состав и под усиленной охраной доставили в Москву. Акт о приемке золота в начале февраля 1937 года подписали посол Испанской Республики М. Паскуа, нарком финансов СССР Г. Гринько и заместитель наркома иностранных дел Н. Крестинский. Экземпляр акта отправлен республиканскому правительству. Но это примерно укладывалось в сумму общей материальной помощи СССР Испании.
Сергей Степанов
ТРИ ПИСКА
Я уже в зрелом возрасте случайно встретился в Москве со своим одноклассником. Мы долго не виделись. Борис, закончив школу с золотой медалью и прекрасным знанием английского языка (с малых лет занимался с репетитором), пошел по дипломатической стезе.
Встреча наша произошла на Большой Садовой неподалёку от ресторана "Пекин". И мой однокашник пригласил меня отведать блюда китайской кухни. Попасть в этот ресторан тогда было чрезвычайно трудно. Но для дипломатов всех рангов он был открыт, и мы прошли беспрепятственно. Но лучше бы этого не делали.
Чтение меню привело меня в уныние. В ресторане подавали суп на основе утиной или свиной крови, засоленные утиные яйца с помидорами и сельдереем, похлебку из трех змей, тушеные ласточкины гнёзда с утиными языками и еще какую-то такую гадость, которую русский человек в рот не вломит. Когда же я дошел до протухших куриных яиц, супа из верблюжьей ноги и куриных яиц, отваренных в моче неполовозрелых мальчиков, мне окончательно поплохело. "Это еще что, - заметил всезнающий мой друг. - Может, закажем "три писка"?" Я поинтересовался, что это такое. "Это новорожденные живые мыши", - объяснил Боря.
Сергей Степанов
«ЗАВЕЩАНИЕ ЛЕНИНА»
Смотрел в компьютере многосерийный фильм «Завещание Ленина», снятый Н. Досталем по колымским рассказам В. Шаламова.
Ужасы лагерей, жесточайшая эксплуатация труда, адская работа за пайку.
После этого фильма у меня возникли некоторые отвлеченные размышления.
1. Революция (а также война, смена общественного строя) — это всего лишь хитрая коммерческая сделка.
2. В годы советского беспредела за пайку создавались колоссальные ценности (заводы, фабрики…). А когда пришла реституция капитализма в 1991 году, они (эти ценности) за копейки были приватизированы. То, что создавалось десятилетиями на костях зэков, получила небольшая группа людей. Это произошло случайно? Не верю. По-моему, совершенно очевидно, что была спланированная на годы вперед акция. По созданию и дальнейшему распределению ценностей. Спланирована эта акция была международным капиталом, династическими финансово-промышленными группами (они известны).
3. Не сомневаюсь: социализм падет и на Кубе, и в Белоруссии. И вместе с тем, он может появиться в любой другой стране. Потому что смена общественно-экономической формации — это самая эффективная форма перераспределения ценностей.
А людей, замученных в сталинских лагерях, очень жалко. Терпя нечеловеческие мучения, они не понимали — за что… А ни за что. Просто за то, что они очень дешевая рабочая сила.
Евгений Степанов
Если проследить историю тоталитарных режимов, то обнаружится весьма интересная закономерность: каждый диктатор — несостоявшийся художник (в широком смысле этого слова).
Сталин, Мао, Ким Ир Сен — поэты.
Ленин называл себя литератором.
Муссолини — журналист.
Гитлер — живописец.
И т. д.
Творческая энергия, направленная не туда, куда нужно, равноценна атомному реактору под управлением людоеда из племени «мумба-юмба».
Евгений Степанов
На пороге каждого дня говори: «Да будет воля Твоя, Отче!». И на пороге каждой грядущей ночи говори: «Да будет воля Твоя, Отче!». Уходя на работу и приходя с работы, опять то же говори: «Да будет воля Твоя, Отче!». И когда ты здорова, и когда одолеет болезнь, говори: «Да будет воля Твоя, Отче!». И наконец, когда пробьет неизбежный час и ты лицом к лицу встретишься с Ангелом смерти, скажи смело: «Да будет воля Твоя, Отче мой и Боже мой!».
Святитель Николай Сербский
- У нас две системы контроля поведения: 1) эмоциональная, древняя, которая является видоспецифической - лимбическая система (подсознание), её мы унаследовали от животных; 2) церебральная или рассудочная деятельность - это когда в этом участвует кора головного мозга. Через поясную извилину эти две системы между собой взаимодействуют. Но поскольку кора выросла из лимбической, из древней эмоциональной сферы, все наши действия проходят через неё как через фильтр. Если с помощью алкоголя или ещё как-то отключить одну систему от другой, вы не будете задумываться о том что делаете.
- Муравьи умеют считать до 10 и друг другу об этом рассказывать.
«Бей жену обухом, припади да понюхай: дышит да морочит, ещё хочет».
