Дневник
На фото: Люди привели своих собак на усыпление, так как они не в состоянии платить увеличенный налог на домашних питомцев. Берлин. Веймарская республика. 1926 год.
Когда-то давно один умный человек научил правильно понимать подобные явления. Всё-таки именно законодательная система тому виной (создаются такие условия для людей), а мы уверенно движемся в том же направлении. Наши люди поступят аналогичным образом в аналогичных условиях. Ведь было время, мы смеялись над дурацкими тамошними законами, а ныне и у нас есть над чем смеяться (или плакать). Потому важно, чтобы система не превращалась в прокрустово ложе для жизни.
* * *
В сентябре 1939 года, после того как нацистская Германия объявила войну Великобритании, британцы усыпили сотни тысяч собак, кошек и других домашних животных. Почему они это сделали? Историк Хильда Кин (Hilda Kean) рассказывает об этом в статье, опубликованной в журнале European Review of History
В одном только Лондоне было умерщвлено по воле хозяев более 400 тысяч собак и кошек — то есть примерно 26 процентов общего их числа. Это более чем в шесть раз превышает количество граждан, погибших от бомбежек. Защитники прав животных назвали это событие «сентябрьским холокостом».
Что же случилось в сентябре 1939 года? Важно понимать, что ни одна бомба не упала на территории Великобритании до апреля 1940 года. Британское правительство не принимало решений о необходимости усыпления домашних животных — граждане сами несли своих питомцев на убой.
7 сентября 1939 года газета Times писала об уничтожении в ветеринарных центрах тысяч кошек и собак и о том, что люди с каждым днем приносят еще больше. Королевское общество по предотвращению жестокого обращения с животными (RPSCA) было вынуждено в два раза увеличить штат в своих клиниках и нанимать сотрудников на ночную смену.
Народная ветеринарная амбулатория (PDSA) была, по словам свидетелей, буквально завалена собаками и кошками, которых принесли усыпить. Ветклиники, общества защиты животных и частнопрактикующие ветеринары не могли захоронить такое количество трупов животных своими силами, поэтому PDSA предоставила им луг, находящийся неподалеку от здания организации, на котором, согласно ее отчету, нашли последние пристанище около полумиллиона кошек и собак. Сотрудники Национальной лиги защиты собак (NCDL) жаловались, что запасы хлороформа (который использовали для безболезненного умерщвления животных) на исходе.
Британская пресса соглашалась с необходимостью содержания домашних питомцев, однако осуждала граждан, которые якобы тратили на них драгоценную в военное время еду. Джон Сэндимэн (John Sandeman), хозяин пса, опубликовал в газете письмо, в котором заверил, что его питомец питается в основном хрящами и кожей, которые все равно пришлось бы выбросить, и обвинял парламентариев в невежестве. Тем не менее были и такие хозяева, кто шли на решительное усыпление питомцев «по законам военного времени».
За месяц до «сентябрьского холокоста» был основан Национальный комитет по мерам предосторожности в отношении животных во время воздушных налетов (NARPAC), который должен был консультировать власти относительно всех «проблем, касающихся животных в военное время». Несмотря на его рекомендации, Министерство внутренних дел не открыло специальные эвакуационные центры для домашних питомцев и не разрешало брать их с собой в бомбоубежища.
Массовое убийство животных в сентябре 1939 года не было беспрецедентным. За 20 лет до того, во время Первой мировой войны, некоторые члены британского парламента поднимали вопрос о бесполезности домашних животных. Например, в 1916 году консерватор-парламентарий Эрнест Претимэн говорил о собаках: «Несомненно, уменьшение их количества в городских кварталах необходимо, так как тут они не выполняют никакой полезной функции». С его мнением был согласен сэр Филип Магнус, ярый сторонник вивисекции, который ратовал за запрет содержания собак в городе (впрочем, безуспешно), утверждая, что это «негигиенично».
Некоторые историки предполагают, что массовое усыпление домашних животных вызвала общая паника в начале войны — об этом сообщали многие издания того времени. Например, в Times писали о быстро распространяющемся слухе, согласно которому содержать кошек и собак скоро запретят, а значит — от них надо поскорее избавляться. Издание поспешило опровергнуть слух, написав, что в нем «нет ни капли правды».
