Дневник
О СОВЕСТИ И ТРЁХ ЕЁ ГЛАВНЫХ ФУНКЦИЯХ (ЗАКОНОДАТЕЛЬНОЙ, СВИДЕТЕЛЬНО-СУДЕБНОЙ, ВОЗДАЯТЕЛЬНОЙ) - СВЯТИТЕЛЬ ФЕОФАН ЗАТВОРНИК
Одной из заслуг святителя Феофана Затворника применительно к православной психологии, наряду с определением структуры личности через призму тело-душа-дух, характеристикой основных сил души (ум, чувство, воля) и уровней иерархии духовного роста (телесный, телесно-душевный, душевный, душевно-духовный, духовный), можно считать также и определение такой категории, как совесть через призму характера её работы в падшем состоянии и обращённом.
«Как разум назначен открывать человеку иной, духовный, совершеннейший мир и давать знать о его устройстве и свойствах, так совесть назначена к тому, чтобы образовать человека в гражданина того мира, куда впоследствии он должен переселиться. С сею целию она возвещает ему тамошние законы, обязывает выполнять их, судить его по ним, награждает или наказывает. Совесть называют практическим сознанием. В сем отношении можно сказать, что она есть сила духа, которая, сознавая закон и свободу, определяет взаимное отношение их. По занятиям или действиям в совести видят законодателя, свидетеля, или судию, и воздаятеля.» (Св. Феофан Затворник, Воплощённое домостроительство, О совести, с 366)
В данной цитате святитель Феофан прямым текстом говорит о том, что в системе сил человеческой души совесть выполняет роль инструмента «навигации», т.е. указателя правильного движения души и личности в системе координат добро и зло.
Проще говоря, совесть выполняет в душе роль безмолвного подсказчика или совершенно автономного сознания добра и зла, которое без обдумывания и мышления (умопостроения), а сразу и напрямую сообщает душе что есть что с точки зрения добра и зла или правильности и неправильности.
Об этом же говорит и святитель Игнатий Брянчанинов:
«Совесть – способность человеческого духа к различению добра и зла, сознание добра и зла» (Св. Игнатий Брянчанинов, Аскетические опыты, Т.1)
Кроме определения совести, святитель Феофан указывает и на прямую связь совести с законами духовного мира («тамошними») и действиями совести в душе:
— законодателя,
— свидетеля и судью
— воздаятеля (благодетеля).
Данные три свойства и действия совести с точки зрения парадигмы нравственно ориентированной христианской психологии по существу определяют принципиальные отличия состояния души и духа христианина от состояния души и духа атеиста — прагматика или как говорит святитель Феофан — грешника.
«Уже по тому самому, что грешник отделился от Бога, должно ожидать, что совесть у него не может быть исправна; ибо если она есть то голос Бога в душе (законодатель), то око Его (свидетель), то наместница Его правосудия (судия и воздаятель): то при отпадении от Него все сии Божественные, так сказать, наития на нас чрез дух — должны ослабеть и умалиться в числе и силе.» (Св. Феофан Затворник, Воплощённое домостроительство, О совести, с 367)
В этом откровении святитель говорит о том, что у человека, не имеющего никакого представления о Боге, а потому и не следующего духовно-нравственным принципам, три данных функции совести (законодательная, свидетельствующая и воздавательная) попросту ослабевают и не функционируют, как должно.
Но что удивительно, далее святитель говорит о том, что эта бездеятельность функции совести самым негативным образом отражается и на работе трёх основных сил души (ума, чувства, воли), которые также приходят в расстройство из-за расстройства совести:
«Сверх того, совесть не действует одна, отдельно, а берет себе в посредники и орудия другие силы: рассудок, волю, силу чувствования. Если сии расстроены в путях своих, то и от совести нельзя ожидать правой деятельности.» (Там же)
Продолжая свою мысль, святитель делает ещё одно откровение о том, что в расстройстве совести можно различать два типа отклонений:
— ненамеренные (искренние заблуждения)
— намеренные (ложь в угоду страсти и порока)
«Есть невольные, ненамеренные, так сказать, уклонения совести от путей правды, как бы заблуждения, и есть намеренные ее искажения или порча совести от противодействия ей, в угодность порокам и страстям.» (Там же)
Фактически в этом откровении святителя раскрывается сам механизм работы через инструмент совести высшего духовно-нравственного закона (Закона Божьего), который и лежит в основе правильной работы души через правильное использование ума, чувства и воли.
Таким образом, именно нарушение работы совести лежит по святителю Феофану в основе разлада между умом, чувством и волей и одним из факторов усиления искажений в работе совести является эгоизм.
«Еще большему повреждению и искажению подвергается законодательствующая совесть, если встречается с эгоизмом и ему подчиняется.» (Там же)
Искажающий совесть эгоизм работает в душе по принципу поляризующей призмы, которая отклоняет ум, чувство и волю от следования истине под разными эго предлогами:
«сначала ее (совести) законы перетолковываются, потом извращаются и наконец заменяются совсем иными, самовольными и даже противными законам истинным.» (Там же)
Таким образом, именно бездействие инструмента совести, как внутреннего сознания добра и зла, лежит в основе извращения человеческих качеств и поступков:
«От того считают скупость бережливостию, расточительность — щедростию, гнев — чувством благородного негодования, потворство — снисходительностию, жестокость — ревностию по правде, лесть — гибкостию характера, хитрость — благоразумием, гордость — чувством достоинства.» (Там же)
Говоря о втором свойстве совести, как свидетеля и судьи, святитель Феофан отмечает характерную её особенность , вызванную действием эгоизма, судить преимущественно о других, а не о себе:
«…каждый человек самому себе представляется лучшим, нежели каков есть на самом деле.» (Там же)
«Немалый признак искажения совести есть уклонение суда о т себя на других. Совесть нам дана затем, чтоб судить нас самих; если она судит других, надобно сказать, что она не свое дело стала делать.» (Там же)
«Суд о других бывает неумолимо строг, тогда как суд о себе всегда прикрывается снисходительностию, а следует — наоборот. Оканчивается же сей суд всегда почти: несмъ, якоже прочии человецы…» (Там же)
Таким образом, святитель Феофан делает вывод о том, что именно эгоизм (самолюбие и самооправдание), как искажающий совесть фактор, является едва ли не главной причиной неосознанности души:
«Самооправдание — общий почти грех. Выставляют то слабость, то неведение, то обстоятельства, то соблазны, примеры, число участников и чем-чем не оправдывают себя! Если наконец не удастся это, упорно стоим за себя. Упорная несознательность — плод великого повреждения совести и сильного эгоизма.» (Там же)
И, наконец, третья функция совести – воздаятельная (итоговая и результирующая), выступает по святителю Феофану тем фактором, который и обеспечивает в итоге состояние самочувствия души с точки зрения превалирования в нём чувства скорби или радости. Проще говоря, святитель Феофан формулирует здесь, не что иное, как важнейший закон формирования и поддержания здравого состояния души с точки зрения чистоты совести:
«Коль скоро произнесен суд, и человек сознал в себе: виноват,— начинается скорбь, туга, досада на себя, укоры, терзания или мучения совести. Такие чувства и суть воздаяния за грехи от совести, как, напротив, отрадные чувства совестного оправдания суть воздаяния за правду.» (Там же)
О силе воздействия на душу суда совести говорит следующая цитата:
«Что это есть и как бывает сильно, показывают те преследования, каким подвергаются великие преступники от совести, когда она и внутри терзаниями, и вовне привидениями страшит их, и наяву и во сне.» (Там же)
К числу заслуг святителя можно отнести и сформулированный им в этой работе закон естественного омрачения или усыпления совести, который связан не только со злыми намерениями, но и с невнимательностью души к регулярно повторяющимся проступкам совести.
