Дневник
Важнейший текст: «А вы не называйтесь учителями, ибо один у вас Учитель - Христос, все же вы - братья; и отцом себе не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец, Который на небесах; и не называйтесь наставниками, ибо один у вас Наставник - Христос. Больший из вас да будет вам слуга: ибо, кто возвышает себя, тот унижен будет, а кто унижает себя, тот возвысится» (Мф. 23:8-12). Я помню свои неофитские затруднения в понимании этих слов. Их лучше всего объяснил митрополит Сурожский Антоний, когда сказал, что каждый священник должен мыслить себя ослом на котором едет Христос, а не Христом. Хорошая защита от распространённой болезни самомнения.
* * *
Как тот, кто изрекает видение и слово Божье, говорит не свое, так и тот, кто называет себя апостолом, преподает не свое учение, а то, какое повелел ему Пославший. Достоинство апостола (посланника) – не прибавлять ничего от самого себя. Потому и Христос говорил: «и отцом себе не называйте никого на земле: ибо один у вас Наставник – Христос», показывая, что начало всех наших догматов происходит свыше, от небесного Владыки, хотя люди служат к их преподаванию.
Свт. Иоанн Златоуст. Толкование на пророка Исаию.
«Можно воспользоваться метафорой очереди. (…) в ней все друг друга ненавидят, в то же время все связаны, истерически сцепляются друг с другом, потому что очередь выделяет себя по отношению к остальному миру, который или в эту очередь пытается проникнуть, или от него зависит выдача того, что маячит в самой голове очереди. И в этой очереди нельзя высовываться (…) не надо выпендриваться, нужно полностью соответствовать состояниям, которые возникают между сбившимися телами. (…) Это метафора для понимания того, что случается тогда, когда человеческие действия не канализируются через структуры (…) когда мы без них, тогда мы соединяемся в то, что можно было бы назвать элементарными формами социальной жизни, которые начинают действовать тогда, когда из человеческого тела, из человеческого материала, из общественного тела вынуты структурирующие стержни. Вот, например, немцы такие структурирующие стержни и вынимали, когда они говорили, что нам не нужно никаких представительных институтов, никакого формализованного законопорядка… (…) “Нам не нужно ничего этого — один народ, одно государство, один фюрер”»
Мераб Мамардашвили. Опыт физической метафизики. Вильнюсские лекции по социальной философии.
Три раза говори другому, и если не захочет, оставь его, потому что спорить – худое дело. И во всяком случае, предлагают ли тебе принять помощь, или ты желаешь подать кому-нибудь руку, говори свое мнение до трех раз, и если он не согласится, перестань с миром и не оскорбляй его. Таков истинный путь Божий.
Преподобные Варсонофий Великий и Иоанн (VI век)
В 1805 году в городке Оденсе (на острове Фиония, Дания) в бедной каморке жила молодая пара — муж и жена, бесконечно любившие друг друга: молодой двадцатилетний башмачник, богато одаренная поэтическая натура, и его жена, несколькими годами старше, не знающая ни жизни, ни света, но с редким сердцем. Только недавно вышедший в мастера, муж своими руками сколотил всю обстановку сапожной мастерской и даже кровать. На этой кровати 2 апреля 1805 года и появился маленький, орущий комочек — я, Ганс Христиан Андерсен
Ганс Христиан Андерсен. Сказка моей жизни (Автобиография)
Когда родился Ханс Кристиан, его родители, Ханс и Анн Мари, всего два месяца как поженились. У него были сводные незаконнорожденные братья и сестры, одна из которых трудилась некоторое время на панели. Тетка Андерсена держала в Копенгагене бордель, бабушка сидела в тюрьме за то, что родила детей вне брака, а дед мальчика был известен в городе как Безумный Андерс.
Отец Ханса Кристиана хоть и был башмачником, но верил в свое аристократическое происхождение и умел читать. Одной из немногих книг в доме были "Сказки тысячи и одной ночи". Анн Мари была неграмотна, крайне суеверна и зарабатывала стиркой белья; в конце жизни она пристрастилась к спиртному и умерла в богадельне. Все детство Ханс Кристиан был не похож на обычных мальчиков. Он был высокий, некрасивый, нескладный, очень чувствительный и нервный; легко мог расплакаться, хорошо пел, мечтал о сцене, а больше всего любил читать и разыгрывать представления в своем кукольном театре.
Отец умер в 1816 году, когда Хансу Кристиану было 11 лет. Его отправили работать на табачную фабрику, но там над ним все смеялись, и он продержался всего несколько дней. Еще он пытался быть подмастерьем у ткача и у портного, но из этого тоже толку не вышло. Зато в эти годы странный мальчик впервые приобщился к жизни знати: "Моя любовь к чтению, хорошая память — я знал наизусть множество отрывков из драматических произведений — и, наконец, прекрасный голос — все это вызывало некоторый интерес ко мне со стороны лучших семейств нашего городка". Вкусив славы в маленьком провинциальном Оденсе, Андерсен решил покорить столицу. С самого детства он отличался необъяснимой для окружающих верой в себя.
