Дневник
Израильские исследователи под руководством Якоба Ломранца из Тель-Авивского университета (Израиль) провели серию исследований, чтобы выяснить, с какими психологическими характеристиками может быть связана способность адекватно реагировать на неконгруэнтность (несогласованность тех или иных элементов жизни человека). Авторы называют эту способность «аинтеграцией» (aintegration).
В исследованиях авторы использовали созданный ими опросник, позволяющий оценить уровень «аинтеграции». Вопросник включает в себя 11 вопросов, с помощью которых определяется отношение человека к противоречивому поведению, иррациональным убеждениям, неоднозначным ситуациям. Например: «Предположите, что какой-то человек попал в описанную выше ситуацию. Как Вы считаете, в какой мере он будет испытывать дискомфорт?», «Если бы Вы попали в подобную ситуацию, насколько дискомфортной она оказалась бы для Вас?» и т. п. Чем меньше дискомфорта доставляют человеку неконгруэтные ситуации, тем выше оценивается его уровень «аинтеграции».
Результаты трех исследований, в которых в общей сложности участвовали около 1100 испытуемых, показали, что более высокие показатели «аинтеграции» наблюдались у испытуемых более старшего возраста, имеющих высшее образование. У испытуемых с высоким уровнем «аинтеграции» было больше позитивных событий в жизни, чем у испытуемых с низким, и они редко характеризовали неприятные события как исключительно негативные. Кроме того, высокие показатели «аинтеграции» положительно коррелировали с количеством стрессовых событий, но только в том случае, если они не приводили к возникновению постстрессовых состояний. У испытуемых с низким уровнем «аинтеграции» чаще возникала потребность в структуре (потребность, отражающая степень мотивации человека к организации своего психического и физического мира упрощенными способами).
Возможно высокие уровни «аинтеграции» были характерны для людей с низкими показателями нейротизма, а низкие уровни «аинтеграции» - для людей с высокими показателями нейротизма. В частности, "невротики" сильно и длительно реагируют на стресс. Очевидно, что неконгруэнтные ситуации являются стрессовыми, и у "невротиков" они вызывают заметный дискомфорт.
Не весь поток сознания вмещается в тексты, хотя текст и способен имитировать или пытаться воспроизводить поток сознания... Джеймс Джойс во второй половине «Улисса» это превосходно демонстрировал. Не весь — потому, что поток непрерывен и постоянен, а записи всё-таки дискретны, имеют начала и концы. Значит для записей всё же свершается отбор из потока сознания, в них фиксируется не сам поток, а что-то выловленное из него, по чему-либо отмеченное писателем или просто человеком, ведущим дневник. Ловя что-то в мутном потоке на живца своего острого восприятия, писатель вылавливает и сохраняет по меньшей мере значимое для него, писателя. Записная книжка, дневник — интимны, тут предельная искренность, искренность даже в том смысле, что, привыкнув фальшивить и красоваться на людях, в дневнике писатель будет красоваться и фальшивить перед самим собой с полной искренностью.
* * *
Вообще, если гений в своих творениях столь глубок, что почти никем или вовсе никем так и не понят, разве что самим собой, то не лучше ли ему сохранять свою герменевтическую девственность, оставаться верным глубине водолазом искусства и литературы? Не всплывать на поверхность, не махать рукой Солнцу, а нырять всё глубже и глубже, таки побывать даже там, где и самому неясно, где это ты сейчас был и что там с тобой случилось?
* * *
Суждение, что своё творение автор знает лучше, чем другие знают это же творение, понимает его наиболее полно в отличие от не дотягивающих до полноты понимания восприемников авторского создания, — суждение это имеет то основание, что не совсем же бездумно творец творил, знал ведь, собака, что делал. А полное обоснование превосходства понимания автором своего творения над всеми другими пониманиями состоит в том, что творчество сопровождается для автора полной рефлексивной ясностью всего его творческого процесса.
Во времена невменяемого рационализма, механических штук и свирепого господства математики и механики, то есть в XVII — XVIII веках, сие могло показаться верным. Но всякий, вдумчиво написавший хотя бы несколько строк или «бросивший пару мазков на холст», понимает, что это не так.
* * *
Для понимания требуется восприятие понимаемого. Это очевидно. Для наиболее полного понимания — наиболее полное восприятие. Значит автору стихов, пусть даже таких гениальных, как бессмертные строфы «Евгения Онегина», прежде понимания и для понимания требуется чтение своих стихов. Читают ли авторы свои творения? Не всегда... Хотя вот роман А. С. Пушкина рассчитан автором по часам, что говорит о том, что этот автор писанное им и читал, и правил, и, возможно, держал при этом в руках брегет. Но поскольку не каждый автор себя читает и перечитывает, правит и поправляет в соответствии с замыслом, постольку автор может запросто не понимать того, что им написалось.
Но ситуация для автора усугубляется ещё и тем, что встав на путь читателя, пусть и читателя текста им же самим написанного, автор уже ничем не отличается от любого другого читателя, ему как читателю не будет никаких поблажек и никаких снисхождений. Не понял — его, читательская, вина.
* * *
Чем же процесс творчества отличается от процесса восприятия творческого продукта? Это противоположные процессы и по вектору, и по цели, подсвеченной лазером для кончика стрелы вектора, куда впиваться.