«Усыпление сие приходит и само собою от учащения грехопадений, ибо известно, что второе падение меньше мучит, третье еще менее, и так все менее и менее, а наконец совесть совсем немеет: делай что хочешь.» (Там же)
Данный закон был позднее перефразирован К.Г. Юнгом в его известной мысли о том, что какой бы совершенной ни была психологическая защита, психика человека не может длительное время контактировать с аморальностью без ущерба для себя самой.
Следует отметить, что ум, управляемый эгоизмом, сам по себе достаточно хитёр и изобретателен в искусстве лжи и лицемерия, а потому в случае усыпления совести, может прибегать к самым разным приёмам, препятствующим её пробуждению в душе:
«Из опасения, чтоб усыпленная совесть как-нибудь снова не пробудилась, прибегают к разным хитростям. Таковы: избрание себе снисходительного духовника, лживая исповедь, ложное успокоение себя разрешением, ограничение дальнейшего исправления одною внешностию, или одними внешними делами благочестия, и чрезмерная надежда на милосердие Господне; или, еще хуже,— убеждение себя, что мучения совести суть суеверные страхи, из неопытного детства перешедшие; намеренное удаление себя от лиц и мест, даже от предметов размышления, могущих растревожить совесть, намеренное развлечение или предание себя суетным, одуряющим, сильным впечатлениям и, наконец, край всего — хвастовство своими грехами.» (Там же)
И в качестве противоположности трём данным свойствам совести в падшем состоянии, святитель приводит описание этих же свойств совести (законодательная, свидетельствующая и воздавательная) у человека, обратившегося к Богу и восстановившего с Ним благодатное общение и связь.
«У человека, к Богу обратившегося и восстановившего благодатное с Ним общение, совесть заблуждающая вразумляется, искаженная, исправляется во всех трех своих должностях.» (Там же)
В душе, восстановившей общение с Богом, первым происходит восстановление работы высшего духовно-нравственного закона (Закона Божьего), который снова может беспрепятственно, подобно лучу яркого света, освещать всё пространство души, указывая душе — что есть что и кто есть кто. Так исправляется законодательная функция совести:
«Когда же совершается обращение и восстановляется общение с Богом, тогда возвращается совести и вся первоначальная сила. Тогда что будет препятствовать гласу Божию — закону совести проходить до глубины души? Что помешает лучу из ока Божия — суду совести пасть на дела и намерения человека и осветить их?» (Там же)
«…так она делается исправною в законодательстве. Сознание законов Божественных и возбуждает грешника от усыпления, но оно впоследствии не сокращается, а возвышается.» (Там же)
За «законодательной» функцией совести, у обратившегося к нравственности и нравственному закону, происходит восстановление и «судопроизводственной» функции. Святитель описывает этот процесс, используя метафору чистого зеркала восприятия, в котором отражается истина жизни внутренней и внешней, не искажённая эгоизмом и страстями. Чистота восприятия и обеспечивает чистоту суждений.
«Бдительное и трезвенное око, уставленное на себя, замечает все оттенки дел внутренних и внешних. Когда в то же время с другой стороны стоит чистое зеркало совести,— что препятствует отражаться в сем зеркале делу в истинном его виде и потому — суду совести быть истинным?» (Там же)
И, наконец, за «судопроизводственной» функцией совести у обращённой к Богу души восстанавливается и «воздаятельная» или результирующая способность, которая проявляется в ощущении мира, покоя и радости от доминанты добродетели и торжества истины. Так работает «барометр» совести в человеческой душе, как голос Божий.
«Посему как в барометре легкое колебание в атмосфере отражается тотчас, так и в обратившемся (к Богу) или жало обвинения совестного тотчас оставляет рану болезненного сокрушения, или елей оправдания намащает душу помазанием мира и исполняет отрадным благоуханием радости.» (Там же)
Плодами восстановления функции совести являются мощные духовные силы, открывающиеся в человеке и проявляющиеся в дерзновении, неутомимости, бесстрашии, свободе духа, деятельной активности когда весь человек становится олицетворением нравственности и нравственного закона:
«Плоды такого состояния совести суть: прежде всего — дерзновение пред Богом, по которому несмущенно и несумненно обращаются к Богу, как невинные дети к отцу; потом — живая, сильная и скорая деятельность, ибо чистая совесть привлекает силу Божественную, которая, преисполняя собою всю душу, сообщает ей неутомимость, непрестаемость труда, непреодолимость препятствиями, в чем собственно и состоит свобода духа, свойственная человеку; наконец, и воля сливается с совестию и прекращается всякое внутри восстание: человек вступает в то состояние, когда ему закон не лежит, потому что он сам весь преисполняется за коном.» (Св. Феофан Затворник, Воплощённое домостроительство, опыт христианской психологии, С. 384)
Из книги «Методологические основы нравственно-ориентированной христианской психологии», г. Минск 2014 г.
Этот недочёт нашей культуры разветвляется на три главных побега: на честолюбие, тщеславие и гордость. Различие между двумя последними состоит в том, что гордость есть уже готовое убеждение самого субъекта в высокой своей ценности, тогда как тщеславие есть желание вызвать это убеждение в других, с тайной надеждой усвоить его впоследствии самому. Другими словами, гордость есть исходящее изнутри, а следовательно непосредственное уважение самого себя, тщеславие же есть стремление приобрести таковое извне, т. е. косвенным путем. Поэтому тщеславие делает человека болтливым, а гордость — молчаливым. Но тщеславный человек должен бы знать, что доброе мнение других, которого он так добивается, гораздо легче и вернее создаётся молчанием, чем говорливостью, даже при умении красно говорить.
