Дневник

Деградация религиозного сознания может дойти до такого извращённого понятия о Боге, что служение дьяволу может восприниматься, как поклонение Богу.

Профессор Московской Духовной Академии  А.И.Осипов
«Бог», 4- е издание, с. 53.

С вождями, народ соблазняющими, что с ними сделаешь, Господи? С сеющими раздор в народе ради корысти своей, что сделаешь, Господи? А когда усомнится и восстанет народ, с ускользающими от него, чтобы спокойно поедать добычу, обманом взятую; с обвиняющими противников своих и их же путями идущими, трескотней своей мудрому уста заграждающими, что сделаешь, Господи?

Льстят глупцам и насильникам в погоне за местами первыми. В книгах своих открывают злые дела соплеменников, дабы свои скрыть.

Не учат народ истине, но изо дня в день лгут ему.

Бессильные творить дела праведные, запугивают народ худшей неправедностью былых времен.

Грабят и друзей своих, ибо знают, что недолог век власти их.

Что сделаешь с ними, Господи праведный?

Сделали все сами, Мне нечего делать с ними, кроме как самим себе предоставить. Воистину, не есть им спокойно добычу свою, но потратят ее на поминках ближних своих.

Обнищают, и мыши будут шмыгать сквозь рубахи драные. Будут снится им бунты и восстания обманутых и ограбленных, будут ночами вскакивать в холодном поту и ужасе. Долгой будет их жизнь, чтобы продлилось им наказание.

Увидят пепелище на месте домов своих и побегут из земли своей больные и голодные, не смея назвать имен своих пред людьми.

Увидят иноплеменников в стране своей и у них будут просить корочку хлеба.

И стране их будет горше, чем Риму, ибо имели Рим примером и не восприняли.

Народу, их родившему, горше будет, чем евреям, ибо имели евреев примером и не наставились.

Будут слышать клевету и не посмеют в окно выглянуть.

Будут видеть народ свой, в кандалах ведомый, и за себя дрожать.

Во сне и наяву будут слышать проклятия себе, и затрепещут, и трепетать будут, но не смогут умереть.

Господи великий и страшный, все пути Твои — милость и истина. Что сделаешь со слепыми, соблазненными, обманутыми и ограбленными?

Тех, кто вспомнит имя Мое, и Я вспомню и спасу его.

Жду, что возопиют ко Мне, и отзовусь.

Пока есть вопль на земле, будет эхо на небесах.

Я есмь самый близкий всем и вся. Даю Себя тому, кто желает Меня, отступаю от того, кто не знает Меня. Без Меня мир — прах и пепел. И люди без Меня пепла немощнее.

Молитвы на озере

«Однажды у меня на руках умирал от рака священник — человек, который сам утешал других всю свою жизнь. Я спросила его: какой грех самый большой? А он ответил: «Самый большой грех — обидеть слабого». Почему? «Потому что это легче всего сделать…» Эта мысль меня поразила — самый тяжкий грех сделать легче всего… Передайте эти слова детям».

Елизавета Глинка (доктор Лиза)

Кто говорит виновному: «ты прав», того будут проклинать народы, того будут ненавидеть племена; а обличающие будут любимы, и на них придет благословение.

Притчи 24:24–25

* * *

Сокрытие зла питает и оживляет его.

Вергилий

Ад — это место, где ничто ни с чем не связано.

Томас Стернз Элиот

Заметка об искусстве

Искусство - то, чего смутно жаждут все вещи. Все они хотят быть образами наших тайн. С радостью бросают свой увядший смысл, чтобы принять в себя какую-нибудь нашу тяжелую тоску. Они протискиваются в наши трепещущие чувства, страстно стремясь стать предметом наших переживаний. Они избегают всего условного. Они хотят быть тем, за что мы их принимаем. Благодарно и покорно хотят они носить новые имена, что дарит им художник. Они точно дети, упрашивающие взять их с собой в поездку: пусть они многого не поймут, но тысячи рассеянных и случайных впечатлений отразятся на их лицах просто и прекрасно. Вот и хотят вещи стоять перед художником в тот миг, когда он творит, раз уж он избрал их поводом для своего творения. Прячутся и в то же время открываются. Остаются во мраке, но со всех сторон пронизаны его духом, как множество поющих ликов его души. Это зов, которому внемлет художник: страстное стремление вещей быть его языком. Он обязан поднять его из тяжких, бессмысленных привязанностей всего условного в великие взаимосвязи своей природы.

Рильке

Настоящий художник призван творить не свою, но Божию волю, творить в себе и через себя, творя.

«У других Бог позади, как воспоминание. Для художника Бог — последнее глубочайшее свершение. Если радостные говорят: Он есть, печальные чувствуют: Он был, художник улыбается: Он будет. Это не только вера, но строительство Его сил и имён. Это долг художника» (Рильке «Об искусстве». Перевод О. Седаковой).

Художник предчувствует грядущее, его Бог — Бог будущего века, который «будет всё во всём» (Кор. 15:28).

 

Обрабатывая тысячу сто акров земли, он получил возможность дать людям  работу и, следовательно, прокормиться. Он распорядился, чтобы Элиза ни при каких обстоятельствах не отказывала никому, кто пришел на ранчо в поисках  работы. Пусть человек сначала поработает хоть три-четыре дня, и это деньги!
Пусть за это время он ест досыта три-четыре раза в день. Если для кого-нибудь не нашлось работы, значит Элиза должна что-то придумать, поставить
человека на расчистку склонов от камней, на постройку заборов между полями.
Форни, руководившему постройкой Дома Волка, было сказано: "Форни, никогда не отпускай человека, пока он не поработал дня три-четыре, а если окажется хорошим работником, оставь на постоянную работу".
Заключенные Сан-квентинской и Фолсомской тюрем, которых могли бы  освободить досрочно, если бы для них нашлась работа, просили Джека взять их на ранчо. Почти всегда он сообщал тюремным властям, что готов предоставить  освобожденному место, отказывая только в том случае, если не было ни одной лишней постели, ни одного незанятого угла в домах для рабочих. Один такой  проситель, получив отказ, написал: "Не бойтесь, я могу делать и что-нибудь по дому. Зачем мне красть - ведь я всего лишь убийца!" Обычно на ранчо жили и  работали человек десять бывших заключенных.