В 1819 году 14-летний Ханс Кристиан уговорил мать отпустить его в Копенгаген. 6 сентября после трех дней пути он прибыл в датскую столицу. Андерсен всей душой верил в предсказание гадалки о том, что в один прекрасный день его родной город устроит иллюминацию в его честь. А пока тетка отвела ему в своем борделе крошечную комнатку, больше похожую на шкаф с окошком, откуда подросток стал совершать дерзкие набеги на лучшие дома Копенгагена.
Один издатель вспоминал о появлении Андерсена у него на пороге: "Я был удивлен, увидев у дверей мальчика совершенно невероятного вида, склонившегося в глубоком театральном поклоне до земли. Когда его длинная фигура в поношенном пальто, рукава которого не доходили до запястий, наконец распрямилась, на меня уставилась пара маленьких узких глазок, расположенных за большим выдающимся вперед носом и отчаянно нуждающихся в хирургическом вмешательстве, чтобы открыть им нормальный обзор... Он начал свою высокопарную речь словами: 'Могу ли я иметь честь выразить вам мои чувства к сцене в написанных мною стихах?'"
Главной целью Андерсена был Королевский театр, поэтому он наведался к директору театра, к известному театральному критику и даже шокировал своим появлением балетную приму. Все выставили его за дверь, в один голос посоветовав отправляться домой и заняться каким-нибудь полезным ремеслом. Андерсен, у которого уже кончались деньги, взятые из дома, был в отчаянии, но возвращаться не собирался. В один прекрасный день он постучался к директору Королевской хоровой школы Джузеппе Сибони. На его счастье, в тот день у Сибони обедал композитор Вайсе, знавший по себе, что такое бедность. Он решился собрать средства, позволившие Андерсену снять комнату и учиться театральному делу.
Несмотря на то что Андерсен жил впроголодь, он был счастлив попасть в театральный мир. Его стали приглашать петь и декламировать стихи, но, как и в Оденсе, хозяева беззастенчиво смеялись над исполнителем-чудаком. Он разучивал сцены из знаменитых пьес, пытался сам написать трагедию и даже начал учиться танцевать. Однако к 17 годам стало ясно, что путь на сцену ему закрыт: голос стал ломаться, а фигура оказалась совершенно непригодной для балета. Тогда Андерсен полностью переключился на литературное творчество. Одну за другой он сочинял пьесы в стихах, которые театры одну за другой отвергали. Его часто уличали в плагиате, но он отвечал с невозможной откровенностью: "Да, но они же так талантливы!" Андерсен хоть и верил в свой гений, все же понимал, что другие пишут гораздо лучше...
* * *
В конце концов удача опять улыбнулась упрямому юноше: на одну из его пьес обратил внимание Йонас Коллин, финансовый директор Королевского театра и влиятельный придворный. Он увидел то же, что видели другие: у Андерсена есть способности, но он чудовищно необразован. Однако в отличие от других Коллин решил это исправить и устроил Андерсену королевскую стипендию.
Андерсена отправили в среднюю школу в город Слагельсе. Он был на шесть лет старше одноклассников, но сильно отставал от них в общем развитии и был совершенно не приспособлен к многочасовому сидению за партой. Ханс Кристиан изо всех сил старался оправдать доверие своих влиятельных друзей, но учеба давалась ему с огромными муками. В довершение всего директор школы оказался настоящим тираном, который непрерывно унижал и высмеивал учеников. Андерсену доставалось больше других — директор твердо вознамерился сломать деревенского парня, возомнившего себя поэтом. Андерсену было строжайше запрещено заниматься любым творчеством, и он невыносимо страдал. Так продолжалось четыре года. Андерсен боялся сойти с ума и писал отчаянные письма своему благодетелю, но Коллин считал это проявлением подросткового себялюбия и был неумолим. Наконец в 1826 году Андерсен не выдержал и сочинил душераздирающее стихотворение от лица ребенка "Умирающее дитя" (впоследствии оно стало одним из самых известных в Дании XIX века). Директор, разумеется, объявил, что стихотворение никуда не годится, и так набросился на Андерсена, что один из учителей испугался и сообщил обо всем Коллину, после чего тот немедленно забрал Андерсена из школы. Однако ночные кошмары, в которых главную роль играл школьный директор, не оставляли Андерсена до конца жизни.