Не всякий, кто хочет быть гордым, — горд на самом деле; самое большее, что он может — это аффектировать гордость, но и этой, как и всякой другой роли, он скоро изменит. Истинно горд лишь тот, кто имеет непоколебимое внутреннее убеждение в своих непреложных достоинствах и особенной ценности. Ошибочно ли это убеждение, основано ли оно лишь на внешних, условных достоинствах — это не играет роли, раз только гордость подлинна и серьёзна. Но если гордость коренится в убеждении, она, как и всякое убеждение, не зависит от нашего произвола. Злейшим её врагом, величайшей её помехой является тщеславие, добивающееся чужого одобрения для того, чтобы на нём построить собственное убеждение в своих преимуществах; гордость же предполагает наличность такого, притом твёрдого установившегося убеждения.
Часто порицают, бранят гордость, но я думаю, что нападают на неё главным образом те, кто не имеет ничего, чем мог бы гордиться. При бесстыдстве и глупой наглости большинства, всякому, обладающему какими-либо внутренними достоинствами, следует открыто выказывать их, чтобы не дать о них забыть; кто в простоте душевной не сознает их и обращается с людьми, как с равными себе, того люди искренно сочтут за ровню. Особенно я посоветовал бы этот образ действий тем, кто обладает высшими — реальными, чисто личными достоинствами, о которых нельзя постоянно напоминать путем воздействия на внешние чувства, путём, напр., орденов и титула; в противном случае может осуществиться латинская поговорка о свинье, поучающей Миневру. «Не шути с рабом, не то он покажет тебе зад», гласит прекрасная арабская пословица; не следует забывать и слов Горация: «выказывай благородство, соответствующее заслугам». Скромность — это прекрасное подспорье для болванов; она заставляет человека говорить про себя, что и он такой же болван, как и другие; в результате выходит, что на свете существуют одни лишь болваны.
Самая дешёвая гордость — это гордость национальная. Она обнаруживает в заражённом ею субъекте недостаток индивидуальных качеств, которыми он мог бы гордиться; ведь иначе он не стал бы обращаться к тому, что разделяется кроме него ещё многими миллионами людей. Кто обладает крупными личными достоинствами, тот, постоянно наблюдая свою нацию, прежде всего подметит её недостатки. Но убогий человек, не имеющий ничего, чем бы он мог гордиться, хватает за единственно возможное и гордится нацией, к которой он принадлежит; он готов с чувством умиления защищать все её недостатки и глупости. Так, напр., из 50 англичан едва ли найдётся один, который согласится с вами, если вы с должным презрением отзовётесь о глупом и унизительном ханжестве его нации; если такой найдётся, то он окажется, наверное, умным человеком.
У немцев нет национальной гордости, что лишний раз доказывает их честность; но нет этой честности в тех, кто комично аффектирует национальную гордость, как, напр., «Deutsche Brüder» и демократы, лестью совращающие народ. Говорится, правда, что немцы изобрели порох, но я не согласен с этим. Лихтенберг спрашивает: «почему, если человек хочет скрыть свою национальность, он не станет выдавать себя за немца, а большей частью за француза или англичанина?» — Впрочем, индивидуальность значительно перевешивает национальное начало, и в каждом данном человеке она заслуживает в тысячу раз больше внимания, чем это последнее. Нельзя не признать, что в национальном характере мало хороших черт: ведь субъектом его является толпа. Попросту говоря, человеческая ограниченность, извращённость и испорченность принимают в разных странах разные формы, которые и именуются национальным характером. Когда опротивеет один, мы пускаемся расхваливать другой, пока с тем не случится того же. Каждая нация насмехается над другими, и все они в одинаковой мере правы.
Шопенгауэр, А. Афоризмы житейской мудрости
27 июня годовщина одного из самых жутких эпизодов Холокоста. 27 июня 1941 года литовские националисты в Каунасе устроили показательную расправу над евреями в автобусном гараже товарищества «Летукис» в центре города (на фото).
Их убивали жестоко и публично. Проламывали головы ломом, вставляли в горло шланг компрессора – и вода разрывала людей изнутри. По изумленному свидетельству очевидца, немецкого солдата, каждый удачный удар лома, каждое вываливание кишок под напором воды вызывали восторг и аплодисменты многочисленных зрителей, сбежавшихся на представление, среди которых были женщины и дети. Для полного ощущения праздника на гору изуродованных трупов взобрался аккордеонист, стал играть национальный гимн Литвы – люди пели и танцевали. А потом на волне народного энтузиазма развернулся великий погром по всему Каунасу, который продолжался несколько дней, пока его не остановила немецкая оккупационная власть. Не из жалости к евреям, конечно. Просто потому, что все должно происходить по приказу, а литовские «партизаны» в своем нетерпении его не дождались.
Каунас – далеко не единственное место на оккупированной территории бывшего СССР, где местное населения занялось уничтожением своих еврейских соседей без немцев, даже до их прихода и с таким рвением, что армейскому командованию приходилось вмешиваться.
Так было, в частности, и рядом с моим родным местечком, в Володарске-Волынском. Мне рассказывала моя учительница, Бронислава Григорьевна Грушко, как подразделение Вермахта, захватившее городок, остановило начавшийся погром, а немецкий офицер спас евреев не только от местных антисемитов, но и помог части из них бежать до подхода эсэсовских карателей.
Участие местного населения в Холокосте – больная тема, которая долго была запретной. Пробуждение национального самосознания в новых государствах, образованных после развала Союза, заставляет тамошних идеологов чураться ее вплоть до извращения фактов. Долг самих народов – честно смотреть в свое прошлое.
В той же Литве, где было уничтожено – при массовой поддержке самих литовцев – 95% евреев, национальная память формируется, тщательно обходя это трагическое явление. Писательница и театральный деятель Рута Ванагайте совершила гражданский подвиг. Она собрала свидетельства участия литовцев в Холокосте, пытаясь разобраться в произошедшем, выпустила книгу «Наши», которая стала в ее стране бестселлером, но стоила ей обвинений в предательстве, потерей друзей и разрывом отношений с родственниками, подозрений в том, что она выполняла заказ России для очернения Литвы или "еврейский заказ".
Но эта книга нужна не евреям, которые знают про то, как их уничтожали нацисты и пособники оккупантов и так. Она необходима прежде всего литовцам. И делает честь самой Литве, где нашлась такая мужественная и честная женщина. К сожалению, в Украине, где подобных фактов, эпизодов и трагедий отнюдь не меньше, нет такой потребности. А официальный государственный Институт национальной памяти прилагает огромные усилия для фальсификации истории Холокоста в своей стране.
Я знаю, что и среди украинцев есть люди, готовые знать правду и рассказывать о ней. Многие украинцы помогают отыскивать места массовых казней, ставить там памятники и ухаживать за ними. 15 памятников установил в Барановском районе Житомирской области (РЕК лишь помог деньгами) редактор районной газеты, журналист Анатолий Павлович Стрельчук. Он тоже написал книгу об уничтожении евреев в его родных местах и, в частности, об участии в этом местных националистов, многие из которых ушли вместе с немцами и благополучно существовали на Западе как активисты ОУН. Но в Украине эта книга не вызвала никакого шока или интереса – тема оказалась невостребованной в обществе: не знаем, не хотим знать, это не про нас, это не мы…
В Украине, России, Белоруссии, Прибалтике, равно, как в Польше, Чехословакии, Франции, Голландии, Бельгии, других странах Европы, происходила страшная трагедия, которую не удалось предотвратить в том числе из-за собственных предрассудков, трусости, корысти, равнодушия. Единственная гарантия от повторения подобных трагедий – знать это и признаваться в этом самим.