Творец первоначально имеет замысел и потом воплощает его в художественном тексте, на живописном полотне, в партитуре сонаты. А восприемник творческого продукта уже в самом начале имеет звучащую сонату, освещённую картину, написанный текст и лишь потом, в процессе восприятия и в раздумьях о воспринятом, добирается до замысла, до идеи, до того, что подлинно сказано художником в его творении.
Конечно, писатель, художник, композитор до известной степени могут выступать в качестве понимающих восприемников своих собственных произведений. Но вовсе не факт, что сие бывает всегда. Это — разные амплуа творческой активности, наиболее разительно проявляемые в фигурах писателя и литературоведа, художника и искусствоведа, композитора и музыковеда. Философ с историком философии составляют подобную же пару неслиянных и нераздельных протагониста и антагониста.
* * *
С последней точкой, последним мазком творение начинает жить собственной жизнью. Хотя бы эта жизнь была и краткой, и не совсем публичной: в письменном столе, в тёмном чулане, разожжённом камине или на общественной помойке...
Максим Бутин
— Так он друг наш, Кемаль-паша! — разъясняли красноармейцы. — Ты, Пухов, в политике — плетень!
— А ты снял онучи — думаешь, гвоздём стал? — обижался Пухов и уходил в угол глядеть плакаты, которым он, однако, особо не доверял.
* * *
В Екатеринодаре Пухов сидел неделю — шёл где-то бой, и на Новороссийск никого не пропускали. Но в этом зелёном отпетом городке давно притерпелись к войне и старались жить весело.
«Сволочи! — думал обо всех Пухов. — Времён не чувствуют!»
В Новороссийске Пухов пошёл на комиссию, которая якобы проверяла знания специалистов.
Его спросили, из чего делается пар.
— Какой пар? — схитрил Пухов. — Простой или перегретый?
— Вообще... пар! — сказал экзаменующий начальник.
— Из воды и огня! — отрубил Пухов.
— Так! — подтвердил экзаменатор. — Что такое комета?
— Бродящая звезда! — объяснил Пухов.
— Верно! А скажите, когда и зачем было восемнадцатое брюмера? — перешёл на политграмоту экзаменатор.
— По календарю Брюса тысяча девятьсот двадцать восьмого года восемнадцатого октября — за неделю до Великой Октябрьской революции, освободившей пролетариат всего мира и все разукрашенные народы! — не растерялся Пухов, читавший что попало, когда жена была жива.
— Приблизительно верно! — сказал председатель проверочной комиссии. — Ну, а что вы знаете про судоходство?
— Судоходство бывает тяжельше воды и легче воды! — твёрдо ответил Пухов.
— Какие вы знаете двигатели?
— Компаунд, Отто-Дейц, мельницы, пошвенные колеса и всякое вечное движение!
— Что такое лошадиная сила?
— Лошадь, которая действует вместо машины.
— А почему она действует вместо машины?
— Потому, что у нас страна с отсталой техникой — корягой пашут, ногтем жнут!
— Что такое религия? — не унимался экзаменатор.
— Предрассудок Карла Маркса и народный самогон.
— Для чего была нужна религия буржуазии?
— Для того, чтобы народ не скорбел.
— Любите ли вы, товарищ Пухов, пролетариат в целом и согласны за него жизнь положить?
— Люблю, товарищ комиссар, — ответил Пухов, чтобы выдержать экзамен, — и кровь лить согласен, только чтобы не зря и не дуриком!
— Это ясно! — сказал экзаменатор и назначил его в порт монтером для ремонта какого-то судна.
Судно то оказалось катером, под названием «Марс». В нём керосиновый мотор не хотел вертеться — его и дали Пухову в починку.
* * *
В городе бесчинствовали собаки, а люди, наверно, тихо размножались. А тут, на глухом дворе, другие люди были охвачены тревогой и особым сладострастием мужества — оттого, что их хотят уменьшить в количестве.
* * *
Как-то приехал Шариков и говорил сразу Пухову, как будто всю дорогу думал об этом:
— Пухов, хочешь коммунистом сделаться?
— А что такое коммунист?
— Сволочь ты! Коммунист — это умный, научный человек, а буржуй — исторический дурак!
— Тогда не хочу.
— Почему не хочешь?
— Я — природный дурак! — объявил Пухов, потому что он знал особые ненарочные способы очаровывать и привлекать к себе людей и всегда производил ответ без всякого размышления.
— Вот гад! — засмеялся Шариков и поехал начальствовать дальше.
* * *
Пухов шёл с удовольствием, чувствуя, как и давно, родственность всех тел к своему телу. Он постепенно догадывался о самом важном и мучительном. Он даже остановился, опустив глаза, — нечаянное в душе возвратилось к нему. Отчаянная природа перешла в людей и в смелость революции. Вот где таилось для него сомнение.
Душевная чужбина оставила Пухова на том месте, где он стоял, и он узнал теплоту родины, будто вернулся к детской матери от ненужной жены. Он тронулся по своей линии к буровой скважине, легко превозмогая опустевшее счастливое тело.
Пухов сам не знал — не то он таял, не то рождался.
Свет и теплота утра напряглись над миром и постепенно превращались в силу человека.
В машинном сарае Пухова встретил машинист, ожидавший смены. Он слегка подрёмывал и каждую минуту терял себя в дебрях сна и возвращался оттуда.
Газ двигателя Пухов вобрал в себя, как благоухание, чувствуя свою жизнь во всю глубину — до сокровенного пульса.