* * *
Возвращение из школьной "ссылки" в Копенгаген было для Ханса Кристиана настоящим счастьем. Он поселился в чистой комнатке под крышей, занимался с частными учителями и обедал по очереди в разных благородных семействах, принимавших живое участие в его судьбе. Через год, когда ему было 22, он написал рассказ "Путешествие пешком от Хольмен-канала до восточного мыса острова Амагер", где описывались ночные блуждания юного поэта по копенгагенским улицам. Издателя, который согласился бы напечатать рассказ, не нашлось, и Андерсен, к тому времени уже учившийся в университете, напечатал его на свои деньги. Весь тираж разошелся мгновенно. Вдохновленный успехом, молодой автор написал наконец пьесу, которая была принята к постановке Королевским театром и тоже имела успех. Честолюбивый Андерсен забросил учебу в университете и занялся созданием, а потом и изданием своего первого сборника стихов.
Первые десять лет своей литературной карьеры Андерсен жил более чем скромно и только в 33 года, когда король Дании удостоил его пожизненной ежегодной стипендии, смог вздохнуть спокойно и перестал бояться бедности. Теперь он не зависел ни от богатых друзей, ни от прихотей читающей публики и мог писать что душе угодно.
За свою 50-летнюю творческую жизнь Андерсен написал больше 200 сказок и историй, десятки романов, пьес и путевых дневников, три автобиографии, около 800 стихотворений и несчетное множество писем. Но на родине его долго не воспринимали всерьез, и только когда стали приходить восторженные отклики из-за границы, главным образом из Германии, датские критики смягчились.
Впрочем, за границей с самого начала сложился образ Андерсена как выдающегося сказочника, хотя переводы его сказок, особенно на английский, были гораздо слащавее и примитивнее оригинала. Андерсен всячески противился навязанному ему типажу простачка, чьи интересы ограничены детской. Когда в Дании решили поставить ему памятник, Андерсен весьма резко отозвался о проекте, где читающего вслух писателя окружает малышня: "Я заявляю громко и ясно, что я недоволен... Я не выношу, когда за моей спиной стоят люди, и не сажаю себе детей на спину, на колени или на ноги... Мои сказки в той же степени предназначены для взрослых, что и для детей, которые понимают только то, что лежит на поверхности, и не могут воспринять и оценить все произведение, пока не вырастут..."
* * *
Андерсен всю жизнь относился к своему высокому предназначению очень серьезно и поэтому стремился завоевать сердца читающей публики стихами, пьесами и романами, как и положено настоящему большому писателю. Сказки же поначалу, судя по всему, были просто частью его "маркетинговой стратегии": "Я начинаю сочинять волшебные сказки для детей,— писал Андерсен знакомым в Оденсе.— Я хочу завоевать следующее поколение". Разумеется, сказки не могли идти ни в какое сравнение с серьезными жанрами. Может быть, поэтому именно в сказках Андерсен впервые за свою выстраданную карьеру смог расслабиться и не бояться суровых критических откликов?
Первый сборник в виде тонкой дешевой тетрадки, озаглавленной "Сказки, рассказанные для детей", появился в мае 1835 года. В нем были четыре сказки: "Огниво", "Принцесса на горошине", "Большой Клаус и маленький Клаус" и "Цветы маленькой Иды". В декабре вышла вторая книжечка еще с тремя сказками. Большинство самых удачных и знаменитых сказок были написаны до 1848 года. По мере того как сказки завоевывали популярность, автор относился к ним все более серьезно, пытаясь осмыслить изобретенный им жанр. Чем дальше, тем больше его сказки удалялись от датского фольклора, слышанного в детстве от матери и старушек, прявших пряжу в приюте для умалишенных, куда Ханса Кристиана брала работавшая там бабушка. Андерсен сознательно старался сделать так, чтобы сказки звучали живо, как устная речь, и поэтому использовал совершенно непривычный для литературы язык, который некоторым казался даже вульгарным. Он оттачивал свои произведения, читая их вслух, и вскоре его снова, как и в юности, стали приглашать на званые обеды, но уже не петь, а читать сказки.
Впрочем, для салонного чтения сказки Андерсена не слишком подходят. Главное, что запоминается читателю,— это то, что большинство его сказок написаны с иронией, но они очень-очень грустные. Девочка со спичками умерла, Русалочка не смогла завоевать сердце принца, цветы маленькой Иды пришлось похоронить. Даже если сказка кончается хорошо (как "Снежная королева", "Гадкий утенок", "Дюймовочка", "Дикие лебеди"), героям достается столько испытаний и страданий, что у читателей льются слезы и разрывается сердце. В одной из самых трагических ранних сказок "Стойкий оловянный солдатик" присутствует еще и нехарактерный для Андерсена-сказочника, но очень личный мотив непонимания и нереализованной любви. Эту сказку биографы часто интерпретируют как символическое изображение комплексов, которыми страдал писатель: от неумения обращаться с женщинами до чувства отверженности в высшем свете, где сын башмачника так и не стал своим.