Юрий Каннер
В 2008 г. я писал, что Постчеловек – это «тот, кто на подходе», кто приближается к нам [82], и сегодня можно сказать, что с тех пор его шаги заметнее. Поэтому острее и актуальнее стал вопрос о нашем самоопределении по отношению к этому персонажу. Как следует реагировать на его приближение?
Какой-либо основательной рецепции феномена Постчеловека, каких-либо общепринятых стратегий по отношению к нему до сих пор ещё не сложилось. Но за последние годы более ясно обозначился спектр тех проблем, которые рождает для нас приближение Постчеловека. Попытаемся рассмотреть их под несколько новым углом зрения: последовательно разделим проблематику, принадлежащую двум разным уровням реальности, антропологическому и социальному.
По определению, Постчеловек – явление антропологическое, формация, прямо соотносимая с Человеком. Но при ближайшем рассмотрении мы в нём видим многие стороны, измерения, которые относятся к сфере Социального.
Таково его происхождение: те причины и факторы, что привели к появлению Постчеловека и как идеи, и как комплекса технологических программ, кроются отнюдь не в устройстве Человека, не в антропологии как таковой.
Идеи, что это устройство можно и нужно изменить, улучшить, были давно, составляя старинное направление «трансформативной антропологии». Мой обзор этого направления в его развитии приведён в цитируемой выше статье, но надо заметить, что до весьма недавнего времени все его содержания связывались не с идеей Постчеловека (которая попросту отсутствовала), а, скорее, с идеями совершенствования и Совершенного Человека. Долгое время в европейской культуре довольно независимо существовали и развивались идеи или утопии Совершенного Человека и Совершенного Общества, из коих первая принадлежала антропологии, вторая же социальной философии, хотя, безусловно, в обоих случаях эта принадлежность не была безраздельной: первая идея имела важные выходы в социальную проблематику, вторая, в свою очередь, в антропологическую. Как я отмечал, «Идея Совершенного человека<...> отражалась глубоко и на сознании отдельного человека, и на характере социальных структур, и на их деятельности» [80, с. 41]. Здесь, таким образом, налицо сочетание антропологических и социальных аспектов или, как мы будем говорить, принадлежность «интерфейсу Антропологического и Социального». Идея же Постчеловека – в явной исторической преемственности с идеей Совершенного Человека: обе они рисуют некий гипотетический образ человеческого существа, отличный от наличного эмпирического человека, но мыслимый в качестве будущего результата его развития.
Иными словами, обе идеи – не просто антропологические идеи, но идеи, что должны служить движущим мотивом и регулятивным принципом антропологической динамики, процесса (само)изменения человека.
Они, однако, очень различны в своём отношении к наличному человеку. Идея Совершенного Человека, теснейше связанная с традицией европейского гуманизма, предполагала, что природа человека несёт в себе все возможности и ресурсы, необходимые для достижения некоторого антропологического идеала, «совершенства»; задача человека и общества лишь в том, чтобы эти возможности развернуть, актуализовать в полной мере.
Напротив, Постчеловек столь же тесно связан с новейшей идеей трансгуманизма, которая в своём прямом, узком смысле означает превращение человека в компьютерный софт, а в смысле более общем означает необходимость замены человека радикально иным существом, для которого даже и название «Постчеловек» будет, пожалуй, неадекватным, ибо слишком напоминающим об изжитом и отвергнутом Человеке. И переход от Совершенного Человека к Постчеловеку в качестве предполагаемого итога истории Человека – многозначительная смена вех! Положительная и оптимистическая оценка природы и возможностей Человека сменяется отрицательной: Постчеловек – уже не Человек, и стало быть, Человеку предстоит не раскрытие себя в полноте, а уход со сцены. Ergo, продвижение проекта Постчеловека – одно из проявлений тренда Ухода, доминирующего антропологического тренда наших дней, который мы ещё обсудим ниже.
Но вернёмся к социальным сторонам проблемы Постчеловека. Нося характер регулятивного принципа, Постчеловек, как и Совершенный Человек, определяет собою некоторую антропологическую практику или, скорее, комплекс практик, с которым связано сообщество адептов, тех, кто культивирует эти практики. Это сообщество принадлежит, разумеется, социальной реальности и потому Постчеловек, как и Совершенный Человек, есть феномен из интерфейса Антропологического и Социального. Это – антропосоциальный проект, и его социальные измерения многочисленны и
разнообразны. Прежде всего, очень крепка его связь со сферой новейших технологий. Постчеловек – это качественно новый этап трансформативной антропологии: в отличие от всех её прежних проектов и утопий, он не столько использует существующие технологии, сколько требует их развития, он сам представляет собой «передний край технического прогресса».
Далее, технический прогресс чреват рисками: радикальные трансформации человека, требуемые проектом Постчеловека, легко могут вызывать непредвиденные эффекты, нести опасности и угрозы. Поэтому практики продвижения к Постчеловеку требуют мер контроля в глобальном масштабе, и проведение этих мер сегодня уже стоит в ряду острых глобальных проблем современного общества (так, в книге «Наше постчеловеческое будущее» Ф. Фукуямы одна из глав имеет название «Политический контроль над биотехнологией»).
В целом же следует полагать, что Постчеловеку соответствует и некоторая новая социальная формация, «постчеловеческое общество», принципиально отличное от человеческого. Дабы отчётливо увидеть его и охарактеризовать, необходимо конкретизировать описание Постчеловека, а также вывести его в более широкий контекст, очертив отношения Постчеловека с другими составляющими современной антропологической ситуации. Важнейшая из этих составляющих – формация Виртуального Человека, которая в наше время становится доминирующей антропоформацией.
С. Хоружий. ПОСТЧЕЛОВЕК, ВИРТУАЛЬНЫЙ ЧЕЛОВЕК И ИХ СОЦИУМ
Можно быть по уму христианином, а по сердцу и жизни неверующим или язычником.
Иван Васильевич Киреевский. Письма
Из письма к N.
(Индифферентизм)
"Не в том важность, - говорите Вы, - буду ли я православный, или римский католик, или протестант, но главное дело - быть христианином. Различие исповеданий принадлежит к школьным вопросам; настоящая существенность заключается в жизни человека".