Психологи и психиатры отмечали, что гражданские лица, в отличие от кадровых военных, не знают, что представляют собой авианалеты в реальности, и просто будут оставаться в своих домах в надежде, что опасность обойдет их стороной. Такое поведение, писали специалисты, чревато проявлением негативных эмоций не по отношению к врагу, который далеко, а по отношению к окружающим и близким.
Историки, предполагающие, что в усыплении животных играла роль паника, приводят и заявления властей, сделанные в предыдущие годы. В 1937 году Комитет обороны империи опубликовал прогноз, согласно которому в первые два месяца войны будет ранено 1,8 миллиона человек, из которых треть умрет. Еще через год ведомство заявило, что в первый день конфликта на Лондон сбросят 3500 бомб. Эти апокалиптические прогнозы не подтвердились. Количество пациентов с психическими заболеваниями не сильно увеличилось, массовой паники как таковой тоже не было. Люди обустраивали военный быт, главы семей старались действовать согласно ситуации. Усыпление питомцев входило в перечень таких действий: повесить плотные черные шторы, отослать детей в деревню и, конечно, избавиться от кота или собаки.
Таким образом, нельзя объяснить произошедшее паникой или желанием избавить животных от грядущих страданий. Чтобы понять, что случилось, стоит обратиться к конкретным примерам.
Хозяин черного лабрадора по кличке Ангус, доктор, был призван в армию, и его любимец остался без дома. Ему, как и многим другим псам с подобной судьбой, помогла Нина, герцогиня Гамильтонская, известная активистка Общества защиты животных и противодействия вивисекции, призывавшая граждан приводить к ней своих питомцев.
Ангус, как и другие собаки, попавшие к герцогине, был успешно эвакуирован. На их ошейниках была бирка с кличкой — после войны хозяева собирались вернуть своих любимцев. Впрочем, не все сделали это: ко времени окончания боевых действий собаки были старые, многие породы просто вышли из моды.
Известный искусствовед и большой любитель собак Брайан Сьюэлл (Brian Sewell) рассказал историю убийства лабрадора по кличке Принц, которая показывает другой тип отношений между человеком и псом. Отчим Брайана застрелил Принца, как только семья эвакуировалась, оставив тело животного у кромки воды, чтобы его смыл прилив.
Массовое уничтожение питомцев сложно объяснить и с географической точки зрения. Жители пригородов, у которых вроде бы не было причин бояться бомбардировок, тоже делали это. В дневнике 18-летней Дафны Пеннефазер (Daphne Pennefather) из графства Суррей описывается недолгая жизнь ее пса. Он появился в семье в мае 1939 года и был убит той же осенью в ходе подготовки к переходу на военное положение. Семья выкорчевала розарий, разбив на его месте огород, приглашала на чай эвакуированных детей и «позаботилась» о собаке своей дочери.
Многие из тех, кто убил своих домашних животных, вскоре пожалели об этом. Как говорили в радиопередаче, посвященной работе NARPAC, «уничтожить верного друга — значит позволить войне заползти к вам в дом». Опросы и интервью, проводимые государственными социологическими организациями, подтверждали, что так оно и было.
«Сентябрьский холокост» быстро стерся из коллективной памяти британцев. Должны ли люди помнить о нем как о части войны? Скорее всего, нет. Эти действия были частью нормативного поведения по отношению к «друзьям человека». С одной стороны, они являлись «членами семьи», а с другой стороны, были «иными» — теми, кем легче пожертвовать в стрессовой ситуации.
Молчания искали все великие души, ибо глубоко чувствовали истинность народной мудрости: «Молчание – золото». Всякий думающий человек испытал и знает, что он есть не то, что он говорит о себе, а то, что остается невысказанным. Не то, о чем умышленно умалчивается, а то, что высказать невозможно.
Свт. Николай Сербский
Не может человек, например, побороть чревоугодие, или пьянство, или блудодеяние — Господь посылает болезнь. Гордится человек, тщеславится — Господь унизит его пред всеми так, что он делается в глазах людей последним человеком.
Если человек-христианин привязан к земному и все свои силы, все свои желания, все мечты направляет к тому, как бы правдою или неправдою, воровством, обманом — любыми средствами — приобрести земное благополучие, то Господь возьмет и отымает и всё то, что он имеет.
Так к нашим трудам в нашей собственной борьбе с грехом посылает Господь нам еще и невольные скорби, как помощь в этой борьбе.