* * *
К Йонасу Коллину, который больше всех сделал для того, чтобы Андерсен стал писателем, тот испытывал почти сыновние чувства, а пятеро детей Коллинов стали его второй семьей. Но несмотря на то что они приглашали его к себе, кормили, заботились, советовали и вообще всячески помогали, грань между датским королевским двором и простолюдином из Оденсе всегда существовала и причиняла Андерсену много горя. Даже став всемирно известным писателем, Андерсен был подвержен приступам паники. Вот яркий пример из его автобиографии: "Около воды стоял противный бродяга. У меня возникло чувство, что он может знать, кто я такой, и может сказать мне что-то неприятное, как если бы я был парией, проникнувшим в высшую касту".
Особенно Андерсен переживал из-за того, что его самый любимый друг Эдвард Коллин всегда держал его на расстоянии и отказывался перейти с ним на "ты". "Если Вы забудете обстоятельства моего рождения,— писал ему Андерсен,— и всегда будете для меня тем же, кем я для Вас, Вы найдете во мне самого преданного и отзывчивого друга". Но Эдвард остался непреклонен и был с Андерсеном на "вы" до конца своих дней, позволяя себе при этом весьма ядовито поучать его. "Вы пишете слишком много! — возмущается Эдвард в письме 1834 года.— Пока одна работа находится в печати, вы уже наполовину закончили рукопись другой; из-за этой безумной, этой прискорбной плодовитости вы обесцениваете свои книги до такой степени, что в конце концов ни один книготорговец не захочет даже даром раздавать их... Это поистине чудовищно эгоистично с Вашей стороны — предполагать у людей такой интерес к Вашей персоне..."
В течение всей жизни у Андерсена были явные проблемы с психикой. Ему часто снилось, что у него выпали зубы. Когда однажды по ошибке он надел чужую шляпу, то немедленно решил, что заразился ужасной кожной болезнью. В путешествия он всегда брал с собой веревку, чтобы в случае пожара выбраться по ней из окна. На ночном столике он оставлял записочку: "Это только кажется, что я умер", потому что панически боялся быть похороненным заживо.
К психическим проблемам добавились особенности характера, осложнявшие ему жизнь. Будучи совершенно уверен и в своем таланте, и в ожидающем его успехе, Андерсен в то же время никогда не упускал случая заняться саморекламой, посмаковать добрый отзыв и был патологически жаден до похвал, чем порой крайне раздражал своих друзей и вызывал насмешки недоброжелателей. Он со страстью коллекционировал награды европейских дворов и цинично эксплуатировал материнские чувства копенгагенских матрон, которые они испытывали к бедному юноше. А когда одна из них умерла, сетовал, что она не успела прочесть его новый роман. В романах, посвященных в основном нелегкой участи непризнанных художников, он беззастенчиво давил на жалость, за что другой великий датчанин, Серен Кьеркегор, даже назвал его плаксой. Он был до безумия мнителен и мог в расстроенных чувствах выбежать из комнаты только потому, что появление служанки с чаем для гостей прервало чтение его сказки. И в то же время Андерсен последовательно и упорно сам делал свою судьбу и добивался признания.
* * *
Сказки Андерсена, переведенные на европейские языки, сделали автора самым известным скандинавским писателем того времени и открыли ему двери лучших домов Европы. В отличие от своих соотечественников Андерсен оказался заядлым путешественником: "Когда тает снег, прилетает аист и первые пароходы покидают гавань, я чувствую острую потребность отправиться в путешествие". Андерсен посетил Германию, Италию, Испанию, Португалию, Англию и даже добрался до Греции и Константинополя. Железные дороги и прочие достижения цивилизации, позволявшие быстро перемещаться по свету, вызывали у него восторг. После возвращения домой он публиковал путевые заметки, которые неизменно пользовались успехом.
Немаловажную роль в страсти Андерсена к путешествиям играла возможность знакомства с европейскими знаменитостями. В Париже он неожиданно возник на пороге дома Виктора Гюго, а также познакомился с Бальзаком и обоими Дюма. В Германии явился к Якобу Гримму, но тут же сбежал, когда выяснилось, что Гримм не читал его сказок. Вильгельму Гримму, который их как раз читал, пришлось потом разыскивать Андерсена в Копенгагене и извиняться за необразованного брата. А вот с Генрихом Гейне лучше ему было не знакомиться: тот заметил, что манеры Андерсена выдают "тот род заискивающего подобострастия, который так нравится августейшим особам". Андерсену, в свою очередь, нравилось хвастаться близостью к этим самым "особам". В письме другу он восторженно описывает прогулку с королем Максимилианом II Баварским, который для Андерсена был просто "король Макс": "Король, прочитавший 'Сказку моей жизни', много говорил со мной о моем детстве, моем развитии и о разных людях, с которыми я общался. Он проявил такое понимание, а для меня это было похоже на главу в моей сказке: я, бедный сын сапожника, ехал по горам рядом с королем".