«Бей жену до детей, бей детей до людей».
«Бей жену к обеду, а к ужину опять».
«Кто жены не бьёт - мил не живёт».
«Кого люблю, того и бью. Жену не бить - и милу не быть».
«Всем бита, и об печь бита, только печью не бита».
«Дважды жена мила бывает: как в избу введут да как вон понесут».
«На бабу да на скотину суда нет».
«Чем больше жену бьёшь, тем щи вкуснее».
«Жена виновата искони бе».
«Жена мужа любила: в тюрьме место купила».
«Жена да муж - змея да уж».
«Злая жена - битая бесится, укрощаемая высится, в богатстве зазнается, в убожестве других осуждает».
«Пословицы русского народа». В.И. Даль
Придавать чрезмерную ценность мнению других — это всеобщий предрассудок; коренится ли он в нашей природе или возник как следствие общественной жизни и цивилизации, во всяком случае, он оказывает на всю нашу деятельность чрезмерное и гибельное для нашего счастья влияние; влияние это сказывается во всём, начиная с боязливого рабского трепета пред тем, «что скажут» и кончая Вергилием, вонзающим кинжал в сердце дочери; эта же сила заставляет ради посмертной славы жертвовать спокойствием, богатством, здоровьем, даже жизнью. Предрассудок — это чрезвычайно удобное орудие для того, кто призван повелевать или управлять людьми; поэтому во всех отраслях искусства дрессировки людей первое место отведено наставлению о необходимости поддерживать и развивать в себе чувство чести. Но с точки зрения интересующего нас личного счастья дело обстоит иначе: следует, наоборот, отговаривать людей от чрезмерного уважения к мнению других. Если всё же, как то наблюдается повседневно, большинство людей придаёт высшую ценность именно чужому мнению и поэтому заботятся о нём больше, чем о том, что, происходя в их собственном сознании, существует непосредственно для них; если, вопреки естественному порядку, чужое мнение кажется им реальной, а настоящая их жизнь — идеальной стороною их бытия; если они возводят в самоцель нечто второстепенное и производное, и их образ в чужом представлении ближе для них, чем само их существо — то столь высокая оценка того, что непосредственно для них не существует, составляет глупость, называемую тщеславием, vanitas — термин, указывающий на пустоту и бессодержательность подобных стремлений. Отсюда понятно, почему заблуждение это, так же, как и скупость, ведёт к тому, что цель забывается и её место занимают средства: «за средствами забывается цель».
Высокая ценность, приписываемая чужому мнению, и постоянные наши заботы о нём настолько преступают, по общему правилу, границы целесообразности, что принимают характер мании, мании всеобщей и, пожалуй, врождённой. Во всей нашей деятельности мы справляемся прежде всего с чужим мнением; при точном исследовании мы убедимся, что почти 1/2 всех когда-либо испытанных огорчений и тревог вытекает из заботы о его удовлетворении. Забота эта составляет подоплёку так легко оскорбляющегося — ввиду болезненной чувствительности — самолюбия, всех наших претензий, всякого тщеславия, суетности и роскоши. Без этой заботы, без этого безумия не было бы и 1/10 той роскоши, какая есть сейчас. На этой заботе покоятся всякая гордость, щепетильность, любой point d'honneur, в самых различных видах и сферах, и сколько жертв приносится ей в угоду! Она проявляется ещё в ребёнке, растёт с годами, и сильнее всего становится в старости, когда, по исчезновении способности к чувственным наслаждениям, тщеславию и высокомерию предстоит делиться властью лишь со скупостью. Черта эта резче всего обозначается у французов, у коих она принимает характер эпидемии и выливается в пошлейшее честолюбие, в смешную, карикатурную национальную гордость и в бесстыднейшее хвастовство; но в этом случае тщеславие подкопало само себя, превратив себя в посмешище других наций, а громкое имя «la grande nation» — в насмешливую кличку.
Чтобы яснее изобразить ненормальность чрезмерного уважения к чужому мнению, приведу чрезвычайно наглядный, вырисовывающийся крайне рельефно благодаря сочетанию эффектных обстоятельств с характерными штрихами, пример свойственной человеческой природе глупости; на этом примере можно будет определить силу интересующего нас мотива. Привожу отрывок из напечатанного в «Times» 31-го марта 1846 г. подробного отчёта о только что совершенной казни Томаса Уикса, подмастерья, из мести убившего своего хозяина: «В назначенное для казни утро преступника посетил достопочтенный духовник тюрьмы. Однако Уикс, держась, впрочем, весьма спокойно, не слушал его увещаний. Его занимал один только вопрос: удастся ли ему выказать достаточно мужества пред толпой, собравшейся смотреть на его казнь. И это ему удалось. Проходя по двору, отделявшему тюрьму от выстроенной близ неё виселицы, он сказал: «Теперь я скоро постигну великую тайну, как говорил д-р Додд». С завязанными руками он без всякой помощи поднялся по лестнице на эшафот; добравшись доверху, он поклонился направо и налево, за что был вознаграждён громкими одобрительными возгласами собравшейся тысячной толпы».