Но, рассуждая таким образом, Вы забываете, кажется, что только в Божественной истине может быть живительная сила и что, какая бы ни была наружность жизни вне истины существенной, - эта жизнь непременно обманчивая и ложная в самом корню своем. В истории язычества и магометанства Вы найдете много примеров людей с похвальною нравственностью, но разве из этого позволите заключить, что магометанство ведет к спасению или даже что магометанство не мешает спасению человека? Магометане похвальной нравственности вели хорошую жизнь вопреки ложности их учения, а не вследствие этой ложности. Противоречие между правдою их жизни и ложью их убеждений могло быть только вследствие недостатка в них внутренней цельности; этот же недостаток внутренней цельности может быть причиною дурной жизни человека с истинными убеждениями. Из этого, однако же, не вправе мы вывести, чтобы убеждения были вещию совершенно постороннею для жизни. Та жизнь слепая, которая нейдет по убеждениям, а совершается по безотчетным стремлениям, не связанным в единство сознания. Внутренняя темнота такой жизни не позволяет назвать ее нравственною, как бы чиста она ни казалась снаружи. Нравственное достоинство действий заключается не в самом действии, а в намерении: нравственное достоинство намерения определяется только его отношением ко всей цельности самосознания. Потому там, где нет этой цельности, где вместо цельности лежит внутреннее противоречие, - там не может быть и речи о нравственном достоинстве.
Нет качеств в человеческом сердце, которые бы были безусловно добродетельны; самые прекрасные, самые возвышенные движения души: бескорыстная любовь, несокрушимая твердость воли, великодушное самопожертвование, верность слову, геройство самопожертвования - все, чему удивляется человек в человеке, все, что своим ярким появлением возбуждает радостный трепет сочувствия и восторга, - все получает свое настоящее значение от того корня, из которого оно происходит, от того основного побуждения, которое лежит на дне человеческого сердца и определяет всю совокупность его внутреннего бытия.
Это основное побуждение сердца слагается из любви и убеждения. Если убеждение ложно, то и любви не может быть безусловно чистой. Потому те прекрасные качества, которым мы удивляемся и радуемся в язычнике, в магометанине, в неверующем, прекрасны только в отдельности от их нравственного лица. Ибо нравственное лицо - не сочетание тех или других качеств, но живая цельность самобытности.
Но Вы скажете, может быть, что, называя существенностию жизнь человека, а не мнения его, Вы говорите не об язычниках, не о магометанах и не об неверующих, но предполагаете жизнь и убеждения христианские, предполагаете только, что при основании общих христианских убеждений особенные мнения о различных вероисповеданиях не имеют никакого влияния на внутреннее достоинство человеческой нравственности.
Но что такое общие убеждения христианские?
Многие говорят об этих общих убеждениях, но почти каждый понимает их различно. Если общим христианством мы назовем то, что принадлежит всем без исключения сектам, называющим себя христианскими, то у нас из христианства не останется ничего, кроме самого отвлеченного понятия о Божестве, и то будет так неопределенно, что допустит самые противоречащие толкования.
Если же мы все секты будем принимать в уважение, но ограничимся только изысканием того, что есть общего между Православием, латинством и протестантством, - то и здесь уже одно различие в толкованиях протестантских догматов приведет нас почти к такому же неопределенному выводу. Ибо где поставим мы границу между Штраусом, Лютером и Кальвином? И на каком основании будем мы ставить эту границу? Если же мы ограничимся только теми догматами и толкованиями, которые составляли личные понятия самих основателей реформы - Лютера, Кальвина и Цвинглия, то, не говоря о том, что в современном человечестве мы уже не найдем почти никого, кто бы безусловно и неограниченно разделял эти понятия, - но и самое их различие между собою и в отношении к догматам латинства и Православия так значительно и касается таких существенных вопросов, что не только вера человека, но и существенный смысл его нравственности будут совершенно различны при различии того исповедания, к которому он принадлежит. Общего между ними останется только Книга, только буква Нового Завета - буква, которую каждый будет толковать согласно с особенностью своего исповедания и не согласно с толкованием другого исповедания.
Конечно, Божественность этой Книги может и независимо от принятых догматов вероисповеданий наводить человеческий разум и сердце к познанию существенной истины. Но это познание, эти чувства до тех пор будут шатки, необстоятельны и противоречащи, покуда в согласной соразмерности не сомкнутся в цельный круг нравственных убеждений. Этот сомкнутый круг убеждений, это живое единство веры и составляет собственно веру человека, дающую значение и смысл его жизни, а не та общая и неразвитая неопределенность понятий, из которой могут быть выведены самые разнородные и самые противоречащие толкования.
Различие личности человеческой зависит от личности народной. В одном человеке противоречия мнений могут не мешать правильности внутреннего стремления. Но в народе соотношение догматов и нравственных стремлений - существенно.
Нет сомнения, что православный христианин, и приверженец Латинской церкви, и последователь протестантских учений могут во многом сочувствовать между собою, даже во многом, относящемся до предметов веры. Но это сочувствие их до тех только пор может быть живое, покуда останется неразвитое, т.е. покуда не достигнет до глубины основных убеждений ума и сердца. Там, на дне души, каждый найдет свой внутренний мир, единодушно и тесно соединяющий его с единоверными братьями и отделяющий его несокрушимою стеною от приверженцев других исповеданий, ибо общие выводы каждого исповедания, не только богословские, но и философские и нравственные, совершенно различны так, что самые первые, самые господственные, самые решительные залоги внутренней жизни, те коренные убеждения, где ум и сердце сливаются в одну управляющую силу, - у каждого из них будут особенные и несопроницаемые с другими, разноречащими.
"Важны не школьные определения, систематически обозначающие особенность каждого вероучения; из-за школьных определений я бы не хотел спорить с моими братьями - важны живые убеждения, владеющие душою, для которых эти школьные определения служат отвлеченным выражением".
Правда, что многие, можно сказать даже большая часть людей, повторяют учение своей веры бессознательно, не замечая той связи, которая существует между отвлеченным символом и живою верою. Можно даже, искренно исповедуя одно вероучение, направлением ума и складом души принадлежать к другому, не замечая этого. Скажу более, можно быть по уму христианином, а по сердцу и жизни неверующим или язычником.
Но такие противоречия, происходящие от человеческой слабости, не имеют никакого отношения к достоинству или недостоинству его вероучения.
Где человек согласен сам с собою и последователен в своих убеждениях, там каждому особому вероучению необходимо соответствует особое настроение духа.
"Но какое отношение, - говорите Вы, - может иметь к моей душе отвлеченное выражение такого догмата, о котором мне почти не приходится и думать и которого я даже не понимаю?" Конечно, если Вы не понимаете догмата и даже не думаете о нем, то мудрено предположить, чтобы он имел на Вас непосредственное действие. Но Вы не одни держитесь Вашего вероисповедания. В понятиях Ваших о вере Вы связаны с целым обществом людей, имеющих свой определенный образ мыслей и своих духовных и нравственных руководителей. Эти руководители Ваших едино-верующих думают о том догмате, о котором Вы не думаете, и понимают, почему они выражают его так, а не иначе.