— Хорошее утро! — сказал он машинисту.
Тот потянулся, вышел наружу и равнодушно освидетельствовал:
— Революционное вполне.
Платонов, А. П. Сокровенный человек.
*
На примере судьбы одной личности А. П. Платонов показывает становление нового мира. Причём и у героев, и у автора довольно рефлексии и иронии, чтобы выделить нелепость и дрянь этого мира, частью унаследованные от мира старого, частью — самостийно порождённые самим новым миром. При этом нет никакого сомнения в нужной прочности и обязательной жизненности этого мира. Напротив, мир старый, порядок России самодержавной в качестве элементов ностальгии или отцветших симпатий даже не поминаются.
М. Бутин
*
Революция — это поворотное движение, возвращение к старому, некий цикл бытия и рефлексия бытия, тогда как эволюция — незамкнутый отрезок развития бытия. Поэтому революция — ещё и способ сохранения целого, ибо бытие просто так не вынудишь возвращаться к себе самому, ему бы хотелось прежде всего сполна быть, а уж рефлексировать потом и лишь по насущной необходимости. Поскольку всё это (революция) всё же имеет место, всё же случается, условия бытия должны быть достаточно невыносимыми, чтобы бытие обратилось к революции.
Не вините революцию в каких-то бедах жизни. В бедах жизни вините тех, кто довёл бытие до революции.
М. Бутин
Здесь подошёл каменщик и заслушался Макара.
— Иди в наш барак к общему котлу, — там ребята тебя покормят, — помог Макару каменщик.
— А поступить ты к нам сразу не можешь, ты живёшь на воле, а стало быть — никто. Тебе надо сначала в союз рабочих записаться, сквозь классовый надзор пройти.
И Макар пошёл в барак кушать из котла, чтобы поддержать в себе жизнь для дальнейшей лучшей судьбы.
Платонов, А. П. Усомнившийся Макар.
В. И. Ленин
КАРТИНКИ ЖИЗНИ
Когда говорят о крепостничестве в русской жизни вообще, в русской деревне в особенности, это вызывает протест наших либералов, — особенно тех либералов, которые любят изображать из себя почти что марксистов. Ну, какое же это, мол, крепостничество в России XX века! Просто это — одна «агитация»...
А между тем поразительно яркие картины крепостничества в современной русской деревне встречаются на каждом шагу, и только проклятая косность «притерпевшегося» российского обывателя заставляет его проходить равнодушно мимо этих картин.
Вот одна из них, заимствуемая нами из данных официального свода постановлений черниговского губернского земского собрания за 10 лет, 1900 — 1909 годы.
«Тёмным пятном на нашем земстве, — пишет по этому поводу г. Хижняков («Русское Богатство»), — лежит оставление до настоящего времени архаического способа содержания просёлочных дорог посредством натуральной повинности... Не говоря уже о глубокой несправедливости отбывания этой повинности исключительно крестьянами… возмутителен и самый способ отбывания этой повинности. После таяния снегов и после проливных дождей, сельские старосты, обыкновенно по грозному приказу полицейского урядника, «сгоняют народ», как у нас выражаются, поправлять дорогу. Работа производится без всякого толку, без нивелировки, без всяких технических указаний. Мне пришлось видеть такую работу, производившуюся особенно энергично, с грозными окриками урядников, с понуждением нерадивых ударами нагайки. Это было в конце лета, перед ожидавшимся проездом губернатора... На протяжении около трёх верст было согнано до 500 мужчин и женщин с заступами. Они по команде урядников вырывали никому не нужные канавы, которые потом пришлось засыпать... А земство наше в течение почти 50 лет своего существования не только не позаботилось снять с крестьянского населения эту тяготу, но ещё более её увеличивает...»
Это земство, как и все русские земства, есть помещичье земство.
Итак, помещики ещё более увеличивают старинную «повинность» крестьян. По приказанию помещиков, урядники и старосты «сгоняют народ», заставляя сотни крестьян отрываться от своего хозяйства и «вырывать никому не нужные канавы», «безо всякого толку», «с понуждением нерадивых ударами нагайки».
Вот где корни власти Пуришкевичей, Марковых и К°. И как отвратительно-лицемерны, при сопоставлении с такими корнями, наши прилизанные, чинные, благонамеренно-реформаторские либеральные программы!
«Правда» № 149, 2 июля 1913 г. Подпись: Т-ин Печатается по тексту газеты «Правда»
Ленин, В. И. Картинки жизни. — Ленин, В. И. Полн. собр. соч. Изд. 5. В 55 тт. Т. 23. М.: Издательство политической литературы. 1970. Сс. 327 — 328.
* * *
«Растерянность и скука овладели либеральным обществом, вяло жующим призывы к реформам — и в то же время признающим невозможность даже подобия реформ.»
1913.06.15 (28).
Ленин, В. И. Маёвка революционного пролетариата. — Ленин, В. И. Полн. собр. соч. Изд. 5. В 55 тт. Т. 23. М.: Издательство политической литературы. 1970. С. 296.
Ребёнок — это вам не щенок.
Весь день в работе упорной.
То он тебя мячиком сбивает с ног,
то на крючок запирает в уборной.