Не правда ли, великолепный образчик тщеславия: имея пред собою самую ужасную смерть, а там, дальше — вечность, заботиться лишь о том, какое впечатление удастся произвести на толпу сбежавшихся зевак, и о мнении, какое создаётся в их умах! — Точно так же Леконт, казнённый в том же году во Франции за покушение на жизнь короля, досадовал, во время процесса, главным образом на то, что ему не удалось предстать пред судом пэров в приличном костюме; даже в минуту казни главной неприятностью было для него то, что ему не позволили побриться перед этим. Что и раньше случалось то же — это мы видим из предисловия к знаменитому роману Матео Алемана «Гуцман де Альфарак», где он говорит, что иные «глуповатые» преступники, вместо того, чтобы посвятить последние часы исключительно спасению души, пренебрегают этим и тратят их на то, чтобы сочинить и запомнить краткую речь, которую они произнесут с высоты виселицы.
Впрочем, в этих штрихах отражаемся мы сами: ведь редкие, крупные явления дают лучший ключ к разгадке обыденных явлений. Все наши заботы, огорчения, мучения, досада, боязливость и усилия обусловливаются в сущности, в большинстве случаев вниманием к чужому мнению, а потому так же абсурдны, как забота только что упомянутых преступников. — Из того же источника берут обычно начало также зависть и ненависть.
Очевидно, ничто не способствует нашему счастью, строящемуся в большей части на спокойствии и удовлетворенности духа, более, чем ограничение, сокращение этого движущего элемента — внимания к чужим мнениям — до предписываемого благоразумием предела, составляющего, быть может, 1/50 настоящей его силы; надо вырвать из тела терзающий нас шип. Это, однако, очень трудно: ведь дело касается естественной, врождённой испорченности. «Жажда славы — последняя, от которой отрешаются мудрецы», сказал Тацит (Hist. IV, 6). Единственным средством избавиться от этого всеобщего безумия было бы явно признать его таковым и с этой целью выяснить себе, насколько неправильны, извращённы, ошибочны и абсурдны людские мнения, которые поэтому сами по себе не достойны внимания; далее — как мало реального влияния оказывает на нас в большинстве случаев и дел чужое мнение, обычно к тому же неблагоприятное: — почти каждый обиделся бы до слёз, если бы узнал всё, что о нём говорят и каким тоном это произносится; наконец — что даже честь имеет лишь косвенную, а не непосредственную ценность и т. п. Если бы удалось исцелить людей от их общего безумия, то в результате они бы невероятно выиграли в смысле спокойствия и весёлости духа, приобрели бы более твёрдую, самоуверенную tenue и свободу, естественность в своих поступках. Чрезвычайно благоприятное влияние, оказываемое замкнутым образом жизни на наше спокойствие, основано преимущественно на том, что уединение избавляет нас от необходимости жить постоянно на глазах у других и, следовательно, считаться с их мнениями, и этим возвращает нас самим себе. — Но кроме этого мы избегли бы многих реальных несчастий, к которым приводит жажда славы — это якобы идеальное стремление, вернее пагубное безумие, — и получили бы возможность гораздо больше заботиться о реальных благах и беспрепятственно наслаждаться ими. Но, — «всё разумное трудно...».
А. Шопенгауэр. Афоризмы житейской мудрости.
Бесконечная благодарность за малейшее внимание, восторг от просто приличного поведения. Господин в трамвае уступает место. Мое первое движение в ответ: Да нет! Ради Бога! Сидите, я так тронута… Я даже от благодарности пешком готова идти! (Тайное желание уничтожения во имя…). Но стоит только молодому человеку в том же трамвае не уступить места старику, как с губ моих неудержимо рвется: «Хам!».
* * *
Лицо — свет. И оно, действительно, загорается и гаснет.
* * *
Благородство сердца — органа. Необычайная настороженность. Всегда первое бьет тревогу. Я могла бы сказать: Не любовь вызывает во мне сердцебиение, а сердцебиение — любовь.
* * *
Душу я определенно чувствую посредине груди. Она овальная, как яйцо, и когда я вздыхаю, это она дышет.
* * *
Худший враг Христа — это не язычник, а присяжный поверенный.
* * *
Отдайте Кесарево — Кесарю. Какая в этом бесконечная усталость!
* * *
Христос — может быть он и не был Богом. Но мне всегда режет ухо, когда называют рядом Христа и Ницше. (Кощунство, очевидно, в несоотв<етствии> плоскостей.)
* * *
Полнейшее равнодушие ко всякой не любовной трагедии. (Трагедии Авраама, Люцифера, Антигоны…)
Если трагедия не любовна, она — или трагедия с небом (Авраам, Люцифер) — или трагедия с родственниками (Король Лир, Антигона). К первым я равнодушна, вторые мне всегда немножко смешны.