Одним из больших почитателей таланта Андерсена был Чарльз Диккенс. Когда Андерсен приехал в Англию, Диккенс пригласил его в свой загородный дом в графстве Кент, что оказалось довольно опрометчивым. Андерсен практически не говорил по-английски, так что, однажды заблудившись в Лондоне, не смог объяснить полицейскому, что ищет гостиницу, и был отправлен в участок, откуда был отпущен только после вмешательства датского посла. В гостях у Диккенса он вел себя весьма неординарно. Однажды утром Диккенс и его жена обнаружили своего гостя с газетой в руках, катающимся в слезах по лужайке перед домом. Оказалось, что в газете опубликовали нелестный отзыв о его книге. Диккенсу пришлось утешать коллегу и уговаривать не принимать критические статьи так близко к сердцу. В другой раз Андерсен натер себе ужасные мозоли на ногах в итоге двухчасовой поездки в кэбе. "Будучи уверен, что кэбмен склонен к грабежу и убийству, он сложил деньги, часы, записную книжку, ножницы, пару книг, несколько рекомендательных писем и много чего еще к себе в ботинки",— рассказывал потом Диккенс.
Предполагалось, что Андерсен проведет у Диккенсов неделю. В итоге он прожил пять. Когда Андерсен наконец уехал, Диккенс прикрепил к зеркалу в гостевой комнате карточку с надписью: "В этой комнате Ханс Кристиан Андерсен спал пять недель, которые показались семье ВЕЧНОСТЬЮ".
* * *
Не только происхождение и тяжелый характер отделяли Андерсена от высшего света, частью которого он так мечтал стать. Даже собственная внешность была против него. До самой смерти лицо Андерсена оставалось лицом крестьянина, с которого, как писал один из журналистов, "долгая жизнь в культурном обществе и опыт чувствования не смогли стереть печать земли". Сохранились и другие, совсем уж нелестные описания его внешности. Один датский художник сказал, что Андерсен принадлежал к той категории людей, которые "выделяются своим ужасным внешним видом". Знакомый англичанин описывал его как "длинного, худого человека, лишенного плоти и костей, извивающегося и гнущегося во все стороны как ящерица, лицо которого с гигантской челюстью было похоже на лицо трупа". У него были маленькие, глубоко посаженные глаза, гигантский нос, массивные руки и ноги и совершенно безжизненное рукопожатие. Он был очень неуклюж и часто падал, зато ловко умел вырезать чрезвычайно затейливые силуэты с помощью гигантских ножниц, которые всегда были при нем.
Несмотря на отталкивающую внешность, одевался Андерсен с парижским шиком и постоянно носил в петлице цветок. Догадываясь, какое впечатление производит на окружающих, Андерсен тем не менее настаивал на том, чтобы его принимали таким, как есть: "Выглядеть иначе противно моей природе... Я не буду пользоваться успехом с такой внешностью, но приходится жить с тем, что есть".
В жизни Андерсена было всего две женщины, за которыми он ухаживал. Одна, сестра его студенческого приятеля, вскоре обручилась с другим; вторая, шведская оперная певица Йенни Линд, могла предложить ему только дружбу. "Да благословит и сохранит Господь моего брата, искренне желает его любящая сестра Йенни",— писала она Андерсену в 1844 году. Считается, что Андерсен посвятил Йенни сказку "Соловей", потому что ее называли "шведским соловьем". А сама она больше любила "Гадкого утенка", потому что в детстве была некрасивой, неловкой и застенчивой.
Не любивший Андерсена Кьеркегор проницательно усматривал в его романах немощность, свойственную "тем растениям, у которых мужские и женские побеги растут из одного корня".
Анастасия Фролова. Сказки датского короля.
Настанет некогда время, и человеки вознегодуют, увидев неподверженного общей болезни, восстанут на него, говоря: «ты по преимуществу находишься в недуге, потому что неподобен нам».
Прп. Антоний Великий (Отечник, пар.41).
К этим словам прп. Антония Великого свт. Игнатий Брянчанинов добавлял от себя: «здесь весьма не лишним будет заметить, что этому одному надо очень остеречься помыслов ложного смиренномудрия, которые не преминут быть предъявлены ему демонами и человеками, орудиями демонов. Обыкновенно в таких случаях плотское мудрование возражает: неужели ты один прав, а все или большая часть людей ошибаются. Возражение, не имеющее никакого значения. Всегда немногие, весьма немногие шествовали по узкому пути: в последние дни мира путь этот до крайности опустеет».