К тому времени, как его занятия сельским хозяйством достигли апогея (а это  произошло в 1913 году), сумма, указанная в его платежной ведомости, представляла собою нечто головокружительное: три тысячи долларов в месяц.
Пятьдесят три человека работали на ранчо, тридцать пять-на постройке Дома Волка, иными словами, около него кормилась почти сотня рабочих с семьями - стало быть, на круг, добрых пятьсот душ. По платежным дням он объезжал на Уошо  Бане поля и холмы, выплачивая рабочим их заработок золотыми монетами, которые доставал из мешочков, висевших на поясе,-кисетов для золотого песка, сохранившихся еще со времен Клондайка. Сознание, что он дает людям работу, доставляло ему бесконечное удовлетворение, не менее глубокое, чем занятие фермерством или мысль о том, что он спаситель сельского хозяйства Калифорнии.
Фермеры по всей округе глумились над ним за то, что он перепахал три урожая, высмеивали рабочих, именуя их "восьмичасовыми социалистами", издевались над ним за то, что он строит образцовое ранчо, точно так же как раньше смеялись над сооружением "Снарка". А он еще в те времена сетовал: "Человек избрал для себя чистый, полезный способ зарабатывать и тратить деньги, а всякий, кому не лень, готов вынуть из него душу. Вот если бы я увлекся скачками или девочками из мюзик-холлов, тогда другое дело. Тогда ко мне отнеслись бы куда как благодушно". Тем, кто предостерегал его, советуя не вкладывать такие громадные суммы в эксперименты, он отвечал: "Я не выколачиваю денег из рабочих, а честно зарабатываю их сам и хочу истратить на то, чтобы предоставить людям работу, чтобы восстановить земледелие в Калифорнии. Отчего же я не вправе распоряжаться собственными деньгами так, чтобы это доставляло мне удовольствие?"
А удовольствие он получал большое. Каждого нового гостя он вел на молочную ферму и с гордостью демонстрировал показатели удоя, каждой отдельной коровы, сочную люцерну и кукурузу, выращенную на его полях, улучшенные породы скота, козлят и барашков, выведенных на ранчо. Когда одно из его животных получило главный приз на выставке, он испытал огромное удовольствие. Уходя плавать на "Ромере" или затевая поездку на четверке лошадей с Чармиан и Накатой, Джек то и дело писал Элизе письма с советами и наставлениями, а она, в свою очередь, во всех подробностях сообщала, что делается на ранчо. "Смотри, чтобы свиней на выгоне подкармливали. Как же это случилось, что затопило ячменные поля? Мотор и поливной шланг укрыты от солнца? У поросят холера-вот горе так горе!
Распорядись, чтобы починили фундамент у коровника с двадцатью стойлами. Сейчас самое время последить, чтобы всех лошадей, занятых на работах, и всех жеребят подкармливали вдобавок к подножному корму. Когда будут ставить каменную ограду рядом с фруктовым садом, обязательно посмотри, чтобы туда свозили только большие камни, - пусть будет красивая стенка". Все самое большое, самое лучшее: Дом Волка, каменная стена, люцерна и кукуруза, широкие кони, коровы, свиньи, козы... Сила и энергия будили в нем сознание собственного превосходства, внушали навязчивую мысль о том, что он должен быть королем среди людей (да будут последние первыми, да станет ублюдок королем). Не менее отчетливой и навязчивой была мысль о том, что он мессия, призванный спасти от гибели и упадка американскую литературу и экономику, а теперь еще и сельское хозяйство.
Литературная деятельность приносила семьдесят пять тысяч долларов в год, а тратил он сто. Все, чем он владел-не исключая и его будущего,-было заложено и перезаложено. Первого числа каждою месяца Джек и Элиза сидели бок о бок у конторки в углу столовой, склонившись над конторской книгой, мучительно соображая, как извернуться, чтобы покрыть все долги. Однажды настала минута такого безденежья, что Элиза была вынуждена заложить свой оклендский дом и на полученные пятьсот долларов купить корм для животных. Письма, которые Джек посылал на восток, - это непрерывный вопль: "Денег!" "Пожалуйста, пришлите 2000 долларов, которые Вы должны за рассказы, так как я строю первую в Калифорнии силосную башню...". "Вы должны выдать мне еще 5000 долларов в счет публикации книги; предстоит строить новый коровник...". "Срочно нужны 1200 долларов на приобретение камнедробилки...".
"Немедленно вышлите 1 500 долларов; я должен устроить у себя керамическую дренажную систему, чтобы верхний плодородный слой почвы не вымывало...".
"Если мы с Вами заключим предварительный договор на эту серию рассказов, Вы дадите мне возможность купить примыкающее к моей земле ранчо Фрунда-четыреста акров-за умеренную цену: 4500 долларов". Восточные издатели стали по его милости людьми широко образованными во всем, что касалось научного земледелия и скотоводства, и все же порой они доходили до белого каления. "Мистер Лондон, но мы решительно ничего не можем поделать, даже если Вам действительно необходима еще одна партия поросят". Или: "Нам почему-то вовсе не кажется, что в наши обязанности входит расчистка Ваших полей". Один даже набрался храбрости заявить ему, что "нет ничего плохого, если писатель
владеет фермой,-при условии, что он не лезет в фермеры".
Начиналась волокита, огорчения, пререкания, дождем сыпались тревожные, а порой и сердитые телеграммы, но он неизменно добивался денег; тысяча за тысячей они шли к нему-и возводилась не одна каменная силосная башня для хранения кукурузы, а две, строился новый коровник, покупалась камнедробилка, прокладывались целые мили дренажных и оросительных труб. Было куплено ранчо Фрунда, и в результате его владения составляли теперь уже тысячу пятьсот акров. Дом Волка был покрыт черепичной крышей стоимостью в две тысячи пятьсот долларов-стоимость самого дома, кстати сказать, после трех лет, затраченных на его постройку, возросла до семидесяти тысяч, а работы оставалось еще немало.
Чем быстрее поступали деньги, тем быстрее уходили они сквозь Элизины пальцы, часто вопреки ее желанию. Больше денег? Значит, можно нанять больше рабочих, расчистить больше полей, прикупить новых животных, устроить новую дренажную и оросительную системы. Не было месяца, когда бы он остался должен меньше двадцати пяти тысяч долларов; чаще всего долг доходил до пятидесяти.
Кроме того, что на его ответственности было отныне обеспечение рабочих, он продолжал обеспечивать избранный, но непрестанно расширяющийся круг родственников (и их родственников), приятелей (и их приятелей), гостей, бедняков, которым он помогал, прихлебателей и тунеядцев всевозможного свойства. Щедрость и великодушие были для него такой же естественной потребностью, как воздух, которым он дышал. Последнему бродяге в Америке было известно, что у самого знаменитого из его былых друзей можно спокойно поесть, выпить и переночевать, так что большинство из них включало Ранчо Красоты в свой маршрут. Джим Талли, подобно Джеку снискавший себе славу  писателя-романиста, после того как побывал на Дороге, рассказывает, как однажды вечером в Лос-Анжелосе какой-то забулдыга стал клянчить у Джека денег на ночлег, и тот сунул ему в протянутую руку пять долларов. А Джонни Хейноулд вспоминает, как Джек заходил к нему в кабачок "Ласт Чане", наливал себе одну рюмку виски из полной бутылки и, положив на стойку пять долларов, говорил: "Слушай, Джонни, скажи ребятам, что был Джек Лондон; пусть выпьют, я угощаю".
Заключенные присылали плетеные уздечки ручной работы, которые были ему, конечно, совершенно не нужны. В ответ он слал им по двадцать долларов за штуку-как отказать узнику, который пытается заработать немного денег?
Почти все друзья занимали у него деньги-и не один раз, а систематически.
Ни одного доллара он не получил обратно. Тысячи людей писали ему с просьбой выслать денег; львиную долю этих просьб он удовлетворял. Какие-то совершенно незнакомые писатели просили субсидировать их, пока они не закончат свои романы; он ежемесячно переводил им чеки. Когда у социалистических и рабочих газет бывали финансовые осложнения, что случалось почти непрерывно, он бесплатно посылал им свои очерки и рассказы, подписывался на эти газеты для  себя и для друзей. Когда социалистических или профсоюзных деятелей брали под арест, он посылал деньги, чтобы пригласить адвоката. Когда из-за нехватки средств забастовке грозил провал, на его деньги открывались бесплатные столовые. Когда он случайно услышал, "то в Австралии живет женщина, потерявшая во время мировой войны обоих сыновей, он без всяких просьб стал ежемесячно высылать ей пятьдесят долларов и делал это до самой смерти. Когда какая-то старушка с гор штата Нью-Порк написала ему, что терпит пытки бедности, а у Джека в это время не было на счету ни единого доллара, он засыпал Бретта душераздирающими письмами, умоляя послать несчастной денег в счет будущих гонораров.
Когда в Сан-Франциско задумали открыть оперную студию, он обязался ежемесячно давать определенную сумму на ее нужды. Когда незнакомый товарищ-социалист из Орегона написал, что везет беременную жену и четверых детей, чтобы оставить их на ранчо, пока сам будет лечиться от туберкулеза в Аризоне, Джек послал в ответ телеграмму, что остановиться негде: нет не то что свободного коттеджа-ни одной кровати. Но семейство уже уехало из Орегона.
Когда они явились на ранчо, Джек, не сказав ни слова о телеграмме, все-таки разыскал для них коттедж, кормил всю семью, заботился о ней, наладил необходимую помощь, когда пришел срок появления на свет пятого ребенка, а через шесть месяцев, когда отец семейства вернулся из Аризоны, вручил ему жену и детишек в целости и сохранности.Он получал тысячи писем от собратьев социалистов, которые добивались возможности приехать и поселиться на ранчо.
"Всего один акр земли, несколько кур-у меня и с этим пойдет дело".
"Не могли бы Вы уделить мне пару акров земли и корову? Это все, что нужно моей семье".