Игумен Никон (Воробьев)
Если ты хочешь познать Господа, то смири себя вконец, будь послушлив и воздержен во всем, люби истину, и Господь «непременно» даст тебе познать Себя Духом Святым, и тогда ты опытом познаешь, что есть любовь к Богу и что есть любовь к человеку. И чем совершеннее любовь, тем совершеннее познание. Есть любовь малая, есть — средняя, есть и великая.
Кто боится греха, тот любит Бога; кто имеет умиление, тот больше любит; кто имеет в душе свет и радость, тот еще больше любит; а у кого благодать и в душе и в теле, тот имеет совершенную любовь. Такую благодать Дух Святой давал мученикам, и она помогала им мужественно терпеть все страдания.
Прп. Силуан Афонский
Тургенев видел однажды, как птичка бросилась защищать своего птенца от сильнейшего врага, и потрясенный виденным, записал: «Любовь сильнее смерти и страха смерти; только ею, только любовью держится и движется жизнь»...
И вот так же просто встают люди на защиту своей родины и ее духовного достояния...
Если человек, живя так, любит что-нибудь больше себя, — свой народ, или его искусство, или свободу, или хотя бы природу своего отечества (вспомним Карамзина), — тогда в трудах и опасностях он не видит долга или обязанности, он не «приносит жертву», он не знает колебаний... Тогда человек твердо знает и чувствует, что иначе нельзя; что иначе он не может и не хочет; и не может иначе хотеть; и не хочет иначе мочь. Смерть есть конец его, но не его дела. Лучше ему не быть, решает он, чем чтобы воцарился на земле грубый произвол своекорыстных людей, идущих покорить его родину.
И.Ильин
Ниже можно познакомиться с образцом рассуждения Поля Валери, которое я бы назвал торжеством платонизма. В самом деле, если немного поменять терминологию, слегка позитивистскую, то есть поменять фикции на идеи, а факты на космос и его наполнение, и совершенно не менять структуру рассуждения, то торжество эйдоса, парадигмы, порождающей модели, которые действуют совершенно несиловым способом во всякой культуре и цивилизации становится очевидным всякому, немного задетому культурой и цивилизацией. Так что всё, что отошло от дикости, являет собой пример платонизма. А всё прочее – лишь разрисовка изначальных платонических структур.
«Всякое общество восходит от дикости к порядку. Поскольку варварство есть эра факта, эра порядка должна представлять собой царство фикций, ибо нет такой силы, которая могла бы утвердить порядок исключительно на принуждении одних индивидов другими. Необходимы для этого силы фиктивные.
Порядок требует, следственно, действенного присутствия вещей отсутствующих и проистекает из уравновешения инстинктов идеалами.Образуется некая мнимостная или условная система, устанавливающая между людьми воображаемые связи и преграды, эффекты которых вполне реальны. Для общества они существенно необходимы.
Священное, праведное, законное, достойное, похвальное и их антиподы постепенно вырисовываются в умах и кристаллизуются. Храм, Трон, Суд, Трибуна, Театр, эти монументы сообщности и своего рода геодезические сигнализаторы порядка, появляются одно за другим. Само Время окрашивается: жертвоприношения, собрания, зрелища фиксируют общественные часы и даты. Обряды, нормы обычаи выполняют дрессировку человеческих животных, обуздывают или умеряют их стихийные порывы. Вспышки их свирепых и безудержных инстинктов становятся мало-помалу редкостными и пустячными. Но целостность держится исключительно силою образов и слов. Порядок требует, чтобы тот, кто готов заслужить виселицу, мысленно к ней готовился. Ежели он не слишком доверяет этой угрозе, всё в скором времени рушится».
М. Бутин
«Сказанное нами ранее подойдёт и к настоящему случаю: что по природе присуще каждому, то для каждого наивысшее и доставляет наивысшее удовольствие; а значит, человеку присуща жизнь, подчинённая уму, коль скоро человек и есть в первую очередь ум. Следовательно, эта жизнь самая счастливая.
На втором месте — жизнь до [любой] другой добродетели, ибо деятельности, сообразные любой другой добродетели, тоже человеческие. Действительно, правосудные и мужественные поступки и всё прочее, что от добродетели мы совершаем в отношении друг друга при сделках, при нужде, при всевозможных действиях (praxesi) и претерпеваниях (pathesi), соблюдая приличное каждому; всё это явно человеческие дела. Считается, однако, что некоторые страсти бывают у нас от тела и добродетель нрава во многих отношениях тесно связана со страстями (pathesin).