Ведь и теперь не другое что соблазняет язычников, а именно то, что нет любви... Мы, истинно мы виноваты в том, что язычники остаются в заблуждении… Они видят, что мы хуже зверей терзаем ближнего своего, и потому называют нас язвою вселенной.
Свт. Иоанн Златоуст. Беседы на Иоанна 72,4
* * *
Не были бы нужны слова, если бы жизнь наша сияла; не были бы нужны учителя, если бы мы творили дела благая. Никто не остался бы язычником, если бы мы были христианами, как следует. Если бы мы соблюдали заповеди Христовы, если бы мы благодушно переносили обиды и насилия, то никто не был бы столь диким, чтобы не обратиться к истинной вере. ... Теперь христиане многочисленнее язычников. Между тем когда другим искусствам один может научить сто отроков, здесь, несмотря на то, что есть много учителей и что их гораздо больше, нежели учеников, никто не присоединяется. Если видят, что и мы того же желаем, (чего и они), то есть, почестей и власти, то как они могут почувствовать уважение к христианству? Они видят что мы столько же пристрастны к деньгам, как и они, и даже еще больше, перед смертью так же, как и они, трепещем, боимся бедности наравне с ними, в болезнях, как и они, ропщем, одинаково любим власть и силу. Итак, ради чего они станут веровать? Ради знамений? Но их уже больше нет. Ради жизни праведной? Но она уже погибла. Ради любви? Но ее и следа нигде не видно.
Свт. Иоанн Златоуст. Беседы на 1 Тим. 10,3
Говорящая ослица пророка Валаама, на которой он ехал к царю Моава Валаку, чтобы проклясть израильтян.
И увидела ослица Ангела Господня, стоящего на дороге с обнаженным мечом в руке, и своротила ослица с дороги, и пошла на поле; а Валаам стал бить ослицу, чтобы возвратить ее на дорогу. И стал Ангел Господень на узкой дороге, между виноградниками, [где] с одной стороны стена и с другой стороны стена. Ослица, увидев Ангела Господня, прижалась к стене и прижала ногу Валаамову к стене; и он опять стал бить ее. Ангел Господень опять перешел и стал в тесном месте, где некуда своротить, ни направо, ни налево. Ослица, увидев Ангела Господня, легла под Валаамом. И воспылал гнев Валаама, и стал он бить ослицу палкою. И отверз Господь уста ослицы, и она сказала Валааму: что я тебе сделала, что ты бьешь меня вот уже третий раз? Валаам сказал ослице: за то, что ты поругалась надо мною; если бы у меня в руке был меч, то я теперь же убил бы тебя. Ослица же сказала Валааму: не я ли твоя ослица, на которой ты ездил сначала до сего дня? имела ли я привычку так поступать с тобою? Он сказал: нет. И открыл Господь глаза Валааму, и увидел он Ангела Господня, стоящего на дороге с обнаженным мечом в руке, и преклонился, и пал на лице свое. И сказал ему Ангел Господень: за что ты бил ослицу твою вот уже три раза? Я вышел, чтобы воспрепятствовать [тебе], потому что путь [твой] не прав предо Мною; и ослица, видев Меня, своротила от Меня вот уже три раза; если бы она не своротила от Меня, то Я убил бы тебя, а ее оставил бы живою.
(Чис. 22:23—33)
Мирясь с окружающим нас злом, мы воображаем, что исполняем закон Христа; не вступая в борьбу со злом, в силу неправильно понимаемой нами свободы совести, мы так свыкаемся с ним, что начинаем считать его нормальным явлением и становимся равнодушными к доброму. Излишние заботы об удобствах жизни, усердное служение миру и плоти совершенно подавляют ум и сердце и всякие религиозные интересы духовной жизни. В общественной жизни, в отношениях друг к другу мы проявляем часто какую-то сверхгуманность: великодушны к низости, снисходительны к разврату, готовы замолчать неверие и иногда богохульство, считаем преступным затрагивать покойную совесть ближнего; подвижников за истину и благочестие награждаем презрением, святую ревность их называем фанатизмом... Вот почему ныне нечестие и безверие уже не прячутся от взоров людских, а открыто заявляют себя в жизни и литературе. Как не плакать об этом Господу нашему, как не скорбеть о слепоте духовной, о том, что мы, как и древний Израиль, не хотим уразуметь того, что служит к нашему вечному спасению, отказываемся понять „день свой“, то есть время земной жизни, предназначенной Господом для нашего духовно-нравственного совершенствования, сами идем беспечно к вечной погибели.
Священномученик Мефодий (Красноперов)
Нет уже у современных людей, даже из числа именующих себя «христианами», подлинной святой ревности о Боге и о Его славе, нет ревности о Христе, Спасителе нашем, ревности о св. Церкви и о всякой святыне Божией. Вместо этого преобладает теплохладное безразличие, равнодушное отношение ко всему, кроме своего собственного земного благополучия. А без этой святой ревности, как мы подчеркнули в начале, нет и истинного христианства, нет подлинной жизни духовной — жизни во Христе.