* * *

Он велел Элизе не нанимать больше людей; но вот, прослышав о том, что здесь всегда найдется работа, на ранчо забредал рабочий с женою и детьми - и Джек нанимал его сам. Элиза, которая ведала всей бухгалтерией, говорит, что половину заработка Джек отдавал другим. Если добавить, что он платил за работу, в которой не имел ни малейшей нужды, эта цифра будет составлять уже приблизительно две трети его дохода. За его счет мог поживиться каждый, у кого имелась в запасе подходящая история, но добрую половину денег он раздавал, не дожидаясь, пока его попросят. И лишь однажды он отказался помочь: жена боксера Боба Фицсиммонса прислала телеграмму с просьбой немедленно перевести ей сто долларов, но зачем - не объяснила. Ломая голову над тем, где бы найти три тысячи для уплаты страховой компании и процентов по закладным, он телеграфировал в ответ, что сам сидит без гроша. Через два дня он прочел в газетах, что миссис Фицсиммонс оперировали в клинике для бедных при окружной больнице. Этого Джек себе не простил; отныне, если к нему обращались за деньгами, когда у него их не было, он шел и занимал нужную сумму.
На себя лично он тратил мало, ел простую пищу, одевался скромно. Зато на друзей, на гостеприимство расходовал целое состояние, сам редко пользуясь гостеприимством. Если ему и случалось идти к кому-нибудь обедать, он раньше съедал дома рубленый сырой шницель эдак на полфунта, потому что не любил чужой стряпни. Он был так щепетилен во всем, что касалось денег, что за его карточным столом ни одному гостю не разрешалось выдать другому домовую расписку. Он сам платил тому, кто выиграл, а расписку отбирал и прятал в коробочку из-под сигар. Как-то, проходя мимо его кабинета, Фролих увидел, что из окна дождем сыплются белые бумажки. Подобрав пару клочков, он понял: Джек только что разорвал и выбросил еще одну пачку расписок.
Жизнь его рисует нам портрет подлинного калифорнийца-необычный образчик рода человеческого, неотделимый от почвы родного штата. Другого такого не сыщешь нигде. Обладая, подобно большинству уроженцев Калифорнии, манией величия - правда, в умеренной форме,-он в обществе друзей, товарищей по работе относился к своим достижениям с неподдельной скромностью и простотой, зато наедине с собою становился предельно самоуверен. В сотнях черновых набросков к рассказам, очеркам и романам, которые он рассчитывал написать в будущем, постоянно натыкаешься на приписки: "Знаменитый рассказ", "Сильнейший роман", "Потрясающая идея", "Чудо, что за материал", "Колоссальная повесть". Как и многие прирожденные калифорнийцы, это был дюжий человечище, сердечный в обращении, со здоровыми физиологическими наклонностями; он преклонялся перед телесной красотой, силой, ловкостью, что, в свою очередь, заставляло его восхищаться искусством и культурой. Он как ребенок жаждал забав и веселья, но больше всего любил смеяться, и не втихомолку, деликатно, а неистово, во все горло. Он был человеком непринужденным и-так уж ведется среди жителей Калифорнии-ненавидел чопорность в характере или взглядах, терпеть не мог предвзятые мнения, предрассудки, нетерпимо относился к узам традиций, боролся против них рьяно и с наслаждением. Как и у прежних обитателей Калифорнии-испанцев, дом его был убежищем, равно открытым для путников знатных и незнатных, богатых и бедных.
Пока гость не поест, не утолит жажду, не переночует, его не отпускали.
Пределом блаженства для него было, когда за его стол усаживались человек двадцать. Подобно своим испанским предшественникам, он не выносил тесноты, любил, чтобы вокруг было просторно, хотел быть властелином земель столь обширных, что их и за день не объедешь.
Потомок золотоискателей, открывших Калифорнию, он презирал деньги за то, что они достаются так легко и помногу, сорил деньгами, чтобы мир видел, как ничтожна их власть над ним. Да, он не жалел ни земли, ни своего кошелька, ни дружбы, ни сокровищ своего ума. Он был истым калифорнийцем и хотел все делать в полную силу: работать так уж работать, творить, побеждать, развлекаться, шутить, хохотать, любить-вовсю. Независимый и своенравный, он с трудом поддавался влияниям и легко-настроениям, был непостоянен, порой упрям как козел, склонен к буйству и обдуманно-жесток. Верный сын Калифорнии, он презирал духовную и физическую трусость и сам отличался редкой отвагой.
"Хватка и твердость в нем была медвежья, - говорит Айра Пайл. -Что бы его ни ждало-он лез напролом! Как истый калифорниец, он считал себя пионером, новатором, творцом высшей цивилизации. Вокруг него царила такая мощь, такое изобилие и раздолье, что он был полон безграничной уверенности в себе: ведь все самое лучшее на свете родится на калифорнийской земле.
Живя среди вольной, богатой природы, он и сам был волен, как стихия, быстро загорался новыми идеями, планами, воспламенялся любовью или гневом.
Величественная красота окружала его-вот почему он чтил красоту человека и природы. Нетерпеливый, неистовый, порывистый, он отчаянно любил щегольнуть, поразить, преувеличить; первобытно-грубые ощущения неизменно привлекали его, но и романтическая прелесть, изобилие родных мест сказались в его натуре: его горячая сила сочеталась с почти женской восприимчивостью к красоте и к страданиям. Прямой, искренний, нередко шумливый, грубоватый, он никогда и ни в чем не подозревал своих братьев людей и верил в честность каждого до тех пор, пока не убеждался в обратном. Вот почему он был зачастую чрезмерно доверчив, легковерен , вот почему ничего не стоило сыграть над ним любую шутку.
Своим бесстрашием, выносливостью, живучестью он напоминал медведя гризли-эмблему, изображенную на флаге штата. Верный своим убеждениям, привязанностям, щедрый и великодушный, способный испытывать злобу, лишь столкнувшись с нищетой или несправедливостью, он был настоящим язычником, пантеистом, который как божество почитал красоту и стихийные силы природы.
Неисправимый оптимист, исполненный веры в прогресс, он был готов посвятить жизнь построению разумного человеческого общества на земле.

* * *

К весне 1913 года он стал самым знаменитым и высокооплачиваемым писателем в мире, заняв место, принадлежавшее Киплингу на заре столетия. Его рассказы и романы переводились на русский, французский, голландский, датский,  польский, испанский, итальянский и древнееврейский языки. Его фотографии появлялись в таком количестве, что миллионам людей стало знакомо и дорого это молодое, красивое, четко очерченное лицо.
До самых глухих уголков земли доползали небылицы о Джеке Лондоне. Каждое его слово, каждый шаг тотчас подхватывали и повторяли газеты, а если повторять было нечего-что за беда, газетчики сами фабриковали свеженький материал.
"Помнится, в один и тот же день обо мне появилось три сообщения. В первом утверждалось, что в городе Портленд (штат Орегон) со мной поссорилась жена, сложила свои вещи в чемодан и отбыла на пароходе в Сан-Франциско, к матери.
Ложь номер два заключалась в том, что в городе Эврика (штат Калифорния) я затеял скандал в пивной и меня избил какой-то лесопромышленник-миллионер.
Третья выдумка гласила, что на одном горном курорте (штат Вашингтон, на сей раз) я выиграл пари на сто долларов, поймав в озере форель какой-то совершенно не поддающейся лову разновидности. Нужно сказать, что в тот день, о котором идет речь, мы с женой находились в глуши заповедных лесов на юго-западе Орегона, вдали от железных и автомобильных дорог, телефонных и телеграфных линий".
Он никогда не отвечал на подобные фальшивки, никогда не защищался, хотя порой они больно задевали и раздражали его. "А известно ли вам, что когда некая студенточка забрела на холмы возле Беркли и на нее напал бродяга, газеты заявили, что это был, без сомнения, не кто иной, как Джек Лондон!" Его ни разу не приглашали в Сан-францисский клуб печати, однако когда членам клуба понадобилось выстроить себе помещение, они, не задумываясь, попросили его пожертвовать две тысячи долларов, - единственный случай, когда отказ доставил ему удовольствие".
Но куда хуже этих лживых и чаще всего клеветнических измышлений, появлявшихся в печати, были статьи и брошюры, распространявшиеся под его именем. Больше всего неприятностей причинил ему печатный листок под названием "Идеальный вояка":

"Молодой человек! Стать хорошим солдатом - самая низменная цель, какую ты можешь избрать себе в жизни. Хороший солдат никогда не пытается определить, что хорошо, а что плохо. Если ему прикажут стрелять в  сограждан, друзей, соседей, он, не колеблясь, повинуется. Если прикажут стрелять в толпу бедняков, вышедших на улицу, чтобы потребовать хлеба, он не откажется. Он видит, как алыми пятнами окропляются седины стариков, как из груди женщины потоками хлещет кровь, унося с собою жизнь, и не чувствует ни угрызений совести, ни сострадания. Хороший солдат - слепая, бессердечная, бездушная машина смерти".