Исключение: трагедия материнства. Но она уже почти любовная.
* * *
Один любит свое брюхо, другой — свою душу. Последнее не прощается.
* * *
Всякий дар богов — проклятье.
* * *
Рай я вижу совершенно круглым. И слово рай — круглым, И вижу правильно.
* * *
«Раб Божий» — этого нет в Европе. И нет поэтому в Европе Ивана Карамазова.
* * *
Ищут шестого чувства обыкновенно люди, не подозревающие о существовании собственных пяти.
* * *
Душа — это пять чувств. Виртуозность одного из них — дарование, виртуозность всех пяти — гениальность.
* * *
Вся пресловутая «фантазия» поэтов — не что иное, как точность наблюдения и передачи. Всё существует с начала века, но не всё — так —названо.— Дело поэта — заново крестить мир.
* * *
Подробность какого-нибудь описания почти всегда в ущерб его точности.
* * *
Мерима и Кармен. Меримэ так уверил нас в Кармен, что перестали верить в Меримэ.
* * *
Крайности сходятся,— это для меня так же туманно, как история Ахиллеса и черепахи.
* * *
Слово для поэта — собирательное стекло. Солнце — душа. Но кое же собирательное стекло без солнца?
* * *
Словесное дарование должно быть в уровень дарования душевного. Иначе — в обоих случаях — трагедия. (Я бы на выбор конечно взяла перевес души.)
* * *
Вымирание между поэтами переписки. Духовное обнищание. Скорее всё в стихи! — Стихи пожрали всё.
* * *
«Анна Ахматова».— Какое в этом великолепное отсутствие уюта!
* * *
Всё нерасказанное — непрерывно.
* * *
Иногда молчание в комнате — как гром.
* * *
Поэт, это человек, который сбрасывает с себя — одну за другой — все тяжести. И эти тяжести, сброшенные путем слова, несут потом на себе — в виде рифмованных строчек — другие люди.
* * *
Вздох — слово — вздох. Вот единственный путь поэта.
* * *
Лучше потерять человека всей своей сущностью, чем одним своим краем.
* * *
Полководец после победы, поэт после поэмы — куда? — к женщине.
Страсть — последняя возможность человеку высказаться, как небо — единственная возможность — быть — буре.
Человек — буря, страсть — небо, ее растворяющее.
* * *
Буря, это вздох всего неба. Душа, это вздох всего мира.
* * *
Человек — единственная возможность быть — Богу.
* * *
Испанию все женщины мира чувствуют любовником, все мужчины мира — любовницей. Безнадежное, мировое материнство России.
* * *
— «Не могу не уйти, но не могу не вернуться.» Так сын говорит матери, так русский говорит России.
* * *
Запад — это безнадежная любовь России.
* * *
Желание вглубь: вглубь ночи, вглубь любви.
время \ любовь / время , Любовь — провал во времени.
* * *
«Во имя свое» — любовь через жизнь, «во имя твоев — через смерть.
* * *
Дух — ввысь, душа — вглубь. Физическое ощущение.
* * *
Забытая мысль, как смерть.— Пришло из хаоса, вернулось в хаос.
* * *
Всё осуществленное вырвано у хаоса.
* * *
Единственная победа над хаосом — формула.
* * *
Хаос — всё нерожденное.
* * *
Третье лицо — всегда отвод. В начале любви — от богатства, в конце любви — от нищеты.
* * *
Глаза и голос, это слишком много сразу. Поэтому, когда слышу голос, опускаю глаза.
Марина Цветаева. Записные книжки (1916—1918)
Надо стараться никому не делать больно. Очень коротка наша жизнь, невероятно коротка, и как-то надо суметь ее прожить с теплом для других, уж если не с любовью, то с каким-то теплом для других. Людям и так уж больно, человек начинает плакать, как только он появляется на свет. Так вот страшно, если мы не уменьшаем, а увеличиваем этот плач.
Если человек отдаст отчет на последнем Суде за каждое праздное слово свое, то тем более за каждую Слезу, им вызванную у других. Любовь достигается, а не кладется в карман, как свежий носовой платок. Так и сказано: «Достигайте Любви»
Сергей Фудель. Письма к сыну
Никто не может не согрешить. И защитить себя человек, прежде всего, должен молитвой. Вечерние молитвы, церковные молитвы. Всё зависит от того, насколько душа человека духовная. Это как котёл — если воздух тёплый и пар, мухи и насекомые не могут приблизиться. Котёл чуть остыл – и в открытый сосуд может попасть вредное насекомое.