В. В. Маяковский предвосхитил «Вредные советы» Г. Б. Остера. Это «Летающий пролетарий» — так многими не чтимая и не читаемая поэма. Талант поэта никуда не делся. Можно прослеживать изгибы и искажения реальности в мысли автора, но (1) для этого вы с несомненностью должны знать реальность, причём ту реальность, (2) формулировать своеобразие её искажения, (3) формулировать чем это плохо или хорошо для (3.1) той реальности, (3.2) этой реальности, (3.3) целой реальности, для (3.4) самого автора, (3.5.) людей той эпохи, (3.6) нас, (3.7) людей нашей эпохи и (3.8) человечества в целом. А иначе ваше обывательское невнимание или исследовательское внимание к поэту никчёмно.
М. Бутин
1. Одно из расхожих определений свободы — «свобода есть осознанная необходимость». Его приписывают и стоикам, и Б. Спинозе, и Г. В. Ф. Гегелю, и даже Ф. Энгельсу. Кто его автор, в общем-то, не важно. Диалектика в данном определении налицо, ибо свобода отождествляется с необходимостью, противоположности выступают как одно. Но диалектика здесь если и несомненная, то до конца ли продуманная?
В самом деле, как понимать необходимость? Очевидно, как то, что обойти нельзя. Кажется, А. Эйнштейн говорил: «Смирись с тем, чего нельзя избежать». Та же необходимость, лишь ускоренная до бега. И вот это смирение с тем, что обойти нельзя, что, напротив, само наступит на тебя со всей возможной несомненностью, следует ли мыслить как свободу? Смирение или осознание могут быть свободными? Смирение или осознание могут быть самой свободой?
2. Если необходимость, или более энергично — неизбежность, располагаются в самом сознании, то чтоб не натыкаться на них в слепоте несознания, лучше их осознавать. Но что это за необходимость, располагающаяся внутри сознания? По самому его существу необходимым для сознания может быть только оно само, всё прочее, залетающее в него или до него не долетевшее, оно может свободно игнорировать, отговариваясь тем, что пребывало в бессознательном состоянии («Пьяное было, ничего не помню!»), то есть было не в себе и ничего об этом, на чём вы настаиваете и даже требуете знать, сие сознание не ведало, а только плевало в его сторону. Поэтому подлинная необходимость для сознания есть необходимость сознания, то есть его (1) строй, (2) законы функционирования и (3) методы связи с осознаваемым. Получается, сознание лишь тогда свободно, когда оно на всём протяжении своей жизни, то бишь всегда, есть самосознание, когда оно осознаёт осознанно. Осознанность осознания позволяет выбирать предмет сознания, метод сознания, время и место сознания. Но также и отказываться от осознания: выбор этого предмета для осознания здесь и сейчас не позволяет другим предметам здесь и сейчас быть осознанными.
3. А что сознанию делать, когда необходимость внешняя, будь это законы природы или общества или чей-то произвол, несомненно ограничивающий свободу сознающего? Сознание, будучи свободным, то есть самосознающим, вправе сознавать или не сознавать эту внешнюю необходимость. Ничего дополнительно к свободе сознания эти «да» или «нет» не добавят. Иное дело, что они существенны для личности, носительницы сознания. Сознание с личностью связано органически, поэтому, воздействуя на личность, а точнее — на тело, вторую часть личности помимо сознания, несомненно и необходимо воздействуют и на сознание. Но — лишь воздействуют, успехи поставленной цели воздействия не гарантированы. Один человек переживает свой арест бурно, с психозом; другой — с ледяным спокойствием. При этом оба человека, несомненно пребывают в стрессе, и оба осознают те насильственные действия, которые относительно них предпринимаются.
Мало ареста? Вот вам смерть, насильственная или естественная, обрывающая всякое сознание и самосознание. При этом можно специально мыслить смерть как смерть тела. Однако даже такая смерть, смерть тела, влечёт прекращение сознания и самосознания. Сознание погибло, прекратилось, хотя и было, может быть, свободно.
4. Из сказанного ясно, что смирение и сознание могут быть свободными, стоит им лишь оказаться адекватно самосознательными. Но являются ли они свободой? Самой свободой? Исчерпывают ли собой сущность свободы? Мне очевидно, что нет. Для свободы помимо самосознательного сознания ещё нужна воля, осознаваемая как (1) желание и обнаруживаемая как (2) стремление. Если желание и стремление не пребывают внутри субъекта и не направлены на сознание, то свобода воли должна мыслиться как отсутствие препятствий в исполнении желания на пути стремления. И если уже в выборе предмета сознания видна воля, сознание само по себе не желает ничего и ни к чему не стремится, то для осуществления стремления вовне необходимо тело, живое и должным образом функционирующее тело.
Таким образом свобода есть способность беспрепятственно знать, желать и действовать. Если на пути знания, желания и действия таки встречаются препятствия, они, конечно, свободу ограничивают. Преодолевая их, человек утверждает свою свободу вопреки необходимости, хотя и имея её в виду.