Статья, сфабрикованная очень искусно, по духу и стилю поразительно напоминала то, что писал Джек. Среди офицеров армии Соединенных Штатов поднялся шум: это-де оскорбление личного состава! Начали поступать жалобы в конгресс. Министерство почты решило привлечь его к уголовной ответственности за распространение листка по почте. Возмещенное опровержение Джека прекратило судебное преследование, но его травили до самой смерти из-за этой "военной утки".
По всей Америке невесть откуда стали возникать его двойники в знаменитом сомбреро, галстуке бабочкой, в пальто его фасона: они-то уж, конечно, послужили источником не одной газетной стряпни. От его лица двойники делали доклады, продавали редакциям рукописи, якобы написанные им, сражались во главе мексиканских революционеров против Диаса, ставили подпись Джека на подложных чеках и, наконец, под видом темпераментного, грубовато-примитивного Джека Лондона завязывали любовные истории. То и дело приходили письма от людей, встречавшихся с ним там, где он никогда не бывал. Все это казалось забавным, пока в Сан-Франциско не объявился двойник, который стал ухаживать за дамочкой по имени Бэйб. Дамочка присылала в Глен-Эллен открытки (без конверта), вопрошая: "Разве ты уже больше не любишь меня?", и подписывалась: "Твоя возлюбленная". Сомнительность его происхождения приводила к тому, что какие-то совершенно чуждые люди заявляли, что Джек Лондон -их сын, брат, дядя, племянник. Одна версия подобного рода возникла в городе Осзиго (штат Нью-Йорк), где местное семейство заявило, что Джек Лондон - это на самом деле не кто иной, как Гарри Сэндс, убежавший из родительского дома, когда ему было четырнадцать лет. Газеты поместили фотографии Гарри Сэндса и Джека рядом, чтобы читатели могли убедиться в сходстве.

Положительные отзывы и благожелательные критические статьи перемежались с нападками на его литературную деятельность. Его обвиняли в том, что он представляет жизнь Аляски в извращенном свете, что он не знаком с жизнью этого края. Фред Томпсон, вместе с Джеком добиравшийся с грузом на Юкон и проживший потом на Аляске двадцать лет, лишь посмеивался над этими знатоками, вспоминая, с каким нетерпением дожидались старожилы Аляски появления каждой клондайкской повести Джека, зная, что это и есть правда.
Его так часто обвиняли в плагиате, что дня не проходило без какой-нибудь тяжбы. Еще в 1902 году его уличили в том, что он украл сюжет рассказа у Франка Норриса. Потом выяснилось, что на аналогичную тему опубликован рассказ, принадлежащий еще и третьему автору. Оказалось, что всех троих взволновало одно и то же сообщение о каком-то происшествии в Сиэтле. После выхода в свет книжки "До Адама" Стенли Ватерлоо (чья "История Эба" легла в основу повести)
учинил скандал международного масштаба. Признав, что он многим обязан Ватерлоо, Джек настоял на том, что первобытный человек-достояние не частное, а общественное.
Фрэнк Гаррис - писатель и редактор, смотря по обстоятельствам, - заслужил известность тем, что привел отрывок из "Железной пяты" и рядом одну свою статью, из которой Джек заимствовал речь, якобы произнесенную лондонским епископом. Джек Лондон-литературный вор! Чтобы унять шумиху, Джеку оставалось только сказать: "Я не плагиатор, я простак: решил, что Гаррис цитирует подлинный исторический документ".
Для того чтобы угнаться за своими тратами, что--бы покрыть непомерные расходы по содержанию ранчо и постройке Дома Волка, он был вынужден непрерывно писать рассказы, пригодные для рынка. Если бы он посмел остановиться, дать
себе передышку, сложное нагромождение долгов и обязательств рухнуло и придавило бы его всей своей тяжестью. Самый верный сбыт находили истории об Аляске, я он выжимал их из себя одну за другой-мучительно, со стоном: "А мне все никак не выбраться из Клондайка". С его живым умом, кипучим, богатым воображением многие рассказы об Аляске удавались, несмотря на гнетущую необходимость подгонять их под вкус покупателя. Таковы также "Отпрыск Мак-Кея"
и "Неотвратимый белый человек" в сборнике "Сказки Южных морей"; "Храм гордыни" и "Шериф Кода" в сборнике "Храм гордыни". Только рассказы о Смоке Беллью были сделаны исключительно ради денег (Джек Лондон тяготится давлением издателей.
Он признается в эти годы, что испытывает отвращение к писательской профессии.
"Имей я возможность выбирать, - пишет он в письме, - я никогда бы не прикоснулся пером к бумаге, за одним исключением - чтобы написать социалистическую статью и выразить буржуазному миру, как глубоко я его презираю". ).

* * *

Истории, возникшие под его пером, рождались в его мозгу и - властно рвались наружу - нужда в деньгах была лишь непосредственным поводом, заставляющим его писать сейчас же, немедленно. Если не считать ранней "халтуры", серия "Смок
Беллью"-его первая работа, лишенная литературной ценности: чистая поденщина; цемент, бревна и медь на постройку дома. В обмен на эти товары и он честно поставлял добротный материал: "Писать тринадцать рассказов о Омске Беллью было неприятным занятием, но, взявшись за них, я уже постарался дать лучшее, что могу, без всяких скидок!"
Уровень мастерства в его рассказах стал падать- потому, отчасти, что он устал от тесных рамок малых форм, не дававших ему развернуться. Хотелось писать только романы. Те два, что были созданы в этот период - "Джон Ячменное
Зерно" и "Лунная Долина", - вошли в число лучших его вещей; мало того, они достойны стоять в одном ряду с самыми совершенными образцами американского романа. Если не считать третьей части, содержащей высказывания о сельском
хозяйстве, ее бы следовало выделить в отдельную книжку: в "Лунной Долине" содержатся глубочайшие мысли, блестящие строки - лучшее, что породили ум и сердце Джека Лондона. Образы гладильщицы Саксон и возчика Билли необычайно
убедительны, описание драки на гулянье "Клуба каменщиков" в Визель-парке, где Джек мальчиком воскресными вечерами подметал пол в ресторанчиках, - пример классического американо-ирландского фольклора; описание драмы,  разыгравшейся во время забастовки оклендских железнодорожников, и четверть века спустя по-прежнему остается образцом для произведений, посвященных забастовочному
движению.

Иногда ему приходилось мучительно выискивать сюжеты, подходящие для журналов. Именно в такой напряженный момент пришло письмо от Синклера Льюиса, того самого рыжего верзилы, который когда-то добивался интервью для  "йелских новостей", а теперь пробовал стать писателем. Льюис предлагал ему несколько сюжетных набросков по... семи с половиной долларов за штуку. Может быть, пригодятся? Рассмотрев их, Джек отобрал "Сад ужаса" и еще один сюжет и выслал Льюису чек на пятнадцать долларов. С быстротою молнии последовал ответ: Льюис благодарил и уведомлял, что в данный момент вышеупомянутые пятнадцать долларов представляют собою деталь пальто, назначение коего - защитить своего обладателя от холодного нью-йоркского ветра.
Позднее, работая в "Вольта ревю", органе Американской ассоциации содействия обучению глухих, Льюис прислал новую партию сюжетных набросков в количестве двадцати одного, в виде, как он выразился, "составленной вполне по-деловому накладной на товары, доставленные через посредство нижеподписавшегося такого-то дня, с указанием цен при оной". И подписался: "Синклер Льюис, иначе- Хэл, он же Рыжий". В приложенном к этому посланию письме он выражал надежду, что Джек широко воспользуется его сюжетами, и это в конце концов даст Льюису возможность бросить кабалу и вернуться к свободному творчеству. Если ему что-нибудь и удалось, утверждал Льюис, так исключительно за счет сна, а он, то есть сон, развлечение настолько дешевое и в то же время поучительное, что им не стоит попусту швыряться.
Джек купил у него идею под названием "Дом иллюзий" за указанную в накладной цену - два с половиной доллара, купил. "Блудного отца", "Преступление Джона Авери", "Объяснения", "Рекомендации", "Без страха и упрека", "Женщину, отдавшую душу мужчине", по пяти долларов, "Боксера во фраке", "Тюрьму здравого смысла" по семь с половиной долларов и "Господина Цннциннатуса" за десять долларов и направил Льюису чек на пятьдесят два доллара пятьдесят центов. Каким образом Льюис истратил деньги - неизвестно, однако он с гордостью сообщил Джеку, что его Красная карта-партийный билет социалиста-содержится теперь в полном порядке. Идеи Льюиса легли в основу рассказа "Когда весь мир был молод", напечатанного в "Пост", и повести "Лютый зверь", напечатанной выпусками в журнале "Популярный". Когда он написал Льюису, что впервые в жизни чувствует к работе отвращение и не знает, как поступить с льюисовским "Бюро убийств", в Синклере Льюисе взыграла профессиональная гордость, и он совершенно безвозмездно прислал Джеку конспект, из которого становилось ясно, как следует перестроить фабулу.