Схиархимандрит Илий (Ноздрин)
У аввы Дорофея есть хороший образ, где совесть представляется соперником, ведущим с нами брань. Дело нашего спасения было бы совершенно невозможно, если бы не было в нас этого соперника, который борется с нами за правду, за истину, за добро. В этой борьбе нельзя пренебрегать и малым, чтобы не потерять большого, и нужно заботиться о легком, чтобы стяжать более трудное впоследствии. Необходимо очищать, хранить и проверять нашу совесть, пока мы еще в этом мире, – помирись с соперником твоим, пока ты на пути с ним.
Священномученик Сергий Мечёв
Очень печально слышать, что священники учат своих духовных чад, во время молитвы в уме представлять образ Cпасителя, или Божией Матери, или какого святого.
Такой способ молитвы неправильный, даже вредный. Знаю, что, которые так молились, повреждали свои головы и ходили лечиться к докторам.
Скажу кратко, как должно молиться на основании богомудрых святых отцов. Ум надо заключать в слова молитвы и внимание держать в верхней части груди, ибо внимание – душа молитвы. На сердце нажимать не надо вниманием, если будет внимание в груди, тогда и сердце будет сочувствовать. Когда появится умиление и теплота сердечная, думать не надо, что получил что-то великое. Это бывает естественно от сосредоточения, но не прелесть. Все же от благодати Господь дает некоторое утешение молитвеннику.
Всеми силами старайся, чтобы никого не осуждать ни в чем. Чего себе не хочешь, того и другим не делай и вражды не имей, иначе молитва не будет прививаться к сердцу.
01.07.1954 г.
Схиигумен Иоанн (Алексеев)
"Письма Валаамского старца"
1. Текст А. Шопенгауэра с моей рубрикацией структуры.
[1.1. Тройственное деление благ человеческой жизни по Аристотелю]
«Аристотель (Eth. Nicom. l, 8) разделил блага человеческой жизни на 3 группы: блага внешние, духовные и телесные.
[1.2. Отказ А. Шопенгауэра от деления Аристотеля и предложение нового деления]
Сохраняя лишь тройное деление, я утверждаю, что всё, чем обусловливается различие в судьбе людей, может быть сведено к трём основным категориям.
[1.3. Собственно итог деления]
1) Что такое человек: — т. е. личность его в самом широком смысле слова. Сюда следует отнести здоровье, силу, красоту, темперамент, нравственность, ум и степень его развития.
2) Что человек имеет: — т. е. имущество, находящееся в его собственности или владении.
3) Что представляет собою человек; этими словами подразумевается то, каким человек является в представлении других: как они его себе представляют; — словом это — мнение остальных о нём, мнение, выражающееся вовне в его почёте, положении и славе.
[1.4. Рассмотрение человека самого по себе, как он создан природой («что такое человек»)]
Перечисленные в первой рубрике элементы вложены в человека самой природой; из этого уже можно заключить, что влияние их на его счастье или несчастье значительно сильнее и глубже того, какое оказывается факторами двух других категорий, создающимися силами людей. По сравнению с истинными личными достоинствами — обширным умом или великим сердцем — все преимущества, доставляемые положением, рождением, хотя бы царственным, богатством и т. п. оказываются тем же, чем оказывается театральный король по сравнению с настоящим. Метродор, первый ученик Эпикура, так начинает одну из своих глав: «То, что находится внутри нас, более влияет на наше счастье, чем то, что вытекает из вещей внешнего мира» (см. Clemens Alex. Strom 11, 21, стр. 362 Вюрцбургского издания). Действительно, вполне бесспорно, что для блага индивидуума, даже больше — для его бытия, самым существенным является то, что в нём самом заключается или происходит. Только этим и обусловливается его чувство удовлетворения или неудовольствия, — являющееся ближайшим образом результатом ощущений, желаний и мыслей; все, лежащее вне этой области, имеет лишь косвенное влияние на человека. Потому-то одни и те же внешние события влияют на каждого совершенно различно; находясь в одинаковых обстоятельствах, люди всё же живут в разных мирах. Непосредственно человек имеет дело лишь со своими собственными представлениями, ощущениями и движениями воли; явления внешнего мира влияют на него лишь постольку, поскольку ими вызываются явления во внутреннем мире. Мир, в котором живёт человек, зависит прежде всего от того, как его данный человек понимает, а следовательно, от свойств его мозга: сообразно с последним мир оказывается то бедным, скучным и пошлым, то наоборот, богатым, полным интереса и величия. Обыкновенно завидуют тем, кому в жизни удавалось сталкиваться к интересными событиями; в таких случаях скорее стоит завидовать той способности к восприятию, которая придаёт событию тот интерес, то