5. В этом контексте любопытно взглянуть на определение свободы А. В. Кузнецовым: «Свобода есть исполненный долг». А если долгов нет или долг для этого человека немыслим и ненужен, что с его свободой? Он ещё до неё не дорос? И следует сперва влезть в долги и освободиться от них, лишь тогда ему грозит свобода? Всегда ли исполнение долга предваряет свободу? Кажется, мыслимо то счастливое состояние, хотя бы это было лишь состояние сознания, каковое состояние несомненно свободно, но долга не предполагает. Это состояние неразвитого сознания, которое никаких обязательств ещё для себя не приняло, осознавать и исполнять долг ему незачем, оно свободно даже от долга. Исполненный долг предполагает завершение необходимости и тем самым границу свободы. Но, как было сказано выше, свободно включающийся во внешнюю и внутреннюю необходимость человек, преодолевающий, с учётом необходимости, стоящие перед ним препятствия, тоже свободен, пусть и относительно. Так что и само исполнение долга личностью может быть актом свободы. Всё зависит от сознания, воли и почти ничего уже от тела. Они должны быть свободными. Свободен монах в своём смирении. Свободен художник Е. В. Бриммерберг, оставивший кисти и краски и копающий землю.
6. То же и с народами. Пока сознание, желание и стремление несвободны, тело народное может сколь угодно быть раскрепощённым и отдохновенным. Всё равно народ несвободен. А когда осознаваемое сознанием желание воли превратилось в цель и доведено до тела, тело, даже пребывающее в рабстве, начинает действовать свободно. Ну и рабство такому телу ни к чему, оно постарается избавиться от него в первую очередь.
Максим Бутин
Для человека природа — это общество, пространство — это время, материя — это отношения.
Так пошло от К. Г. Маркса через Г. Лукача к М. Хайдеггеру. И вот дошло до нас. И как нам к этому относиться? Куда поместить? Не поздно ли? И что скажут люди?
*
Это взлелеяно почти случайно брошенной фразой Маркса в черновиках "Капитала" о том, что свободное время есть пространство человеческого развития. И действительно, переехать-то куда-нибудь ещё можно, но время жизни ограничено.
Максим Бутин
На фото: Люди привели своих собак на усыпление, так как они не в состоянии платить увеличенный налог на домашних питомцев. Берлин. Веймарская республика. 1926 год.
Когда-то давно один умный человек научил правильно понимать подобные явления. Всё-таки именно законодательная система тому виной (создаются такие условия для людей), а мы уверенно движемся в том же направлении. Наши люди поступят аналогичным образом в аналогичных условиях. Ведь было время, мы смеялись над дурацкими тамошними законами, а ныне и у нас есть над чем смеяться (или плакать). Потому важно, чтобы система не превращалась в прокрустово ложе для жизни.
* * *
В сентябре 1939 года, после того как нацистская Германия объявила войну Великобритании, британцы усыпили сотни тысяч собак, кошек и других домашних животных. Почему они это сделали? Историк Хильда Кин (Hilda Kean) рассказывает об этом в статье, опубликованной в журнале European Review of History
В одном только Лондоне было умерщвлено по воле хозяев более 400 тысяч собак и кошек — то есть примерно 26 процентов общего их числа. Это более чем в шесть раз превышает количество граждан, погибших от бомбежек. Защитники прав животных назвали это событие «сентябрьским холокостом».
Что же случилось в сентябре 1939 года? Важно понимать, что ни одна бомба не упала на территории Великобритании до апреля 1940 года. Британское правительство не принимало решений о необходимости усыпления домашних животных — граждане сами несли своих питомцев на убой.
7 сентября 1939 года газета Times писала об уничтожении в ветеринарных центрах тысяч кошек и собак и о том, что люди с каждым днем приносят еще больше. Королевское общество по предотвращению жестокого обращения с животными (RPSCA) было вынуждено в два раза увеличить штат в своих клиниках и нанимать сотрудников на ночную смену.
Народная ветеринарная амбулатория (PDSA) была, по словам свидетелей, буквально завалена собаками и кошками, которых принесли усыпить. Ветклиники, общества защиты животных и частнопрактикующие ветеринары не могли захоронить такое количество трупов животных своими силами, поэтому PDSA предоставила им луг, находящийся неподалеку от здания организации, на котором, согласно ее отчету, нашли последние пристанище около полумиллиона кошек и собак. Сотрудники Национальной лиги защиты собак (NCDL) жаловались, что запасы хлороформа (который использовали для безболезненного умерщвления животных) на исходе.
Британская пресса соглашалась с необходимостью содержания домашних питомцев, однако осуждала граждан, которые якобы тратили на них драгоценную в военное время еду. Джон Сэндимэн (John Sandeman), хозяин пса, опубликовал в газете письмо, в котором заверил, что его питомец питается в основном хрящами и кожей, которые все равно пришлось бы выбросить, и обвинял парламентариев в невежестве. Тем не менее были и такие хозяева, кто шли на решительное усыпление питомцев «по законам военного времени».
За месяц до «сентябрьского холокоста» был основан Национальный комитет по мерам предосторожности в отношении животных во время воздушных налетов (NARPAC), который должен был консультировать власти относительно всех «проблем, касающихся животных в военное время». Несмотря на его рекомендации, Министерство внутренних дел не открыло специальные эвакуационные центры для домашних питомцев и не разрешало брать их с собой в бомбоубежища.
Массовое убийство животных в сентябре 1939 года не было беспрецедентным. За 20 лет до того, во время Первой мировой войны, некоторые члены британского парламента поднимали вопрос о бесполезности домашних животных. Например, в 1916 году консерватор-парламентарий Эрнест Претимэн говорил о собаках: «Несомненно, уменьшение их количества в городских кварталах необходимо, так как тут они не выполняют никакой полезной функции». С его мнением был согласен сэр Филип Магнус, ярый сторонник вивисекции, который ратовал за запрет содержания собак в городе (впрочем, безуспешно), утверждая, что это «негигиенично».