Моряк в седле

Клетка. В ней 5 обезьян. К потолку подвязана связка бананов. Под ними лестница. Проголодавшись, одна из обезьян подошла к лестнице с явными намерениями достать банан. Как только она дотронулась до лестницы, открывается кран и всех обезьян обливают очень холодной водой. Проходит немного времени, и другая обезьяна пытается полакомиться бананом. Та же ледяная вода. Третья обезьяна, одурев от голода, пытается достать банан, но остальные хватают ее, не желая холодного душа. А теперь уберите одну обезьяну из клетки и замените ее новой обезьяной. Она сразу же, заметив бананы, пытается их достать. К своему ужасу, она видит злые морды остальных обезьян, атакующих ее. После третьей попытки она поняла, что достать банан ей не удастся. Теперь уберите из клетки еще одну из первоначальных пяти обезьян и запустите туда новенькую. Как только она попыталась достать банан, все обезьяны дружно атаковали ее, причем и та, которую заменили первой. И так, постепенно заменяя всех обезьян, вы придете к ситуации, когда в клетке окажутся 5 обезьян, которых водой вообще не поливали, но которые не позволят никому достать банан. Почему? Потому что тут так принято.

Умер Некрасов. Я видел его в последний раз за месяц до его смерти. Он казался тогда почти уже трупом, так что странно было даже видеть, что такой труп говорит, шевелит губами. Но он не только говорил, но и сохранял всю ясность ума. Кажется, он всё еще не верил в возможность близкой смерти. За неделю до смерти с ним был паралич правой стороны тела, и вот 28 утром я узнал, что Некрасов умер накануне, 27-го, в 8 часов вечера. В тот же день я пошел к нему. Страшно изможденное страданием и искаженное лицо его как-то особенно поражало. Уходя, я слышал, как псалтирщик четко и протяжно прочел над покойным: «Несть человек, иже не согрешит». Воротясь домой, я не мог уже сесть за работу; взял все три тома Некрасова и стал читать с первой страницы. Я просидел всю ночь до шести часов утра, и все эти тридцать лет как будто я прожил снова. Эти первые четыре стихотворения, которыми начинается первый том его стихов, появились в «Петербургском сборнике», в котором явилась и моя первая повесть. Затем, по мере чтения (а я читал сподряд), передо мной пронеслась как бы вся моя жизнь. Я узнал и припомнил и те из стихов его, которые первыми прочел в Сибири, когда, выйдя из моего четырехлетнего заключения в остроге, добился наконец до права взять в руки книгу. Припомнил и впечатление тогдашнее. Короче, в эту ночь я перечел чуть не две трети всего, что написал Некрасов, и буквально в первый раз дал себе отчет: как много Некрасов, как поэт, во все эти тридцать лет, занимал места в моей жизни! Как поэт, конечно. Лично мы сходились мало и редко и лишь однажды вполне с беззаветным, горячим чувством, именно в самом начале нашего знакомства, в сорок пятом году в эпоху «Бедных людей». Но я уже рассказывал об этом. Тогда было между нами несколько мгновений, в которые, раз навсегда, обрисовался передо мною этот загадочный человек самой существенной и самой затаенной стороной своего духа. Это именно, как мне разом почувствовалось тогда, было раненное в самом начале жизни сердце, и эта-то никогда не заживавшая рана его и была началом и источником всей страстной, страдальческой поэзии его на всю потом жизнь. Он говорил мне тогда со слезами о своем детстве, о безобразной жизни, которая измучила его в родительском доме, о своей матери - и то, как говорил он о своей матери, та сила умиления, с которою он вспоминал о ней, рождали уже и тогда предчувствие, что если будет что-нибудь святое в его жизни, но такое, что могло бы спасти его и послужить ему маяком, путевой звездой даже в самые темные и роковые мгновения судьбы его, то, уж конечно, лишь одно это первоначальное детское впечатление детских слез, детских рыданий вместе, обнявшись, где-нибудь украдкой, чтоб не видали (как рассказывал он мне), с мученицей матерью, с существом, столь любившим его. Я думаю, что ни одна потом привязанность в жизни его не могла бы так же, как эта, повлиять и властительно подействовать на его волю и на иные темные неудержимые влечения его духа, преследовавшие его всю жизнь. А темные порывы духа сказывались уже и тогда. Потом, помню, мы как-то разошлись, и довольно скоро близость наша друг с другом продолжалась не долее нескольких месяцев. Помогли и недоразумения, и внешние обстоятельства, и добрые люди. Затем, много лет спустя, когда я уже воротился из Сибири, мы хоть и не сходились часто, но, несмотря даже на разницу в убеждениях, уже тогда начинавшуюся, встречаясь, говорили иногда друг другу даже странные вещи - точно как будто в самом деле что-то продолжалось в нашей жизни, начатое еще в юности, еще в сорок пятом году, и как бы не хотело и не могло прерваться, хотя бы мы и по годам не встречались друг с другом. Так однажды в шестьдесят третьем кажется, году, отдавая мне томик своих стихов, он указал мне на одно стихотворение, «Несчастные, и внушительно сказал: «Я тут об вас думал, когда писал это» (то есть об моей жизни в Сибири), «это об вас написано». И наконец, тоже в последнее время, мы стали опять иногда видать друг друга, когда я печатал в его журнале мой роман «Подросток»...

* * *

Я именно начал с того, что это было раненое сердце, раз на всю жизнь, и незакрывавшаяся рана эта и была источником всей его поэзии, всей страстной до мучения любви этого человека ко всему, что страдает от насилия, от жестокости необузданной воли, что гнетет нашу русскую женщину, нашего ребенка в русской семье, нашего простолюдина в горькой, так часто, доле его. Высказал тоже мое убеждение, что в поэзии нашей Некрасов заключил собою ряд тех поэтов, которые приходили со своим «новым словом». В самом деле (устраняя всякий вопрос о художнической силе его поэзии и о размерах ее), - Некрасов, действительно, был в высшей степени своеобразен и, действительно, приходил с «новым словом». Был, например, в свое время поэт Тютчев, поэт обширнее его и художественнее, и, однако, Тютчев никогда не займет такого видного и памятного места в литературе нашей, какое бесспорно останется за Некрасовым. В этом смысле он, в ряду поэтов (то есть приходивших с «новым словом»), должен прямо стоять вслед за Пушкиным и Лермонтовым. Когда я вслух выразил эту мысль, то произошел один маленький эпизод: один голос из толпы крикнул, что Некрасов был выше Пушкина и Лермонтова и что те были всего только «байронисты». Несколько голосов подхватили и крикнули: «Да, выше!».  Я, впрочем, о высоте и о сравнительных размерах трех поэтов и не думал высказываться. Но вот что вышло потом: в «Биржевых ведомостях» г-н Скабичевский, в послании своем к молодежи по поводу значения Некрасова, рассказывая, что будто бы когда кто-то (то есть я), на могиле Некрасова, вздумал сравнивать имя его с именами Пушкина и Лермонтова, вы все (то есть вся учащаяся молодежь) в один голос, хором прокричали: «Он был выше, выше их». Смею уверить г-на Скабического, что ему не так передали и что мне твердо помнится (надеюсь, я не ошибаюсь), что сначала крикнул всего один голос: «Выше, выше их», и тут же прибавил, что Пушкин и Лермонтов были «байронисты», - прибавка, которая гораздо свойственнее и естественнее одному голосу и мнению, чем всем, в один и тот же момент, то есть тысячному хору, - так что факт этот свидетельствует, конечно, скорее в пользу моего показания о том, как было это дело. И затем уже, сейчас после первого голоса, крикнуло еще несколько голосов, но всего только несколько, тысячного же хора я не слыхал, повторяю это и надеюсь, что в этом не ошибаюсь.