Архиепископ Аверкий (Таушев)
Мир!.. мир!.. мир!.. — слышится ныне отовсюду: «всеобщее разоружение!.. мирное сосуществование!.. будем бороться за мир!.. всё — в защиту мира!..»
Как это было бы прекрасно, какое радостное и светлое будущее сулило бы человечеству, если бы все эти призывы имели в виду тот мир, о котором пели ангелы в ночь Рождества Христова: слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение! (Лк. 2:14); если бы это был тот мир, который завещал Своим ученикам на Тайной Вечери Христос-Спаситель, говоря: Мир Мой оставляю вам, мир Мой даю вам (Ин. 14:27); если бы это был тот мир Божий, который превыше всякого ума (Флп. 4:7), который преподавали св. апостолы, по заповеди Господней, первым христианам, которого учили их искать (1 Петр. 3:11), и который внушали им иметь с Богом и со всеми людьми (Рим. 5:1; 12:18).
Как всё это отрадно было бы слышать, если бы призывы эти исходили от людей, в искренности которых у нас не могло бы быть сомнений, к словам которых мы могли бы отнестись с полным доверием, — от людей, которые бы действительно убедились, что высшее благо жизни есть именно такой мир — мир с Богом, мир со своей собственной совестью и мир с ближними во имя Божие.
Но, увы! не о таком мире идёт теперь речь.
Архиепископ Аверкий (Таушев)
Определить культуру человека можно по одному признаку: на что ему не наплевать. Жизнь каждого человека проходит в неких изолированных кругах. Один живет в маленьком кружке, другой — в круге побольше, третий — в еще большем. <…> Когда больно от чужой боли — это и есть самый большой круг, круг культурного человека. Конечно, нельзя сделать так: я сегодня проснулся, захотел стать культурным и начал сочувствовать униженным и оскорбленным. Так не бывает, и самые добрые намерения здесь не помогут. Надо вырабатывать душу.
Юрий Лотман
Начиная войну с Украины, англосаксы перестраховались на случай возможной, хоть и невероятной новой победы над фашизмом — обвинять и унижать в случае чего будут русских (как тогда — немцев), ведь украинцы — это русские.
Настоящее унижение в приобщении к фашизму и состоит: русские, грезившие о Всечеловеке, и фашизм — две вещи несовместные, а вот взяли и совместили.
Этого рода унижение началось, когда после распада СССР русским предложили относиться к некоторым народностям, бывшим братьям по СССР, как к людям второго сорта, «русским неграм» - платить им меньше, они и на то согласятся. Братство народов СССР превратилось в свою противоположность. Россию (всех нас бывших советских) встраивали в западную матрицу, которая базируется на колониальных принципах. То есть, приобщение к реальным, а не мифическим западным ценностям было обязательным - иного способа сломать русскую матрицу не было. Мифические ценности работали в качестве приманки.
Позволив унизить других, русские унизились сами. Приняв за норму ненормальное, утратили нечто существенное. Ибо русский, по определению Достоевского, даже если безобразничает, то знает это — не возводит безобразие в норму: «Пусть в нашем народе зверство и грех, но вот что в нём неоспоримо: это именно то, что он, в своём целом, по крайней мере (и не в идеале только, а в самой заправской действительности) никогда не принимает, не примет и не захочет принять своего греха за правду!». Ошибся Фёдор Михайлович? Или это мы уже не вполне русские?
«Значительная часть русской эмиграции в Германии и странах сферы влияния немецкой культуры, мечтают о введении в России гитлеровских порядков. Идеи «расизма» усиленно пропагандируются в русской среде, притом, конечно, не против воли немецкого правительства. Готовя нападение на СССР с целью захвата Украины, немецкий генеральный штаб заинтересован в том, чтобы в России и на Украине иметь как можно более сочувствующих элементов. А так как идея немецкого владычества в чистом виде никого, кроме самих немцев (да некоторых уж чересчур шкурнически настроенных недальновидных помещиков), прельстить не может, то в качестве средства притяжения русских к современной Германии выдвигается антисемитизм. Большинство русских и украинцев, втянутых в эту полемику и пропагандирующих расовые теории среди своих соплеменников, разумеется, и не подозревают, что являются простым орудием, игрушкой в руках немецкого империализма, которому нужно только одно – украинский чернозем. Но такова уж судьба всех агентов того или иного чужого империализма: большинство их всегда бессознательно и думает, что заботится лишь об интересах своего собственного народа...»
"О расизме". Кн. Н.С. Трубецкой. Издана в Праге в 1935г.