Внутренний смысл их совокупных убеждений, если только они имеют влияние на общество, составляет, так сказать, его нравственный воздух, которым сознательно или бессознательно дышит каждый член его. По этой причине и потому, что сердце человеческое большею частию образуется по сочувствию с другими, легко может случиться, что Вы будете иногда чувствовать так, а не иначе, любить то, а не другое только потому, что духовные руководители Вашего общества думают так, а не иначе о том догмате, которого Вы не понимаете и о котором Вы не думаете.
В наше время, когда люди различных вероисповеданий перемешались в общества разнородные, имеющие свой смешанный смысл, свой особенный нравственный воздух, исходящий из интересов земных и независимо от вероучений каждого из членов своих, - весьма затруднительно было бы проследить то влияние, которое имеет каждое вероисповедание на каждого из своих приверженцев в особенности. Но общее действие каждого вероучения на человека вообще очевидно из самых его догматов, особенно при соображении их с настоящим смыслом истории.
Главная черта, которою отличается Православное христианство от исповедания латинского и протестантского вероучения в их влиянии на умственное и нравственное развитие человека, заключается в том, что Православная Церковь строго держится границы между Божественным Откровением и человеческим разумом, что она сохраняет без всякого изменения догматы Откровения, как они существуют от первых времен христианства и утверждены Вселенскими Соборами, не позволяя руке человеческой касаться их святости или разуму человеческому переиначивать их смысл и выражение сообразно своим временным системам. Но в то же время Православная Церковь не стесняет разум в его естественной деятельности и в его свободном стремлении к отысканию истин, не сообщенных ему Откровением; она не выдает какой-нибудь разумной системы или какого-нибудь правдоподобного воззрения на науку за непогрешимые истины, приписывая им неприкосновенность и святость, одинакую с Божественным Откровением. Латинская церковь, напротив того, не знает твердости этих границ между человеческим разумом и Божественным Откровением. Своему видимому главе или своему поместному собору присвоивает она право вводить новый догмат в число откровенных и утвержденных Соборами Вселенскими; некоторым системам человеческого разума приписывает исключительное право господства над другими и таким образом если не уничтожает прямо догматы откровенные, то изменяет их смысл, между тем как разум человеческий она ограничивает в свободе его естественной деятельности и стесняет его священное право и обязанность искать сближения истин человеческих с Божественными - естественных с откровенными.
Протестантские вероучения основываются на том же уничтожении границы между человеческим разумом и Божественным Откровением, с тою, однако же, разницею от вероучения латинского, что они не возводят какое-либо человеческое воззрение или какое-либо систематическое умозаключение на степень Божественного Откровения, стесняя тем законную деятельность разума; но, напротив, разуму человека дают господство над Божественными догматами, изменяя их или уничтожая сообразно личному разумению человека.
От этих трех главных различий между отношениями Божественного Откровения к человеческому разуму происходят три главные образа деятельности умственных сил человека, а вместе с тем и три главные формы развития его нравственного смысла.
Естественно, что человек, искренно верующий учению Православной Церкви, чем более будет развивать свой разум, тем более будет соглашать его понятия с истинами Божественного Откровения.
Естественно также, что искренний приверженец Латинской церкви должен будет не только подчинить свой разум Божественному Откровению, но вместе и некоторым человеческим системам и отвлеченным умозаключениям, возведенным на степень Божественной неприкосновенности. Потому он необходимо будет принужден сообщать одностороннее развитие движениям своего ума и нравственно обязан заглушать внутреннее сознание истины покорностию слепому авторитету.
Не менее естественно и то, что последователь исповедания протестантского, признавая разум главнейшим основанием истины, будет по мере развития своей образованности все более и более подчинять самую веру свою личному своему разумению, покуда понятия естественного разума не заменят ему всех Преданий Божественного Откровения и Святой Апостольской Церкви.
Где выше разума признается одно чистое Божественное Откровение, которое человек не может переиначивать по своим разумениям, но с которым он может только соглашать свой разум, там, естественно, - чем более будет развиваться образованность, тем более понятия человека или народа будут проникаться учением веры, ибо истина одна и стремление к отысканию этого единства посреди разнообразия познавательных и производительных действий ума есть постоянный закон всякого развития. Но для того чтобы соглашать истины разума с превышающею разум истиною Откровения, нужна двойная деятельность разума. Мало того, чтобы устроивать разумные понятия сообразно положениям веры, избирать соответственные, исключать противные и, таким образом, очищать их от всего противоречащего, - надобно еще самый образ разумной деятельности возвышать до того уровня, на котором разум может сочувствовать вере и где обе области сливаются в одно нераздельное созерцание истины. Такова цель, определяющая направление умственного развития православного христианина, и внутреннее сознание этого искомого края мысленной деятельности постоянно присутствует в каждом движении его разума, дыхании его мысленной жизни...
1850-е годы
Ум хорошо, а два лучше. Одному человеку Бог один ум даёт, а другому два ума, а иному и три... Иному три, это верно... Один ум, с каким мать родила, другой от учения, а третий от хорошей жизни. Так вот, братуша, хорошо, ежели у которого человека три ума. Тому не то что жить, и помирать легче.
Антон Павлович Чехов. Степь
18 июля 1936 года в Испании началась гражданская война, продлившаяся три года. Во главе мятежников стал генерал Франсиско Франко, вскоре получивший звание генералиссимуса, объявивший себя вождем нации и пожизненным правителем. Сторонников Франко активно поддерживала гитлеровская Германия.
Война быстро приобрела интернациональный характер. Республиканцев поддерживали СССР, Мексика и некоторое время Франция. Советский Союз направил в Испанию три тысячи добровольцев, не все, правда, были добровольцами. Кроме того, на стороне правительства воевали тысячи представители левого фронта со всей Европы (и не только Европы). Они были объединены в семь интербригад.
В свою очередь, мятежников поддержали нацистская Германия, фашистская Италия и Португалия. Они отправили на помощь Франко около 60 тысяч военных. Так, Гитлер послал в Испанию легион "Кондор" (десять тысяч человек). Были в рядах мятежников и русские белогвардейцы, хотя большинство их сражались все-таки на стороне республиканцев.
В итоге поддержка Германии и Италии во многом способствовала тому, что победителями из войны в 1939 году вышли мятежники. Цена войны для Испании была огромной. 173 населенных пункта были просто стерты с лица земли. Погибло не менее 450 тысяч человек (по некоторым данным, до миллиона), до 700 тысяч испанцев вынуждены были эмигрировать в другие страны. Результатом войны стало установление в стране диктатуры Франко, просуществовавшей аж до 1975 года. Но и Сталин сумел вывезти золотой запас Испании.