Я потому так на этом настаиваю, что мне всё же было бы чувствительно видеть, что вся наша молодежь впадает в такую ошибку. Благодарность к великим отшедшим именам должна быть присуща молодому сердцу. Без сомнения, иронический крик о байронистах и возгласы: «Выше, выше»,- произошли вовсе не от желания затеять над раскрытой могилой дорогого покойника литературный спор, что было бы неуместно, а что тут просто был горячий порыв заявить как можно сильнее всё накопившееся в сердце чувство умиления, благодарности и восторга к великому и столь сильно волновавшему нас поэту, и который, хотя и в гробе, но всё еще к нам так близок (ну, а те-то великие прежние старики уже так далеко!). Но весь этот эпизод, тогда же, на месте, зажег во мне намерение объяснить мою мысль яснее в будущем ? «Дневника» и выразить подробнее, как смотрю я на такое замечательное и чрезвычайное явление в нашей жизни и в нашей поэзии, каким был Некрасов, и в чем именно заключается, по-моему, суть и смысл этого явления.

Достоевский Ф.М. Дневник писателя. 1877. Декабрь. Глава вторая. I. Смерть Некрасова. О том, что сказано было на его могиле. Ф.М. Достоевский. Собрание сочинений в 15 томах. СПб. Наука, 1995. Т. 14. С. 394-397.

...мне действительно, кажется, иногда удавалось, в моих романах и повестях, обличать иных людей, считающих себя здоровыми, и доказать им, что они больны. Знаете ли, что весьма многие люди больны именно своим здоровьем, то есть непомерной уверенностью в своей нормальности, и тем самым заражены страшным самомнением, бессовестным самолюбованием, доходящим иной раз чуть ли не до убеждения в своей непогрешимости. Ну вот на таких-то мне и случалось много раз указывать моим читателям и даже, может быть, доказать, что эти здоровяки далеко не так здоровы, как думают, а, напротив, очень больны, и что им надо идти лечиться.

* * *

Счастье оправданной я ставил не в том только, что ее отпустили на волю, а в том, что она «вошла в дом свой с впечатлением огромного вынесенного ею урока на всю жизнь и с предчувствием над собой явного перста божия». Ведь нет выше счастья, как увериться в милосердии людей и в любви их друг к другу. Ведь это вера, целая вера, на всю уже жизнь! А какое же счастье выше веры? Разве эта бывшая преступница может теперь усумниться в людях хоть когда-нибудь, в людях как в человечестве и в его целом, великом целесообразном и святом назначении? Войти к себе в дом погибавшему, пропадавшему с таким могущественным впечатлением новой великой веры, есть величайшее счастье, какое только может быть. Мы знаем, что иные самые благородные и высокие умы весьма даже часто страдали всю жизнь свою неверием в целесообразность великого назначения людей, в их доброту, в их идеалы, в божеское происхождение их и умирали в грустном разочаровании. Вы, конечно, улыбнетесь надо мной и скажете, может быть, что я и тут фантазирую и что у темной, грубой Корниловой, вышедшей из черни и лишенной образования, не может быть в душе ни таких разочарований, ни таких умилений. Ох, неправда! Назвать только они, эти темные люди, не умеют это всё по-нашему и объяснить это нашим языком, но чувствуют они, сплошь и рядом, так же глубоко, как и мы, 'образованные люди', и воспринимают чувства свои с таким же счастьем или с такою же грустью и болью, как и мы же.

Разочарование в людях, неверие в них бывает и у них так же, как и у нас. Если б Корнилову сослали в Сибирь и она бы там упала и погибла,- неужели вы думаете, что она бы не почувствовала в какую-нибудь горькую минуту жизни весь ужас своего падения и не унесла бы на сердце своем, может быть, до гроба озлобления, тем более горького, что оно было бы для нее беспредметно, ибо, кроме себя, она не могла бы никого обвинить, потому что, повторяю вам это, она вполне уверена, и до сих пор, что она несомненная преступница, и только не знает, как это так тогда случилось над нею. Теперь же, чувствуя, что она преступница, и считая себя таковою, и вдруг прошенная людьми, облагодетельствованная и помилованная, как могла бы она не почувствовать обновления и возрождения в новую и уже высшую прежней жизнь? Ее не один кто-нибудь простил, но умилосердились над нею все, суд, присяжные, всё общество, стало быть. Как могла бы она после того не вынести в душе своей чувства огромного долга впредь на всю жизнь свою, перед всеми, ее пожалевшими, то есть перед всеми людьми на свете. Всякое великое счастье носит в себе и некоторое страдание, ибо возбуждает в нас высшее сознание. Горе реже возбуждает в нас в такой степени ясность сознания, как великое счастье. Великое, то есть высшее счастье обязывает душу. (Повторю: выше нет счастья, как уверовать в доброту людей и в любовь их друг к другу.) Когда сказано было великой грешнице, осужденной на побитие камнями: «Иди в свой дом и не греши»,- неужели она воротилась домой, чтобы грешить? А потому весь вопрос и в деле Корниловой заключается лишь в том: на какую почву упало семя. Вот почему мне и показалось необходимым написать теперь эту статью. Прочитав семь месяцев назад ваше нападение на меня, г-н Наблюдатель, я именно решился подождать отвечать вам, чтобы дополнить мои сведения. И вот, мне кажется, что по некоторым, собранным мною чертам я уже безошибочно мог бы сказать теперь, что семя упало на добрую почву, что человек воскрешен, что никому это не сделало зла, что душа преступницы именно подавлена и раскаянием и вечным благотворным впечатлением безграничного милосердия людей и что трудно теперь сердцу ее стать злым, испытав на себе столько доброты и любви. Несомненным же «аффектом беременности», который так возмущает вас, г-н Наблюдатель, повторяю вам это, она вовсе не думает оправдываться. Одним словом, мне показалось вовсе не лишним уведомить об этом, кроме вас, г-н Наблюдатель, и всех читателей моих и всех тех милосердых людей, которые тогда оправдали ее.

Достоевский Ф.М. Дневник писателя. 1877. Декабрь. Глава первая. VI. Враг ли я детей? О том, что значит иногда слово «счастливая» Ф.М. Достоевский. Собрание сочинений в 15 томах. СПб.: Наука, 1995. Т. 14. С. 389-393.

Пить чай по-московски означало пить его с едой и сластями.
Однажды князь Шаховской познакомился за границей великим Гёте. Знаменитый немец пригласил князя Шаховского "вечером придти к нему на чай":

"Настал вечер, и после размена разными учтивостями, они занялись толкованием о литературе германской, а потом и русской. Среди разговора им подан был в самом деле чай, но без обычных наших московских кренделей и булок. Князь, имея обыкновение пить чай с чем-нибудь сдобным, без церемонии позвал человека и велел ему принести несколько бутербродов или чего-нибудь вроде этого. Каково же было удивление князя Шаховского, когда утром ему подали счет, в котором было исчислено, с показанием цен, все съеденное им в гостинице, ибо Гёте отказался от платежа, отзываясь, что он князя звал на чай, а не на требованные бутерброды".

София есть Великий Корень целокупной твари [ср. πάσα ἡ κτίσις (Рим.8:22), т. е. все-целостная тварь, а не просто вся], которым тварь уходит во внутри-Троичную жизнь и через который она получает себе Жизнь Вечную от Единого Источника Жизни; София есть первозданное естество твари, творческая Любовь Божия, «которая излилась в сердца наши Духом Святым, данным нам» (Рим.5:5); поэтому-то истинным Я обоженного, «сердцем» его является именно Любовь Божия, подобно как и Сущность Божества – внутри-Троичная Любовь. Ведь все – лишь постольку истинно существует, поскольку приобщается Божества-Любви, Источника бытия и истины. Если тварь отрывается от корня своего, то ее ждет неминуемая смерть: «Нашедший Меня, – говорит сама Премудрость, – нашел жизнь и получит благоволение от Господа; но согрешающий против меня наносит вред душе своей: все, ненавидящие меня, любят смерть» (Притч. 8:35-36).

В отношении к твари София есть Ангел-Хранитель твари, Идеальная личность мира. Образующий разум в отношении к твари, она – образуемое содержание Бога-Разума, «психическое содержание» Его, вечно творимое Отцом через Сына и завершаемое в Духе Святом: Бог мыслит вещами.