значение, какое он имеет на взгляд рассказчика; одно и то же происшествие, представляющееся умному человеку глубоко интересным, превратилось бы, будучи воспринято пустеньким пошляком, в скучнейшую сцену из плоской обыденщины. Особенно ясно это сказывается в некоторых стихотворениях Гёте и Байрона, описывающих, по-видимому, действительно случившиеся происшествия: недалёкий читатель склонен в таких случаях завидовать поэту в том, что на его долю выпало это происшествие, вместо того, чтобы завидовать его могучему воображению, превратившему какое-нибудь повседневное событие в нечто великое и красивое. Меланхолик примет за трагедию то, в чём сангвиник увидит лишь интересный инцидент, а флегматик — нечто, не заслуживающее внимания. Происходит это оттого, что действительность, т. е. всякий осуществившийся факт, состоит из двух половин: из субъективной и объективной, столь же необходимо и тесно связанных между собою, как водород и кислород в воде. При тождественных объективных и разных субъективных данных или наоборот, получатся две глубоко различные действительности: превосходящие объективные данные при тупой, скверной субъективной половине создадут в результате очень плохую действительность, подобно красивой местности, наблюдаемой в дурную погоду или через скверное стекло. Проще говоря, человек так же не может вылезти из своего сознания, как из своей шкуры, и непосредственно живёт только в нём; потому-то так трудно помочь ему извне. На сцене один играет князя, другой — придворного, третий — слугу, солдата или генерала и т. п. Но эти различия суть чисто внешние, истинная же, внутренняя подкладка у всех участников одна и та же: бедный актёр с его горем и нуждою. Так и в жизни. Различие в богатстве, в чине отводят каждому особую роль, но отнюдь не ею обусловливается распределение внутреннего счастья и довольства: и здесь в каждом таится один и тот же жалкий бедняк, подавленный заботами и горем, которое, правда, разнообразится в зависимости от субъекта, но в истинном своём существе остаётся неизменным; если и существует разница в степени, то она ни в коей мере не зависит от положения или богатства субъекта, т. е. от характера его роли.
Так как всё существующее и происходящее существует и происходит непосредственно лишь в сознании человека, то, очевидно, свойства этого сознания существеннее всего и играют более важную роль, чем отражающиеся в нём образы. Все наслаждения и роскошь, воспринятые туманным сознанием глупца, окажутся жалкими по сравнению с сознанием Сервантеса, пишущего в тесной тюрьме своего Дон-Кихота.
Объективная половина действительности находится в руках судьбы, и потому изменчива; субъективное данное — это мы сами; в главных чертах оно неизменно. Вот почему жизнь каждого носит, несмотря на внешние перемены, с начала до конца один и тот же характер; её можно сравнить с рядом вариаций на одну и ту же тему. Никто не может сбросить с себя свою индивидуальность. В какие условия ни поставить животное, оно всегда останется заключённым в том тесном круге, какой навеки очерчен для него природой, — почему, например, наше стремление осчастливить любимое животное может осуществиться вследствие этих границ его существа и сознания лишь в очень узких рамках. Так же и человек: его индивидуальность заранее определяет меру возможного для него счастья. Особенно прочно, притом навсегда, его духовные силы определяют способность к возвышенным наслаждениям. Раз эти силы ограничены, то все внешние усилия, всё, что сделают для человека его ближние и удача, — всё это не сможет возвысить человека над свойственным ему полуживотным счастьем и довольством; на его долю останутся чувственные удовольствия, тихая и уютная семейная жизнь, скверное общество и вульгарные развлечения. Даже образование может лишь очень мало содействовать расширению круга его наслаждений; ведь высшие, самые богатые по разнообразию, и наиболее привлекательные наслаждения — суть духовная, как бы мы в юности ни ошибались на этот счёт; — а такие наслаждения обусловлены прежде всего нашими духовными силами.
Отсюда ясно, насколько наше счастье зависит от того, что мы такое, от нашей индивидуальности; обычно же при этом учитывается только судьба, — т. е. то, что мы имеем, и то, что мы собою представляем. Но судьба может улучшиться; к тому же при внутреннем богатстве человек не станет многого от неё требовать. Глупец всегда останется глупцом, и тупица — тупицей, будь они хоть в раю и окружены гуриями. Гёте говорит:
«Volk und Knecht und Uberwinder Sie gestehn zu jeder Zeit Hächstes Glück der Erdenkinder Sie nur die Persönlichkeit.»
[«Народы, рабы и победители Всегда признавали, Что высшее благо человека — Его личность.»]