Некоторые историки предполагают, что массовое усыпление домашних животных вызвала общая паника в начале войны — об этом сообщали многие издания того времени. Например, в Times писали о быстро распространяющемся слухе, согласно которому содержать кошек и собак скоро запретят, а значит — от них надо поскорее избавляться. Издание поспешило опровергнуть слух, написав, что в нем «нет ни капли правды».
Психологи и психиатры отмечали, что гражданские лица, в отличие от кадровых военных, не знают, что представляют собой авианалеты в реальности, и просто будут оставаться в своих домах в надежде, что опасность обойдет их стороной. Такое поведение, писали специалисты, чревато проявлением негативных эмоций не по отношению к врагу, который далеко, а по отношению к окружающим и близким.
Историки, предполагающие, что в усыплении животных играла роль паника, приводят и заявления властей, сделанные в предыдущие годы. В 1937 году Комитет обороны империи опубликовал прогноз, согласно которому в первые два месяца войны будет ранено 1,8 миллиона человек, из которых треть умрет. Еще через год ведомство заявило, что в первый день конфликта на Лондон сбросят 3500 бомб. Эти апокалиптические прогнозы не подтвердились. Количество пациентов с психическими заболеваниями не сильно увеличилось, массовой паники как таковой тоже не было. Люди обустраивали военный быт, главы семей старались действовать согласно ситуации. Усыпление питомцев входило в перечень таких действий: повесить плотные черные шторы, отослать детей в деревню и, конечно, избавиться от кота или собаки.
Таким образом, нельзя объяснить произошедшее паникой или желанием избавить животных от грядущих страданий. Чтобы понять, что случилось, стоит обратиться к конкретным примерам.
Хозяин черного лабрадора по кличке Ангус, доктор, был призван в армию, и его любимец остался без дома. Ему, как и многим другим псам с подобной судьбой, помогла Нина, герцогиня Гамильтонская, известная активистка Общества защиты животных и противодействия вивисекции, призывавшая граждан приводить к ней своих питомцев.
Ангус, как и другие собаки, попавшие к герцогине, был успешно эвакуирован. На их ошейниках была бирка с кличкой — после войны хозяева собирались вернуть своих любимцев. Впрочем, не все сделали это: ко времени окончания боевых действий собаки были старые, многие породы просто вышли из моды.
Известный искусствовед и большой любитель собак Брайан Сьюэлл (Brian Sewell) рассказал историю убийства лабрадора по кличке Принц, которая показывает другой тип отношений между человеком и псом. Отчим Брайана застрелил Принца, как только семья эвакуировалась, оставив тело животного у кромки воды, чтобы его смыл прилив.
Массовое уничтожение питомцев сложно объяснить и с географической точки зрения. Жители пригородов, у которых вроде бы не было причин бояться бомбардировок, тоже делали это. В дневнике 18-летней Дафны Пеннефазер (Daphne Pennefather) из графства Суррей описывается недолгая жизнь ее пса. Он появился в семье в мае 1939 года и был убит той же осенью в ходе подготовки к переходу на военное положение. Семья выкорчевала розарий, разбив на его месте огород, приглашала на чай эвакуированных детей и «позаботилась» о собаке своей дочери.
Многие из тех, кто убил своих домашних животных, вскоре пожалели об этом. Как говорили в радиопередаче, посвященной работе NARPAC, «уничтожить верного друга — значит позволить войне заползти к вам в дом». Опросы и интервью, проводимые государственными социологическими организациями, подтверждали, что так оно и было.
«Сентябрьский холокост» быстро стерся из коллективной памяти британцев. Должны ли люди помнить о нем как о части войны? Скорее всего, нет. Эти действия были частью нормативного поведения по отношению к «друзьям человека». С одной стороны, они являлись «членами семьи», а с другой стороны, были «иными» — теми, кем легче пожертвовать в стрессовой ситуации.
Молчания искали все великие души, ибо глубоко чувствовали истинность народной мудрости: «Молчание – золото». Всякий думающий человек испытал и знает, что он есть не то, что он говорит о себе, а то, что остается невысказанным. Не то, о чем умышленно умалчивается, а то, что высказать невозможно.
Свт. Николай Сербский
Не может человек, например, побороть чревоугодие, или пьянство, или блудодеяние — Господь посылает болезнь. Гордится человек, тщеславится — Господь унизит его пред всеми так, что он делается в глазах людей последним человеком.
Если человек-христианин привязан к земному и все свои силы, все свои желания, все мечты направляет к тому, как бы правдою или неправдою, воровством, обманом — любыми средствами — приобрести земное благополучие, то Господь возьмет и отымает и всё то, что он имеет.
Так к нашим трудам в нашей собственной борьбе с грехом посылает Господь нам еще и невольные скорби, как помощь в этой борьбе.
Игумен Никон (Воробьев)
Если ты хочешь познать Господа, то смири себя вконец, будь послушлив и воздержен во всем, люби истину, и Господь «непременно» даст тебе познать Себя Духом Святым, и тогда ты опытом познаешь, что есть любовь к Богу и что есть любовь к человеку. И чем совершеннее любовь, тем совершеннее познание. Есть любовь малая, есть — средняя, есть и великая.