Поэтому, существовать – это и значит быть мыслимым, быть памятуемым или, наконец, быть познаваемым Богом.  Кого «знает» Бог, те обладают реальностью, кого же Он «не знает», те и не существуют в духовном мире, в мире истинной реальности, и бытие их – призрачное. Они пусты, и в освещении Трисиятельным Светочем делается ясно, что их вовсе нет, и что они лишь казались существующими: чтобы быть – надо γινώσκεσθαι ὑπὸ θεοῦ (ср. Ин.10:14; Мф.7:23, 25:31, сл.). Сущий в Вечности и «познает» в Вечности же; но то, что он «познает» в Вечности появляется во Времени в единый, определенный момент. Бог, Сверх-временный, для Которого Время дано всеми своими моментами, как единое «теперь», не творит мира во Времени; но для мира, для твари, живущей во времени, миро-творение необходимо приурочивается к определенным временам и срокам.

Свщмч. Павел Флоренский. Столп и утверждение истины
Письмо десятое: София

Не думай только, что холодные слова мои – метафизическая спекуляция, «гностика». Они – лишь жалкие схемы для переживаемого в душе. Та монада, о которой я говорю, есть не метафизическая сущность, данная логическим определением, но переживается в живом опыте; она – религиозная данная, определяемая не a priori, но a posteriori*, – не гордостью конструкции, но смирением приятия.

Свщмч. Павел Флоренский. Столп и утверждение истины

--

* A posteriori (лат.) – Апостериори, зависимый от опыта. A priori (лат.) – Априори, предшествующий. Знание, предшествующее опыту и независимое от него. Априорным называется взгляд, правильность которого не может быть доказана или опровергнута опытом. Кант считает априорными те понятия, которые порождаются только рассудком, разумом и обнаруживаются, т.е. действуют, лишь тогда, когда восприятия формируются с их помощью в понятия. У Канта чисто априорными, хотя и имеющими непонятийную форму, являются такие категории, как пространство и время (см. Созерцания формы); однако только с их помощью, без прибавления к ним восприятий, нельзя достигнуть никакого познания. В 20 в. на основе неокантианства, прагматизма и конвенционализма сложилась т. н. функциональная концепция априорности, согласно которой априорные положения – это исходные постулаты науки, причем их выбор включает момент условности, конвенциональности.

Философский энциклопедический словарь. 2010.

По смерти одного из наиболее искренних людей, живших на земле (легко догадаться, что я говорю о Блэзе Паскале), в подкладке его куртки, – pourpoint, – была найдена небольшая, тщательно сохранявшаяся им записка, впервые опубликованная Кондорсэ под весьма неподходящим названием «мистического амулета – amulette mystqiue». Записка эта относится ко времени или даже моменту «обращения» Паскаля и представляет собою исповедание веры его, – точнее сказать, молитвенное созерцание отдельных моментов духовного восхождения. Об этом «амулете» было споров немало, но споров довольно безрезультатных). Безрезультатность эта была обусловлена слишком большим упрощением и опрощением этого документа, содержащего в себе уплотненный сгусток жизни и миро-понимания, – столь сжатый, что отдельные положения кажутся даже бессвязным набором. Но, мне кажется, что мысли, развиваемые мною в этой книге, и теория возрастания типов дают ключ к пониманию этой много-содержательной и много-значительной бумажки. Ограничусь пока почти только этим намеком, с тем, чтобы впоследствии вернуться к «Амулету» Паскаля. Но приведу, все же, подлинный текст), потому что многое понятно будет и без нарочитых разъяснений.

«L’an de grâce 1654.

†

Lundi 23 novembre, jour de St. Clément, pape et martye, et autres au martyrologe. 

Veille de St. Chrysogone, martyn et autres.

Depuis environ dix heures et demie du soir jusques environ minuit et demi,

Feu,

Dieu d’Abraham, Dieu d’Isaac, Dieu de Jacob,

Non des Philosophes et des savants.

Certitude. Certitude. Sentiment. Joie. Paix.

Dieu de Jésus-Christ

Deum meum et Deum vestrum.

Ton Dieu sera mon Dieu –

Oubli du monde et de tout hоrmis Dieu.

Il ne se trouve que par les voies enseignées dans l’Évangile.

Grandeur de l’âme humaine.

Père juste, le monde ne t’a point connu, mais je t’ai connu.

Joie, Joie, Joie, pleurs de joie.

Je m’en suis séparé ___________________________________

Dereliquerunt me fontem aquae vivae.

Mon Dieu me quitterez-vous? ________________________________________________________ ________________________________ _________________________________ _______________________________

Que je n’en sois pas séparé éternellement.

Cette est la vie éternelle qu’ils te connaissent seul yrai Dieu et

celui que tu as envoyé J.-C. ______________________________________

Jésus-Christ. _________________________________________________

Jésus-Christ. _________________________________________________

Je m’en suis séparé; je l’ai fui, renoncé, crucifié.

Que je n’en sois jamais séparé.

Il ne se conserve que par les voies enseignées dans l’Évangile.

Renonciation totale et douce.

Soumission totale à Jésus-Christ et à mon directeur.

Éternellement en joie pour un jour d’exercice sur la terre.

Non obliviscar sermones tuos. Amen».

Вот перевод этого документа, с некоторыми пояснительными примечаниями (они набраны мелким шрифтом и заключены в скобки):

†

«Год благодати 1654. 

[Паскаль подчеркивает, что живет под благодатью, т. е. когда возможно разрешите ἐποχή. Кстати сказать, замечательно мистико-арифметическое значение года обращения, – 222 =7].

Понедельник 23 ноября, день св. Климента, папы и мученика, и других в месяцеслове.

Канун св. Хризогона мученика и других.

От приблизительно десяти с половинною часов вечера до приблизительно полуночи с половиною,

[Этою точностью даты указывается, что полнота ведения, открывшаяся Паскалю, не была мечтаниями или смутными предчувствиями, почти недатируемыми вследствие своей расплывчатости и качественной неотличности от обычного содержания сознания, a была явлением точно-очерченным и, стало быть, качественно новым,стоящим вне обычных процессов сознания].

Огонь.

[Разумеется огонь сомнения, огонь ἐποχή: в продолжение двух часов Паскаль томился огнем геенским и тогда-то, после сего испытания небытием, ему открылся Сущий].

Бог Авраама, Бог Исаака, Бог Иакова,

Не философов и ученых.

[Истина – Личность, исторически являющая Себя, a не отвлеченный принцип; другими словами, Истина – не вещна, a лична].

Достоверность. Достоверность. Чувство. Радость. Мир.

[Во встрече с Богом-Истиною – достоверность, и потому – разрешение ἐποχή; эта-то достоверность и дает удовлетворение чувству, – радость и мир, т. е. Бог удовлетворяет критерию истины].

Бог Иисуса Христа.

[Бог Иисуса Христа и есть Истина, – Триединица, ибо только Христос возвестил Триединство].

«Бога Моего и Бога Вашего».

[Но наш Бог – не Бог Иисуса Христа, ибо я не единосущен Истине, a Христос – единосущен].

Твой Бог будет моим Богом –

[Чрез Христа я буду приобщен жизни Триединого, и Истина делается моим Богом].

Забвение мира и всего, кроме Бога:

[И тогда я буду «не от мира», забуду тленное, метафизически избавлюсь от него, буду вечен].

Он обретается только на путях, указанных в Евангелии.

[Путь к свету Истины – подвижничество, yстроение сердца].

Величие души человеческой.

[На пути подвижничества усматривается вечная сторона тварной личности, – София].

Отец праведный, мир не познал Тебя, но я Тебя познал.

[Своею мудростью, которою мир не познал Отца, я познал Его, – чрез созерцание своего очищенного естества, в Господе Иисусе Христе].

Радость, радость, радость, слезы радости.

[В познании Бога чрез очищенное сердце – преизбыточествующая, переливающаяся чрез край радость и блаженство].

Разлучился я с Ним ______________________________________________

[Но откровение кончается; эта радость – лишь залог будущей, – не постоянное чувство. Радость уходит и является недоумение и тоска].

«Оставили Меня, источник воды живой».

[Как бы ответ Бога на недоумение: «Этим объясняется чувство тоски»].

Бог Мой, неужели Ты покинешь меня? ______________________________________________

[T. e.: «Ты не покинешь, лишь бы я не покидал». Отсюда решение:]

Да не разлучусь я с Ним во веки.

[Внутренним актом решаюсь: прилепиться к Богу].

_________________________________________________________________________________________

Это есть жизнь вечная, да познают они Тебя, единого истинного Бога, и что Ты послал И. Х.