Что субъективная сторона несравненно важнее для нашего счастья и довольства, чем объективные данные — это легко подтверждается хотя бы тем, напр., что голод — лучший повар, или что старик равнодушно смотрит на богиню юности — женщину, или, наконец, жизнью гения или святого. Особенно здоровье перевешивает все внешние блага настолько, что здоровый нищий счастливее больного короля. Спокойный, весёлый темперамент, являющийся следствием хорошего здоровья и сильного организма, ясный, живой, проницательный и правильно мыслящий ум, сдержанная воля и с тем вместе чистая совесть — вот блага, которых заменить не смогут никакие чины и сокровища. То, что человек значит для самого себя, что сопровождает его даже в одиночестве и что никем не может быть подарено или отнято — очевидно существеннее для него всего, чем он владеет, и чем он представляется другим людям. Умный человек в одиночестве найдёт отличное развлечение в своих мыслях и воображении, тогда как даже беспрерывная смена собеседников, спектаклей, поездок и увеселений не оградит тупицу от терзающей его скуки. Человек с хорошим, ровным, сдержанным характером даже в тяжёлых условиях может чувствовать себя удовлетворенным, чего не достигнуть человеку алчному, завистливому и злому, как бы богат он ни был. Для того, кто одарён выдающимся умом и возвышенным характером, большинство излюбленных массою удовольствий — излишни, даже более — обременительны. Гораций говорит про себя: «Есть люди, не имеющие ни драгоценностей, ни мрамора, ни слоновой кости, ни Тирренских статуй, ни картин, ни серебра, ни окрашенных Гетулийсуим пурпуром одежд; но есть и такие, кто не заботится о том, чтобы иметь их», а Сократ, при виде выставленных к продаже предметов роскоши, воскликнул: «Сколько существует вещей, которые мне не нужны».
Итак, для нашего счастья то, что мы такое, — наша личность — является первым и важнейшим условием, уже потому, что сохраняется всегда и при всех обстоятельствах; к тому же она, в противоположность благам двух других категорий, не зависит от превратностей судьбы и не может быть отнята у нас. В этом смысле ценность её абсолютна, тогда как ценность других благ — относительна. Отсюда следует, что человек гораздо менее подвержен внешним влияниям, чем это принято думать. Одно лишь всемогущее время властвует и здесь: ему поддаются постепенно и физические, и духовные элементы человека; одна лишь моральная сторона характера недоступна ему.
[1.5. Преимущества второй и третьей категорий блага перед первой]
В этом отношении блага двух последних категорий имеют то преимущество перед благами первой, что время не может непосредственно их отнять. Второе преимущество их в том, что, существуя объективно, они достижимы по своей природе; по крайней мере перед каждым открыта возможность приобрести их, тогда как субъективная сторона не в нашей власти, создана jure divino неизменной раз навсегда. В этом смысле здесь вполне применимы слова Гёте:
«Wie an dem Tag, der dich der Welt verliehen. Die Sonne stand zum Grusse der Planeten Bist alsobald und fort und fort gediehen Nach dem Gesetz, wonach du angetreten.
So musst du sein, dir kannst du nicht entfliehen So sagten schon Sybоllen, so Propheten; Und keine Zeit und keine Macht zerstückelt Geprägte Form, die lebend sich entwickelt.»
[«Как в день, подаривший тебя миру, Солнце приветствовало светила, Так и ты рос по тем же законам, Какие вызвали тебя к жизни.
Таким ты всегда останешься; нельзя уйти от самого себя; Так говорили сивиллы и пророки; Никакая власть, никакое время не могут разбить Раз созданной и развивающейся формы жизни.»]
[1.6. Синтез первого блага со вторым и третьим в реальной жизни]
Единственное, что мы в этом отношении можем сделать, это — использовать наши индивидуальные свойства с наибольшей для себя выгодой, сообразно с этим развивать соответствующие им стремления, и заботиться лишь о таком развитии, какое с ними согласуется, избегая всякого другого; словом — выбирать ту должность, занятие, тот образ жизни, какие подходят к нашей личности.
Человек геркулесовского сложения, необычайной физической силы, вынужденный в силу внешних обстоятельств вести сидячую жизнь за кропотливой ручной работой, за научным или умственным трудом, требующим совершенно иных, неразвитых у него сил, оставляющий неиспользованными те силы, которыми он так щедро наделён — такой человек всю жизнь будет несчастлив; ещё, впрочем, несчастнее будет тот, в ком преобладают интеллектуальные силы и кто, оставляя их неразвитыми и неиспользованными, вынужден заниматься каким-либо простым, не требующим вовсе ума делом или даже физическим трудом, ему непосильным. Особенно в юности следует остерегаться приписывания себе избытка сил, которого на самом деле нет.
[1.7. Следствие приоритета благ первой категории над благами второй и третьей]
Из бесспорного перевеса благ первой категории над благами других двух вытекает, что благоразумнее заботиться о сохранении своего здоровья и о развитии способностей, чем о преумножении богатств; но этого не следует понимать в том смысле, будто надо пренебрегать приобретением всего необходимого или просто привычного нам. Подлинное богатство, т. е. большой избыток средств, не много способствует нашему счастью; если многие богачи чувствуют себя несчастными, то это оттого, что они не причастны истинной культуре духа, не имеют знаний, а с тем вместе и объективных интересов, которые могли бы подвигнуть их к умственному труду. То, что может дать богатство сверх удовлетворения насущных и естественных потребностей, мало влияет на наше внутреннее довольство: последнее скорее теряет от множества забот, неизбежно связанных с сохранением большого состояния.