О том, как вывозили испанское золото, существуют две версии. Согласно первой, испанское правительство приняло это решение под нажимом Сталина. По версии же испанского ученого А. Виньяса, 15 октября 1936 испанцы официально обратились к Советскому Союзу с просьбой принять на хранение примерно 500 тонн золота. Оно было вывезено из Мадрида в Картахену и хранилось в старых пороховых погребах недалеко от порта. Около 510 тонн (если быть предельно точным, 510 079 529,3 грамма) золота, запакованного в 7800 ящиков стандартного типа (по 65 кг каждый), было распределено между четырьмя советскими судами, доставившими в Картахену оружие и боеприпасы. Пройдя через Средиземное и Мраморное моря, Босфор и Дарданеллы, Черное море, 2 ноября транспорты прибыли в СССР. На каждом судне находилось по одному представителю Банка Испании. В одесском порту золото погрузили в специальный железнодорожный состав и под усиленной охраной доставили в Москву. Акт о приемке золота в начале февраля 1937 года подписали посол Испанской Республики М. Паскуа, нарком финансов СССР Г. Гринько и заместитель наркома иностранных дел Н. Крестинский. Экземпляр акта отправлен республиканскому правительству. Но это примерно укладывалось в сумму общей материальной помощи СССР Испании.
Сергей Степанов
ТРИ ПИСКА
Я уже в зрелом возрасте случайно встретился в Москве со своим одноклассником. Мы долго не виделись. Борис, закончив школу с золотой медалью и прекрасным знанием английского языка (с малых лет занимался с репетитором), пошел по дипломатической стезе.
Встреча наша произошла на Большой Садовой неподалёку от ресторана "Пекин". И мой однокашник пригласил меня отведать блюда китайской кухни. Попасть в этот ресторан тогда было чрезвычайно трудно. Но для дипломатов всех рангов он был открыт, и мы прошли беспрепятственно. Но лучше бы этого не делали.
Чтение меню привело меня в уныние. В ресторане подавали суп на основе утиной или свиной крови, засоленные утиные яйца с помидорами и сельдереем, похлебку из трех змей, тушеные ласточкины гнёзда с утиными языками и еще какую-то такую гадость, которую русский человек в рот не вломит. Когда же я дошел до протухших куриных яиц, супа из верблюжьей ноги и куриных яиц, отваренных в моче неполовозрелых мальчиков, мне окончательно поплохело. "Это еще что, - заметил всезнающий мой друг. - Может, закажем "три писка"?" Я поинтересовался, что это такое. "Это новорожденные живые мыши", - объяснил Боря.
Сергей Степанов
«ЗАВЕЩАНИЕ ЛЕНИНА»
Смотрел в компьютере многосерийный фильм «Завещание Ленина», снятый Н. Досталем по колымским рассказам В. Шаламова.
Ужасы лагерей, жесточайшая эксплуатация труда, адская работа за пайку.
После этого фильма у меня возникли некоторые отвлеченные размышления.
1. Революция (а также война, смена общественного строя) — это всего лишь хитрая коммерческая сделка.
2. В годы советского беспредела за пайку создавались колоссальные ценности (заводы, фабрики…). А когда пришла реституция капитализма в 1991 году, они (эти ценности) за копейки были приватизированы. То, что создавалось десятилетиями на костях зэков, получила небольшая группа людей. Это произошло случайно? Не верю. По-моему, совершенно очевидно, что была спланированная на годы вперед акция. По созданию и дальнейшему распределению ценностей. Спланирована эта акция была международным капиталом, династическими финансово-промышленными группами (они известны).
3. Не сомневаюсь: социализм падет и на Кубе, и в Белоруссии. И вместе с тем, он может появиться в любой другой стране. Потому что смена общественно-экономической формации — это самая эффективная форма перераспределения ценностей.
А людей, замученных в сталинских лагерях, очень жалко. Терпя нечеловеческие мучения, они не понимали — за что… А ни за что. Просто за то, что они очень дешевая рабочая сила.
Евгений Степанов
Если проследить историю тоталитарных режимов, то обнаружится весьма интересная закономерность: каждый диктатор — несостоявшийся художник (в широком смысле этого слова).
Сталин, Мао, Ким Ир Сен — поэты.
Ленин называл себя литератором.
Муссолини — журналист.
Гитлер — живописец.
И т. д.
Творческая энергия, направленная не туда, куда нужно, равноценна атомному реактору под управлением людоеда из племени «мумба-юмба».
Евгений Степанов
На пороге каждого дня говори: «Да будет воля Твоя, Отче!». И на пороге каждой грядущей ночи говори: «Да будет воля Твоя, Отче!». Уходя на работу и приходя с работы, опять то же говори: «Да будет воля Твоя, Отче!». И когда ты здорова, и когда одолеет болезнь, говори: «Да будет воля Твоя, Отче!». И наконец, когда пробьет неизбежный час и ты лицом к лицу встретишься с Ангелом смерти, скажи смело: «Да будет воля Твоя, Отче мой и Боже мой!».
Святитель Николай Сербский
- У нас две системы контроля поведения: 1) эмоциональная, древняя, которая является видоспецифической - лимбическая система (подсознание), её мы унаследовали от животных; 2) церебральная или рассудочная деятельность - это когда в этом участвует кора головного мозга. Через поясную извилину эти две системы между собой взаимодействуют. Но поскольку кора выросла из лимбической, из древней эмоциональной сферы, все наши действия проходят через неё как через фильтр. Если с помощью алкоголя или ещё как-то отключить одну систему от другой, вы не будете задумываться о том что делаете.
- Муравьи умеют считать до 10 и друг другу об этом рассказывать.
«Бей жену обухом, припади да понюхай: дышит да морочит, ещё хочет».
«Бей жену до детей, бей детей до людей».
«Бей жену к обеду, а к ужину опять».
«Кто жены не бьёт - мил не живёт».
«Кого люблю, того и бью. Жену не бить - и милу не быть».
«Всем бита, и об печь бита, только печью не бита».
«Дважды жена мила бывает: как в избу введут да как вон понесут».
«На бабу да на скотину суда нет».
«Чем больше жену бьёшь, тем щи вкуснее».
«Жена виновата искони бе».
«Жена мужа любила: в тюрьме место купила».
«Жена да муж - змея да уж».
«Злая жена - битая бесится, укрощаемая высится, в богатстве зазнается, в убожестве других осуждает».