Далее, рассудительность сопряжена с добродетелью нрава, а последняя, в свою очередь, с рассудительностью, коль скоро принципы рассудительности согласуются с нравственными добродетелями, а правильность в нравственных добродетелях согласуется с рассудительностью. Поскольку же нравственная добродетель и рассудительность имеют дело со страстями, они принадлежат, видимо, составленному из разных частей; но добродетели того, что составлено из разных частей, — это человеческие добродетели, а отсюда следует, что и жизнь по этим добродетелям, и счастье — человеческие. Напротив, добродетель ума отделена от тела и страстей. Сказанного достаточно, ибо более подробный разбор выходит за пределы поставленной перед нами [задачи].
Пожалуй, и во внешнем оснащении [счастье от добродетели ума] будет нуждаться мало или, [во всяком случае], меньше, чем [счастье от нравственной добродетели]. И пусть потребность в вещах необходимых в том и другом случае будет [считаться] равной, хотя государственный муж и больше заботится о теле и тому подобном, ведь разница тут будет невелика, значительна она будет с точки зрения деятельностей.
В самом деле, у щедрого будет нужда в деньгах на щедрые поступки, и у правосудного — для воздаяния (ибо желания не явны, и люди неправосудные прикидываются, будто тоже желают делать правосудные дела), а у мужественного будет нужда в силе (dynamis), если он действительно исполняет что-то относящееся к его добродетели, и [даже] у благоразумного — в возможности [вести себя так или иначе]; как ещё выяснится, таков ли данный человек, или он один из прочих?
Спорят и о том, что главнее в добродетели: сознательный выбор или [сами] поступки, раз уж она зависит от того и другого. Ясно, что [понятие] совершенства (to teleion) требовало бы того и другого вместе; при этом для поступков нужно многое, и, чем они величественней и прекрасней, тем больше. Тому же, кто созерцает, ни в чём подобном нет нужды, во всяком случае для данной деятельности; напротив, это даже, так сказать, препятствия, для созерцания, по крайней мере, это так; но в той мере, в какой созерцающий является человеком и живёт сообща с кем-то, он предпочитает совершать поступки, сообразные также и [нравственной] добродетели, а значит, у него будет потребность в подобных, [названных выше вещах], чтобы существовать как человек.
Что совершенное счастье — это некая созерцательная деятельность, станет, наверное, очевидно также из нижеследующего. В самом деле, блаженными и счастливыми мы представляем себе в первую очередь богов. Какие же поступки нужно им приписать? Может быть, правосудные? Но разве боги не покажутся смешными при заключении сделок, возвращении вкладов и при всех подобных делах? Тогда, может быть, представить их мужественными, стойкими в опасностях и идущими на риск, потому что это прекрасно? А может быть, щедрыми? Однако кому станут они давать? Да и нелепо, если у них будет монета или что-то в этом роде. А благоразумные поступки, в чём бы они могли состоять? Разве не унизительна для богов похвала за то, что у них нет дурных влечений? Если перебрать все, то обнаружится, что всё ничтожно и недостойно богов. И тем не менее все представляют себе богов живыми, а значит, и деятельными. Не спят же они, в самом деле, словно Эндимион?
Но если у живого отнять поступки и, более того, если отнять творчество, что тогда остаётся, кроме созерцания? Следовательно, деятельность бога, отличающаяся исключительным блаженством, будет созерцательной, и таким образом, из человеческих деятельностей та, что более всего родственна этой, приносит самое большое счастье.
Доказательство сему и в том, что остальные [живые существа], будучи полностью лишены такой деятельности, не имеют доли в счастье.
Итак, для богов вся вообще жизнь блаженна, а для людей — лишь настолько, насколько присутствует в ней некое подобие такой деятельности. Из других же живых существ ни одно не бывает счастливо, поскольку они никак не причастны созерцанию.
Таким образом, насколько распространяется созерцание, настолько и счастье, и в ком в большей степени присутствует [способность] созерцать, в том — и [способность] быть счастливым, причём не от привходящих обстоятельств, но от [самого] созерцания, ибо оно ценно само по себе. Так что счастье будет видом созерцания.»
Аристотель. Этика к Никомаху. Пер. Н. В. Брагинской.