[1.8. Отвращение большинства людей от этого следствия и неверная расстановка приоритетов]
Тем не менее люди в тысячу раз более заняты приобретением богатства, чем культурою духа, как ни очевидно, что то, чем мы являемся на самом деле, значит для нашего счастья гораздо больше, чем то, что мы имеем.
Сколько людей, в постоянных хлопотах, неутомимо, как муравьи, с утра до вечера заняты увеличением уже существующего богатства; им чуждо всё, что выходит из узкого круга направленных к этой цели средств: их пустая душа невосприимчива ни к чему иному. Высшие наслаждения — духовные — недоступны для них; тщетно стараются они заменить их отрывочными, мимолётными чувственными удовольствиями, требующими мало времени и много денег. Результаты счастливой, сопутствуемой удачею, жизни такого человека выразятся на склоне его дней в порядочной кучке золота, увеличить или промотать которую предоставляется наследникам. Такая жизнь, хотя и ведётся с большою серьёзностью и важностью, уже в силу этого так же глупа, как всякая, осуществляющая девиз дурацкого колпака.
[1.9. Итог ошибочных целей в жизни]
Итак, то, что каждый имеет в себе, важнее всего для его счастья. Только потому, что счастья по общему правилу очень мало, большинство победивших в борьбе с нуждой чувствуют себя в сущности столь же несчастными, как те, кто ещё борется с нею. Их внутренняя пустота, расплывчатость их сознания и бедность духовная гонят их в общество, которое, однако, состоит из им же подобных — similis simili gaudet. Тут предпринимается общая погоня за развлечениями, которых в начале ищут в чувственных наслаждениях, в различных удовольствиях и в конце концов — в излишествах. Источником той пагубной расточительности, благодаря которой столь многие сыновья, вступающие в жизнь богачами, проматывают огромные наследства, — является исключительно скука, вытекающая из только что описанной духовной несостоятельности и пустоты. Такой юноша, вступив в жизнь богатым с внешней стороны, но бедняком по внутреннему содержанию, тщетно старается заменить внутреннее богатство внешним, приобрести всё извне, — подобно старцу, ищущему почерпнуть новых сил в молодости окружающих. Эта внутренняя бедность и приводит в конце концов к внешней.
[1.10. Важность благ второй и третьей категории]
Излишне разъяснять важность двух других категорий жизненных благ: ценность богатства ныне настолько общепризнана, что не нуждается в комментариях. Третья категория — мнение других о нас, представляется по сравнению со второй — малоосязательной. Однако заботиться о чести, т. е. о добром имени, должен каждый, о чине — лишь тот, кто служит государству, и о славе — лишь немногие. В то же время честь считается неоценимым благом, а слава — самым ценным, что только может быть добыто человеком — золотым руном избранных, тогда как предпочитать чин богатству могут лишь дураки. В частности вторая и третья категории находятся в некотором взаимодействии; — здесь применимы слова Петрония: «habes — haheberis» [Имеешь одно — будешь иметь и другое]; доброе мнение других, как бы оно ни выражалось — часто расчищает путь к богатству и наоборот.»
Шопенгауэр, А. Афоризмы житейской мудрости.
2. Логическое деление А. Шопенгауэром понятия человек отчётливо и безупречно. Нетрудно его переформулировать до полной логической остроты.
(1) Человек есть сам по себе, то есть то, что он есть внутри себя.
(2) Человек есть вовне себя, то есть то имущество, которым он владеет.
(3) Человек есть в представлении других людей, то есть в тех образах, которые у людей возникают от воздействия на них этого человека.
3. Львиная доля текста посвящена рассмотрению первой категории и извращению большинством людей приоритета первой категории перед второй и третьей.
Для А. Шопенгауэра ценность благ для человека маркируются именно этими тремя категориями. И ценность их понижается в порядке перечисления категорий. Вы можете не соглашаться с этим понижением. Можете перевернуть пирамиду ценностей, поставив на первое место славу людскую, на второе богатство, на третье — личностные качества. Можете и другие перестановки совершить. Можете все три категории уравнять. Но прежде чем это делать, ознакомьтесь с теми драматическими итогами и эмпирическими указаниями А. Шопенгауэра, что будет, если предложенную им иерархию категорий и несомых ими благ нарушить.
"Предал я сердце мое тому, чтобы исследовать и испытать мудростью все, что делается под небом: это тяжелое занятие дал Бог сынам человеческим, чтобы они упражнялись в нем" (Еккл. 1:13).
"Жизнь и смерть предложил я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь" (Втор. 30:19).
"Ложная либеральная идея о том, что люди сами могут выбрать между добром и злом, уводит людей от истины".
Это из сегодняшней проповеди на телеканале Союз (прямая трансляция ночной литургии из Екатеринбурга).