Кто боится греха, тот любит Бога; кто имеет умиление, тот больше любит; кто имеет в душе свет и радость, тот еще больше любит; а у кого благодать и в душе и в теле, тот имеет совершенную любовь. Такую благодать Дух Святой давал мученикам, и она помогала им мужественно терпеть все страдания.
Прп. Силуан Афонский
Тургенев видел однажды, как птичка бросилась защищать своего птенца от сильнейшего врага, и потрясенный виденным, записал: «Любовь сильнее смерти и страха смерти; только ею, только любовью держится и движется жизнь»...
И вот так же просто встают люди на защиту своей родины и ее духовного достояния...
Если человек, живя так, любит что-нибудь больше себя, — свой народ, или его искусство, или свободу, или хотя бы природу своего отечества (вспомним Карамзина), — тогда в трудах и опасностях он не видит долга или обязанности, он не «приносит жертву», он не знает колебаний... Тогда человек твердо знает и чувствует, что иначе нельзя; что иначе он не может и не хочет; и не может иначе хотеть; и не хочет иначе мочь. Смерть есть конец его, но не его дела. Лучше ему не быть, решает он, чем чтобы воцарился на земле грубый произвол своекорыстных людей, идущих покорить его родину.
И.Ильин
Ниже можно познакомиться с образцом рассуждения Поля Валери, которое я бы назвал торжеством платонизма. В самом деле, если немного поменять терминологию, слегка позитивистскую, то есть поменять фикции на идеи, а факты на космос и его наполнение, и совершенно не менять структуру рассуждения, то торжество эйдоса, парадигмы, порождающей модели, которые действуют совершенно несиловым способом во всякой культуре и цивилизации становится очевидным всякому, немного задетому культурой и цивилизацией. Так что всё, что отошло от дикости, являет собой пример платонизма. А всё прочее – лишь разрисовка изначальных платонических структур.
«Всякое общество восходит от дикости к порядку. Поскольку варварство есть эра факта, эра порядка должна представлять собой царство фикций, ибо нет такой силы, которая могла бы утвердить порядок исключительно на принуждении одних индивидов другими. Необходимы для этого силы фиктивные.
Порядок требует, следственно, действенного присутствия вещей отсутствующих и проистекает из уравновешения инстинктов идеалами.Образуется некая мнимостная или условная система, устанавливающая между людьми воображаемые связи и преграды, эффекты которых вполне реальны. Для общества они существенно необходимы.
Священное, праведное, законное, достойное, похвальное и их антиподы постепенно вырисовываются в умах и кристаллизуются. Храм, Трон, Суд, Трибуна, Театр, эти монументы сообщности и своего рода геодезические сигнализаторы порядка, появляются одно за другим. Само Время окрашивается: жертвоприношения, собрания, зрелища фиксируют общественные часы и даты. Обряды, нормы обычаи выполняют дрессировку человеческих животных, обуздывают или умеряют их стихийные порывы. Вспышки их свирепых и безудержных инстинктов становятся мало-помалу редкостными и пустячными. Но целостность держится исключительно силою образов и слов. Порядок требует, чтобы тот, кто готов заслужить виселицу, мысленно к ней готовился. Ежели он не слишком доверяет этой угрозе, всё в скором времени рушится».
М. Бутин
«Сказанное нами ранее подойдёт и к настоящему случаю: что по природе присуще каждому, то для каждого наивысшее и доставляет наивысшее удовольствие; а значит, человеку присуща жизнь, подчинённая уму, коль скоро человек и есть в первую очередь ум. Следовательно, эта жизнь самая счастливая.
На втором месте — жизнь до [любой] другой добродетели, ибо деятельности, сообразные любой другой добродетели, тоже человеческие. Действительно, правосудные и мужественные поступки и всё прочее, что от добродетели мы совершаем в отношении друг друга при сделках, при нужде, при всевозможных действиях (praxesi) и претерпеваниях (pathesi), соблюдая приличное каждому; всё это явно человеческие дела. Считается, однако, что некоторые страсти бывают у нас от тела и добродетель нрава во многих отношениях тесно связана со страстями (pathesin).
Далее, рассудительность сопряжена с добродетелью нрава, а последняя, в свою очередь, с рассудительностью, коль скоро принципы рассудительности согласуются с нравственными добродетелями, а правильность в нравственных добродетелях согласуется с рассудительностью. Поскольку же нравственная добродетель и рассудительность имеют дело со страстями, они принадлежат, видимо, составленному из разных частей; но добродетели того, что составлено из разных частей, — это человеческие добродетели, а отсюда следует, что и жизнь по этим добродетелям, и счастье — человеческие. Напротив, добродетель ума отделена от тела и страстей. Сказанного достаточно, ибо более подробный разбор выходит за пределы поставленной перед нами [задачи].
Пожалуй, и во внешнем оснащении [счастье от добродетели ума] будет нуждаться мало или, [во всяком случае], меньше, чем [счастье от нравственной добродетели]. И пусть потребность в вещах необходимых в том и другом случае будет [считаться] равной, хотя государственный муж и больше заботится о теле и тому подобном, ведь разница тут будет невелика, значительна она будет с точки зрения деятельностей.
В самом деле, у щедрого будет нужда в деньгах на щедрые поступки, и у правосудного — для воздаяния (ибо желания не явны, и люди неправосудные прикидываются, будто тоже желают делать правосудные дела), а у мужественного будет нужда в силе (dynamis), если он действительно исполняет что-то относящееся к его добродетели, и [даже] у благоразумного — в возможности [вести себя так или иначе]; как ещё выяснится, таков ли данный человек, или он один из прочих?