Метод Аристотеля прозрачно-ясен. Истинный образ жизни должен нести счастье, или вводить так живущего в счастье. Счастье мыслится Аристотелем как необходимо связанное с той или иной добродетелью, но отнюдь не со злодеянием. Добродетель воина, добродетель государственного мужа или судьи при всех их несомненных качествах деяния добра нуждаются во внешнем приложении к какому-либо предмету и не значимы без этого внешнего приложения. Только созерцание в самом своём акте остаётся у себя самого и ценно само по себе, потому оно одно и приносит счастье или вводит созерцающего в область счастья. Чтобы подтвердить, что с созерцанием дело обстоит именно так, Аристотель обращается к референтной группе богов. Боги греков суть некие пределы человеческих способностей, людям в полноте не доступные именно потому, что они суть пределы. И вот, спрашивает Аристотель, коли боги счастливы, боги блаженны, то деятельное свершение какой добродетели позволяет им быть такими? Гражданские, судебные и военные добродетели богам совсем не подходят. Стало быть, остаётся только созерцание ума, умом и в уме. В меру причастности человека умственному созерцанию, человек и счастлив.
Последние два абзаца нацелены на счастье людей и убеждают людей, в чём оно состоит. При этом Аристотель лишь рассматривает суть дела, никого ни к чему не принуждая. Хочешь быть скотом, будь им.
* * *
Перенос человеческих отношений и вообще всего человеческого, вплоть до строения тела человека, на внечеловеческую реальность есть миф. Вот почему боги Греции антропоморфны и устраивают друг другу семейные свары.
М. Бутин
Младенческое трогая лицо,
Господь шептал слова благие:
В тебе течет река отцов,
но берега ее другие.
Я дал тебе неповторимый образ.
Носи его, не подражая прочим.
Судьбы иной не находи:
не путай карты, не сыграв хоть раз.
Но если ты рискнешь и все же
смешаешь несколько колод,
то знай, что в каждой капле крови
все целое твое живет.
И даже если ты сойдешь с пути…
тебе с него до смерти не сойти.
Потерпеть неудачу — значит сложить лапки и сдаться. Вы не стоите на месте, вы в процессе развития. Неудач быть не может! Процесс идет. Работа делается. Если ее результат хорош — вы чему-то учитесь. Если плох — вы учитесь еще больше. Сделанная работа — это урок, который необходимо выучить. Пока ты не остановился, неудач быть не может.
Рэй Брэдбери. «Дзен в искусстве написания книг», 1973
"Какой учитель самый лучший? — Страдание.
Какая беда самая большая? – Нечистое сердце, полное дурных мыслей.
Что оскверняет душу? – Осуждение.
Какой учитель самый плохой? — Наслаждение.
Какое умение самое редкое? — Умение отдавать.
Какое умение самое лучшее? — Умение прощать.
Какой огонь самый сильный? – Гнев, который в один миг испепеляет душу.
Какое умение самое трудное? — Умение молчать.
Какое умение самое важное? — Умение спрашивать.
Какое умение самое нужное? — Умение слушать.
Какая борьба самая опасная? — Фанатичная.
Какая привычка самая неприятная? — Склочность.
Какая привычка самая вредная? — Болтливость.
Какой человек самый сильный? — Тот, кто способен постичь истину.
Какой человек самый слабый? — Тот, кто считает себя самым сильным.
Какой человек самый разумный? — Тот, кто следит за своим сердцем.
Какая привязанность самая опасная? — Привязанность к своему телу.
Какой человек самый бедный? — Тот, кто больше всего любит деньги.
Какой человек ближе к Богу? – Милосердный.
Чем противостоять беде? — Радостью.
Чем противостоять страданию? — Терпением.
Каков признак здоровой души? — Вера.
Каков признак больной души? — Безнадежность.
Каков признак неправильных действий? — Раздражение.
Какое освобождение самое истинное? – Освобождение от суеты.
Каков признак добрых поступков? — Мир души.
Какой человек самый слабый? — Победивший других.
Какой человек самый сильный? — Победивший самого себя.
Какое внимание самое лучшее? – Которое следит за своим умом.
Какой победитель наилучший? – Победивший Правдой."