быть в суматохе дней
это еще не всё
и чтоб как у людей
это еще не всё
сладкое на десерт
это пожалуй всё
ну и заклеем конверт
пусть его унесет
с воем осенний ветер
через квартал навсегда
нету на карте отметки
мест где живая вода
лучше уж в сказки верить
чем не глядя в глаза
ласково лицемерить
занавешивая образа
Людмила Журбицкая
- «...Вздумалось песчинке летать. И понёс её ветер своим дыханьем дальними морями и крутыми берегами... Что смогла увидеть песчинка – равняется ей самой, столь же мало, как её поверхность, на которой отображались море, горы и облака, а главное – солнце, великое солнце... И всякий слушающий знает – что это лишь песчинка – что ж с неё взять...»
- Говорят, что Господь по-разному утешает не только разных людей, но даже и одного и того же человека каждый раз – как-то по-новому... Господь – Он всегда Новый... А ещё я слышал, что Он утешает не только святых, но и грешных тоже – ведь Он есть любовь. – Откуда мне знать, что это Господь? – Не знаю... Было так, что и говорить о том не хочется, и вдруг – тишина. Кто ещё так может? Хотя я не утверждаю. Что я могу утверждать? И святые о себе говорили, что они идут между страхом и надеждой.
- Когда за окном ветер – нужна колыбельная. Летом поют её птицы.
- Только... Ну попробуй хотя бы, хотя бы часть попробуй запомнить. Согрей дыханьем руки, положи на глаза – и плачь
- Песнь поют... Вдалеке... Только ветер... Что же? Разве ты уже не умеешь сжать зубы? Или стыдишься смрадного пота? Трудись! При всяком рождении здесь на земле проливают кровь.
- Что же, приходится иногда увещевать себя, как чужого...
- Если можешь быть птицей, как он, то пусть даже снег попытается догнать тебя, – он не сможет. Свобода... Он уходит по сторонам, он тает, лишь только пытаясь приблизиться.
- Твоё дыханье, олень, соделывает невидимый, неосязаемый воздух видимым.
- Вопли ран столь сильны, что как будто их вовсе нет. Утеряна самая способность чувствовать. Это зимние путы, мучительный в своей безчувственности сон. Пространство вокруг поглощает звуки. Но всё равно – и кричать не можешь, потому что мёртв. Я увидел себя и умер. Но ведь это ещё не всё... Сколько ещё... Я даже не смог увидеть всего, и уже – мёртв.
- Зрящий воин подобен птице... Он знает ветер на вкус.
- Теперь мельчайшими, истирающими как жернова пшеницу, изменениями дыхания, когда вокруг уже простёрто бывает небо, изглаждается лик камня. Решетчатой власяницей истираются рваные края ран – говорят, так заживает лучше. Вязкою кожей, кожаными ризами, истирается с лика его самый налёт мечтательности.
- Это теперь уже – лик, и хотя он уже почти гладок, но шрамы его – в нём. Это его узор, его прекрасная, как полёт птицы, неповторимость.
- Слава Тебе, Боже, за скорбь, за лишение благодати, слава Тебе, что душа ещё может испытывать страдание. Только не мёртвость, Господи, только не вакуум, только не окаменевшая бездвижность, нет, только не молчи, Господи.
- И пустынная мёртвость прерывается страданием, исторгающим слёзы. Это – прохладный ветер. Кажется, голос холода? Но в нём – Жизнь.
- где птицы сокроют небо – своё богатство, и где покой обретёт своих птиц.
Игумен Паисий (Савосин). Камень для одного
Тел. звонок: - Алексей 25 лет. Многие говорят мне, чтоб я стал священником. Но я понимаю, что я недостоин, и у меня нет таких сил. Думаю пойти по пути художника. С детства увлекаюсь живописью. Вы, отец Дмитрий тоже в молодости занимались искусством. А почему вы стали священником? И что лучше быть - священником или художником?
О.Дмитрий Смирнов: - Быть священником лучше всего на свете. Один из самых моих любимых художников Поль Сезанн, когда к нему приходил молодой человек, который уже пишет что-то на холсте или бумаге. Он всегда у него спрашивал: а у вас папа банкир? Если говорил: папа не банкир - он говорил: тогда бросьте это дело. Потому что у самого Сезанна папа был банкир и поэтому давал ему деньги на жизнь. Потому что художник при жизни выйти в люди и чтоб живописью зарабатывать деньги - это практически невозможно, надо ещё чем-то заниматься. Стать художником - это обречь свою семью на голод. Неполный, конечно. Я много знаю художников, которые даже выбились в люди, стали академиками. Они в доме пионеров деткам преподавали за 60 рублей живопись. У самого Сезанна при жизни была только одна выставка. Если б не папа, то не выжил бы. Поэтому художником стать - это желание, с одной стороны, приятно картины писать, но совершенно неясна перспектива.
Радонеж