Спорят и о том, что главнее в добродетели: сознательный выбор или [сами] поступки, раз уж она зависит от того и другого. Ясно, что [понятие] совершенства (to teleion) требовало бы того и другого вместе; при этом для поступков нужно многое, и, чем они величественней и прекрасней, тем больше. Тому же, кто созерцает, ни в чём подобном нет нужды, во всяком случае для данной деятельности; напротив, это даже, так сказать, препятствия, для созерцания, по крайней мере, это так; но в той мере, в какой созерцающий является человеком и живёт сообща с кем-то, он предпочитает совершать поступки, сообразные также и [нравственной] добродетели, а значит, у него будет потребность в подобных, [названных выше вещах], чтобы существовать как человек.
Что совершенное счастье — это некая созерцательная деятельность, станет, наверное, очевидно также из нижеследующего. В самом деле, блаженными и счастливыми мы представляем себе в первую очередь богов. Какие же поступки нужно им приписать? Может быть, правосудные? Но разве боги не покажутся смешными при заключении сделок, возвращении вкладов и при всех подобных делах? Тогда, может быть, представить их мужественными, стойкими в опасностях и идущими на риск, потому что это прекрасно? А может быть, щедрыми? Однако кому станут они давать? Да и нелепо, если у них будет монета или что-то в этом роде. А благоразумные поступки, в чём бы они могли состоять? Разве не унизительна для богов похвала за то, что у них нет дурных влечений? Если перебрать все, то обнаружится, что всё ничтожно и недостойно богов. И тем не менее все представляют себе богов живыми, а значит, и деятельными. Не спят же они, в самом деле, словно Эндимион?
Но если у живого отнять поступки и, более того, если отнять творчество, что тогда остаётся, кроме созерцания? Следовательно, деятельность бога, отличающаяся исключительным блаженством, будет созерцательной, и таким образом, из человеческих деятельностей та, что более всего родственна этой, приносит самое большое счастье.
Доказательство сему и в том, что остальные [живые существа], будучи полностью лишены такой деятельности, не имеют доли в счастье.
Итак, для богов вся вообще жизнь блаженна, а для людей — лишь настолько, насколько присутствует в ней некое подобие такой деятельности. Из других же живых существ ни одно не бывает счастливо, поскольку они никак не причастны созерцанию.
Таким образом, насколько распространяется созерцание, настолько и счастье, и в ком в большей степени присутствует [способность] созерцать, в том — и [способность] быть счастливым, причём не от привходящих обстоятельств, но от [самого] созерцания, ибо оно ценно само по себе. Так что счастье будет видом созерцания.»
Аристотель. Этика к Никомаху. Пер. Н. В. Брагинской.
Метод Аристотеля прозрачно-ясен. Истинный образ жизни должен нести счастье, или вводить так живущего в счастье. Счастье мыслится Аристотелем как необходимо связанное с той или иной добродетелью, но отнюдь не со злодеянием. Добродетель воина, добродетель государственного мужа или судьи при всех их несомненных качествах деяния добра нуждаются во внешнем приложении к какому-либо предмету и не значимы без этого внешнего приложения. Только созерцание в самом своём акте остаётся у себя самого и ценно само по себе, потому оно одно и приносит счастье или вводит созерцающего в область счастья. Чтобы подтвердить, что с созерцанием дело обстоит именно так, Аристотель обращается к референтной группе богов. Боги греков суть некие пределы человеческих способностей, людям в полноте не доступные именно потому, что они суть пределы. И вот, спрашивает Аристотель, коли боги счастливы, боги блаженны, то деятельное свершение какой добродетели позволяет им быть такими? Гражданские, судебные и военные добродетели богам совсем не подходят. Стало быть, остаётся только созерцание ума, умом и в уме. В меру причастности человека умственному созерцанию, человек и счастлив.
Последние два абзаца нацелены на счастье людей и убеждают людей, в чём оно состоит. При этом Аристотель лишь рассматривает суть дела, никого ни к чему не принуждая. Хочешь быть скотом, будь им.
* * *
Перенос человеческих отношений и вообще всего человеческого, вплоть до строения тела человека, на внечеловеческую реальность есть миф. Вот почему боги Греции антропоморфны и устраивают друг другу семейные свары.
М. Бутин
Младенческое трогая лицо,
Господь шептал слова благие:
В тебе течет река отцов,
но берега ее другие.
Я дал тебе неповторимый образ.
Носи его, не подражая прочим.
Судьбы иной не находи:
не путай карты, не сыграв хоть раз.
Но если ты рискнешь и все же
смешаешь несколько колод,
то знай, что в каждой капле крови
все целое твое живет.
И даже если ты сойдешь с пути…
тебе с него до смерти не сойти.
Потерпеть неудачу — значит сложить лапки и сдаться. Вы не стоите на месте, вы в процессе развития. Неудач быть не может! Процесс идет. Работа делается. Если ее результат хорош — вы чему-то учитесь. Если плох — вы учитесь еще больше. Сделанная работа — это урок, который необходимо выучить. Пока ты не остановился, неудач быть не может.
Рэй Брэдбери. «Дзен в искусстве написания книг», 1973