Монах Симеон Афонский
Когда читаю Твардовского, часто плачу — не потому что с возрастом, по-толстовски говоря, «слаб стал на слезы», а потому, что он умеет вызывать одну чрезвычайно тонкую и сильную эмоцию, которая в самом деле почти всегда разрешается слезами. Дать ей словесное определение особенно трудно — это почти значит научиться так делать самому; конечно, это уже скорей область физиологии, нежели филологии. Общеизвестно, что заплачешь не от всякого потрясения — надо еще разрешить себе заплакать, и сделать это можно лишь в условиях относительной расслабленности, или, точней, паузы после долгого и страшного напряжения. В бою-то не плачут. Вот нечто подобное улавливает Твардовский: сочетание тоски и силы, почти бабьей сентиментальности и абсолютно мужской надежности — то есть, грубо говоря, трагизма, но и поправимости всего — как раз и позволяет читателю расплакаться, светло и облегчающе. И в стихах его в самом деле иногда мелькает нечто бабье, не в уничижительном, а в наилучшем, песенном и сострадательном смысле, но природа их, конечно, мужская; сочетается это в его лирике так же, как его собственное белое рыхлое тело, слабость к выпивке, отходчивый нрав сочетались с истинно мужской, даже мачистской силой и волей, с упорством, памятливостью, умелостью во всякой работе. Слабость сильных, нежность железных, надежность усталых и неприветливых — на этом контрапункте почти все у него держится. Это эмоция трудная, редкая, пожалуй, что и неприятная для «сердечников и психов», как он презрительно обозначил как-то городских жителей, санаторных обитателей. Но в поэзии она необходима — кто этого не умеет, тот не поэт. «И велик, да не страшен белый свет никому. Всюду наши да наши, как в родимом дому». Все наши, и нам не страшно. Страшно пусть будет «Нашим» в кавычках, а мы у себя дома.
Дмитрий Быков
«Прощай, немытая Россия».
Появилось это стихотворение в 1887 году в журнале «Русская старина», через сорок шесть лет после смерти Лермонтова после сплетни, что якобы Лермонтов кому-то прочитал это стихотворение вслух, и этот человек сразу стихи запомнил, но почему-то тридцать два года терпел, помнил их и вдруг прочитал кому-то ещё и тот в 1873 году прочитал их Бартеневу главному редактору журнала «Русский архив», но тот почему-то тоже терпел ещё аж 17 лет до 1890 года и только тогда напечатал в своем журнале. Как Вы думаете, почему главный редактор журнала, которому в руки попало неопубликованное стихотворение гения, не бросился тут же печатать его в своем журнале? Это же сенсация! Просто он прекрасно знал, что любой знающий литературу сразу увидит в этом стихотворении почерк поэта-либерала Дмитрия Минаева, который любил писать под Лермонтова, и высмеет Бартенева. Читатели знали, что Минаев даже лермонтовского «Демона» переписал. Узнают настоящего автора по характерным словечкам и образам Минаева, это он любил словосочетание «голубые мундиры», частенько употреблял его, а у Лермонтова ни в одном произведении этого словосочетания нет. Лермонтов не мог написать слова «за хребтом Кавказа», он был всегда точен в выражениях, и прекрасно знал, что уезжает он не за хребет Кавказа, а на северный Кавказ. То есть к хребту, а не за хребет. Да и приблизительное слово «пашей» в этом контексте великий поэт не мог употребить. Это тоже любимое словечко Минаева.
Опубликовал это стихотворение Бартенев в своем журнале только после смерти Минаева, подлинного автора стихотворения «Прощай, немытая Россия». Характерно, что никто, кроме ненавистников России, в то время не поверил в авторство Лермонтова, и только через десятки лет после первой публикации это стихотворение стали включать в сборники Лермонтова.
В советское время литературоведы в штатском, ненавидящие царскую Россию, с радостью включили эти стихи в школьную программу. Стихотворение, по мнению советского доктора филологических наук Л. И. Вольперт, представляет собой «вершину политической лирики Лермонтова». Э. Г. Герштейн с удовлетворением указывает на близкое совпадение лирического сюжета стихотворения Лермонтова с относящейся к тому же времени записью маркиза де Кюстина, который, как мы теперь хорошо знаем, сознательно оболгал Россию в информационной войне того времени.
Петр Алешкин
Мы обманываемся, когда думаем, что общаемся друг с другом через слово. Если между нами нет глубины молчания, слова почти ничего не передают. Понимание происходит на том уровне, где два человека встречаются глубинно именно в молчании, за пределами всякого словесного выражения.
Митрополит Антоний Сурожский