«Пословицы русского народа». В.И. Даль
Придавать чрезмерную ценность мнению других — это всеобщий предрассудок; коренится ли он в нашей природе или возник как следствие общественной жизни и цивилизации, во всяком случае, он оказывает на всю нашу деятельность чрезмерное и гибельное для нашего счастья влияние; влияние это сказывается во всём, начиная с боязливого рабского трепета пред тем, «что скажут» и кончая Вергилием, вонзающим кинжал в сердце дочери; эта же сила заставляет ради посмертной славы жертвовать спокойствием, богатством, здоровьем, даже жизнью. Предрассудок — это чрезвычайно удобное орудие для того, кто призван повелевать или управлять людьми; поэтому во всех отраслях искусства дрессировки людей первое место отведено наставлению о необходимости поддерживать и развивать в себе чувство чести. Но с точки зрения интересующего нас личного счастья дело обстоит иначе: следует, наоборот, отговаривать людей от чрезмерного уважения к мнению других. Если всё же, как то наблюдается повседневно, большинство людей придаёт высшую ценность именно чужому мнению и поэтому заботятся о нём больше, чем о том, что, происходя в их собственном сознании, существует непосредственно для них; если, вопреки естественному порядку, чужое мнение кажется им реальной, а настоящая их жизнь — идеальной стороною их бытия; если они возводят в самоцель нечто второстепенное и производное, и их образ в чужом представлении ближе для них, чем само их существо — то столь высокая оценка того, что непосредственно для них не существует, составляет глупость, называемую тщеславием, vanitas — термин, указывающий на пустоту и бессодержательность подобных стремлений. Отсюда понятно, почему заблуждение это, так же, как и скупость, ведёт к тому, что цель забывается и её место занимают средства: «за средствами забывается цель».
Высокая ценность, приписываемая чужому мнению, и постоянные наши заботы о нём настолько преступают, по общему правилу, границы целесообразности, что принимают характер мании, мании всеобщей и, пожалуй, врождённой. Во всей нашей деятельности мы справляемся прежде всего с чужим мнением; при точном исследовании мы убедимся, что почти 1/2 всех когда-либо испытанных огорчений и тревог вытекает из заботы о его удовлетворении. Забота эта составляет подоплёку так легко оскорбляющегося — ввиду болезненной чувствительности — самолюбия, всех наших претензий, всякого тщеславия, суетности и роскоши. Без этой заботы, без этого безумия не было бы и 1/10 той роскоши, какая есть сейчас. На этой заботе покоятся всякая гордость, щепетильность, любой point d'honneur, в самых различных видах и сферах, и сколько жертв приносится ей в угоду! Она проявляется ещё в ребёнке, растёт с годами, и сильнее всего становится в старости, когда, по исчезновении способности к чувственным наслаждениям, тщеславию и высокомерию предстоит делиться властью лишь со скупостью. Черта эта резче всего обозначается у французов, у коих она принимает характер эпидемии и выливается в пошлейшее честолюбие, в смешную, карикатурную национальную гордость и в бесстыднейшее хвастовство; но в этом случае тщеславие подкопало само себя, превратив себя в посмешище других наций, а громкое имя «la grande nation» — в насмешливую кличку.
Чтобы яснее изобразить ненормальность чрезмерного уважения к чужому мнению, приведу чрезвычайно наглядный, вырисовывающийся крайне рельефно благодаря сочетанию эффектных обстоятельств с характерными штрихами, пример свойственной человеческой природе глупости; на этом примере можно будет определить силу интересующего нас мотива. Привожу отрывок из напечатанного в «Times» 31-го марта 1846 г. подробного отчёта о только что совершенной казни Томаса Уикса, подмастерья, из мести убившего своего хозяина: «В назначенное для казни утро преступника посетил достопочтенный духовник тюрьмы. Однако Уикс, держась, впрочем, весьма спокойно, не слушал его увещаний. Его занимал один только вопрос: удастся ли ему выказать достаточно мужества пред толпой, собравшейся смотреть на его казнь. И это ему удалось. Проходя по двору, отделявшему тюрьму от выстроенной близ неё виселицы, он сказал: «Теперь я скоро постигну великую тайну, как говорил д-р Додд». С завязанными руками он без всякой помощи поднялся по лестнице на эшафот; добравшись доверху, он поклонился направо и налево, за что был вознаграждён громкими одобрительными возгласами собравшейся тысячной толпы».
Не правда ли, великолепный образчик тщеславия: имея пред собою самую ужасную смерть, а там, дальше — вечность, заботиться лишь о том, какое впечатление удастся произвести на толпу сбежавшихся зевак, и о мнении, какое создаётся в их умах! — Точно так же Леконт, казнённый в том же году во Франции за покушение на жизнь короля, досадовал, во время процесса, главным образом на то, что ему не удалось предстать пред судом пэров в приличном костюме; даже в минуту казни главной неприятностью было для него то, что ему не позволили побриться перед этим. Что и раньше случалось то же — это мы видим из предисловия к знаменитому роману Матео Алемана «Гуцман де Альфарак», где он говорит, что иные «глуповатые» преступники, вместо того, чтобы посвятить последние часы исключительно спасению души, пренебрегают этим и тратят их на то, чтобы сочинить и запомнить краткую речь, которую они произнесут с высоты виселицы.
Впрочем, в этих штрихах отражаемся мы сами: ведь редкие, крупные явления дают лучший ключ к разгадке обыденных явлений. Все наши заботы, огорчения, мучения, досада, боязливость и усилия обусловливаются в сущности, в большинстве случаев вниманием к чужому мнению, а потому так же абсурдны, как забота только что упомянутых преступников. — Из того же источника берут обычно начало также зависть и ненависть.
Очевидно, ничто не способствует нашему счастью, строящемуся в большей части на спокойствии и удовлетворенности духа, более, чем ограничение, сокращение этого движущего элемента — внимания к чужим мнениям — до предписываемого благоразумием предела, составляющего, быть может, 1/50 настоящей его силы; надо вырвать из тела терзающий нас шип. Это, однако, очень трудно: ведь дело касается естественной, врождённой испорченности. «Жажда славы — последняя, от которой отрешаются мудрецы», сказал Тацит (Hist. IV, 6). Единственным средством избавиться от этого всеобщего безумия было бы явно признать его таковым и с этой целью выяснить себе, насколько неправильны, извращённы, ошибочны и абсурдны людские мнения, которые поэтому сами по себе не достойны внимания; далее — как мало реального влияния оказывает на нас в большинстве случаев и дел чужое мнение, обычно к тому же неблагоприятное: — почти каждый обиделся бы до слёз, если бы узнал всё, что о нём говорят и каким тоном это произносится; наконец — что даже честь имеет лишь косвенную, а не непосредственную ценность и т. п. Если бы удалось исцелить людей от их общего безумия, то в результате они бы невероятно выиграли в смысле спокойствия и весёлости духа, приобрели бы более твёрдую, самоуверенную tenue и свободу, естественность в своих поступках. Чрезвычайно благоприятное влияние, оказываемое замкнутым образом жизни на наше спокойствие, основано преимущественно на том, что уединение избавляет нас от необходимости жить постоянно на глазах у других и, следовательно, считаться с их мнениями, и этим возвращает нас самим себе. — Но кроме этого мы избегли бы многих реальных несчастий, к которым приводит жажда славы — это якобы идеальное стремление, вернее пагубное безумие, — и получили бы возможность гораздо больше заботиться о реальных благах и беспрепятственно наслаждаться ими. Но, — «всё разумное трудно...».
А. Шопенгауэр. Афоризмы житейской мудрости.