[С этого момента начинается уже жизнь обычного сознания. Говорится о том, что нужно и, далее, о несоответствии между должным и наличным].

Иисус Христос ____________________________________________________________________

Иисус Христос ____________________________________________________________________

Я разлучился с Ним; от Него я бежал, отрекся, от Распятого.

Да не разлучусь я с ним никогда.

Он сохраняется только на путях, указанных в Евангелии.

[Определяется, как же не разлучаться с И. X., a далее указываются средства к устроению себя].

Всецелостное и сладкое отречение.

[Отказ от самости, подвиг].

Всецелостное подчинение Иисусу Христу и моему руководителю.

[Старческое послушание].

На веки в радости за день подвига на земле

[Мысль о будущих благах:]

«Да не забуду слов Твоих». Аминь».

Таким oбразoм, «амулeт» Паcкаля – как бы прoграмма рeлигиoзнo-филocoфcкoй cиcтeмы, – цeлый круг мыcлeй, c нeoбычайнoй быcтрoтoй прoнecшихcя прeд coзнаниeм Паcкаля, в oзарeнии, длившeмcя oкoлo двух чаcoв. Мoжeт быть, eгo«Мыcли o рeлигии» – набрocки, прeдназначeнныe для ocущecтвлeния имeннo этoгo плана. Как извecтнo, oтдeльныe замeтки, вхoдящиe в cocтав «Мыcлeй o рeлигии», найдeны были пo cмeрти Паcкаля в пoлнoм бecпoрядкe, и oбычный пoрядoк их раcпoлoжeния принадлeжит вoвce нe автoру, а пeрвым издатeлям. Ecть пoпытка раcпoлoжить тe жe мыcли в другoм пoрядкe, бoлee cooтвeтcтвующeм замыcлу Паcкаля). Нo умecтнo и cвoeврeмeннo пoпытатьcя раcпoлoжить тe жe мыcли coглаcнo «амулeту», и я рeшаюcь выcказать cвoe прeдчувcтвиe, чтo здecь иccлeдoватeля oжидают клады бoгатыe и лeгкo-дoбываeмыe. – Напoмню кcтати, чтo ecть какoe-тo cрoдcтвo у Паcкаля c правocлавиeм) и чтo нeдарoм жe А. C. Хoмякoв «чаcтo называл Паcкаля cвoим учитeлeм». Этo налагаeт на наc oбязаннocть ocoбeннo вниматeльнo oтнecтиcь к прoникнoвeннoму французcкoму мыcлитeлю.

Столп и утверждение истины

Таковы три аспекта идеи Софии. Существует одно замечательное изображение, обединяющее их в себе, – все три. Это, именно, – стенопись в притворе, у самого входа, справа, Костромского Успенского Собора. В ряде последовательных, находящихся друг под другом, медальонов изображены тут: Бог Отец, Иисус Христос, София (с написью: Иис. Хр.), Божия Матерь (типа Знамения) в восьмиугольной звезде и, наконец, Церковь представленная св. Престолом, возле которого стоит ап. Петр, затем, сонм пророков и святых, – одним словом, – вся мистическая цепь домостроительства. Изображение это в высшей степени интересно, и жаль только, что не имеется с него фотографического снимка.

Аналогичное соотношение иконных сюжетов – в наружной алтарной росписи того же храма: В средине росписи представлена Пресвятая Троица, слева от Нее – Божия Матерь, сидящая на престоле, а справа – София, новгородского извода. Над Софией – четыре ангела, по сторонам же Ее – Божия Матерь и Иоанн Предтеча и сонмы святых.

Три главные аспекта Софии-Премудрости и три типа понимания Ее в разные времена и в разных душах получают по очереди свое преобладание. Парение богословского созерцания, подвиг внутренней чистоты и радость всеобщего единства, – эта тройственная жизнь веры, надежды и любви, – она дробится человеческим сознанием на раздельные моменты жизни и только в Утешителе получает свое единство. Но мы не должны забывать, что лишь в этом единстве – сила и смысл каждого из них. Лишь в преодолении плотяной рассудочности выступает, как снежная вершина из сизой утренней мглы, «Столп и утверждение Истины».

Вопрос – в том, при каких же, именно, жизненных условиях вырастает подвиг этого самопреодоления. – Условия эти – в том, чтобы показать душе своей предварительное, частичное преодоление плотяности и тем увлечь ее к подвигу.

София, – эта истинная Тварь или тварь во Истине, – является предварительно как намек на преображенный, одухотворенный мир, как незримое для других явление горнего в дольнем. Это откровение совершается в личной, искренней любви двух, – в дружбе, когда любящему дается предварительно, без подвига нарушение само-тождества, снятие граней Я, выхождение из себя и обретение своего Я в Я другого, – Друга. Дружба, как таинственное рождение Ты, есть та среда, в которой начинается откровение Истины.

 

Столп и утверждение истины

«На вопрос Что есть истина, мы отвечаем: 1) истина есть сущее или то, что есть; но мы говорим «есть» обо многих вещах; но многие вещи сами по себе не могут быть истиной, потому что… Итак, сущее 2) как истина не есть многое, a есть единое. Единое как истина не может иметь многое вне себя, т. е. оно не может быть чисто отрицательным единством, а должно быть единством положительным, т. е. оно должно иметь многое не вне себя, а в себе или быть единством многого; а так как многое содержимое единством или многое в одном есть все, то следовательно положительное или истинное единое есть единое, содержащее в себе все или существующее как единство всего. Итак, 3) истинно сущее, будучи единым вместе с тем и тем самым есть и все,точнее содержит в себе все, или истинно сущее есть всеединое. – Таким образом полное определение истины выражается в трех предикатах: сущее, единое, все. Истина есть сущее всеединое. Иначе мы не можем мыслить истину; если бы мы отняли один из этих трех предикатов, мы уничтожили бы тем самое понятие истины. – Мы можем мыслить истину только как сущее всеединое, и когда говорим об истине, то мы говорим именно об этом, о сущем всеедином» 

Критика отвлеченных начал

* * *

«Всеединая идея должна быть собственным определением единичного центрального существа»

Чтение о богочеловечестве

* * *

«Истина очевидно в том, что божественное начало – не есть только единое, но и все, не есть только индивидуальное, но и всеобъемлющее существо, не только сущий, но и сущность».

«Сущее как такое или абсолютное первоначало есть то, что имеет в себе положительную силу бытия, а так как обладающий первее или выше обладаемого, то абсолютное первоначало точнее должно быть названо сверхсущимили даже сверхмогущим. – Очевидно, что это первоначало само по себе совершенное единично; оно не может представлять ни частной множественности, ни единичной общности».

Философские начала цельного знания

* * *

«По смыслу слова, абсолютное (absolutum от absolvere) значит во-первых, отрешенное от чего-нибудь, освобожденное, и во-вторых – завершенное, законченное, полное, всецелое – в первом [значении] оно определяется – как свободное от всего, как безусловно единое; во втором значении оно определяется – как обладающее всем. – Оба значения вместе определяют абсолютное, как ἕν καὶ πᾶν». 

«Единство единству рознь. Есть единство отрицательное, отъединенное и бесплодное, ограничивающееся исключением всякой множественности. Оно представляет простое отрицание – [и] может быть обозначено, как дурное единство. Но есть единство истинное, не противополагающее себя множественности, не исключающее ее, но, в спокойном обладании присущим ему превосходством, господствующее над своей противоположностью и подчиняющее ее своим законам. Дурное единство есть пустота и небытие: истинное есть бытие единое, все в себе заключающее. Это положительное и плодотворное единство, возвышаясь над всякой ограниченной и множественной действительностью, непрестанно пребывает тем, что оно есть, и содержит в себе, определяет и, обнаруживает живые силы, единообразные причины и многообразные качества всего существующего. Исповеданием этого совершенного единства, производящего и обнимающего все, и начинается Cимвол веры христианской: во единаго Бога Отца Вседержителя (παντοκράτορα). – Истина едина и одна в том смысле, что не может быть двух истин безусловно независимых одна от другой, а тем более противоположенных одна другой. Но именно в силу этого единства, единая существующая истина, не допуская в себе никакого ограничения, произвола и исключительности, не может быть частичной и односторонней, а потому должна заключать основания всего существующего в логической системе, должна довлеть для объяснения всего».

Россия и вселенская Церковь. Перевод с французского Г. А. Рачинского.
Книга третья, глава первая.

Эти, почти наудачу приведенные, выдержки, из разных сочинений Вл. С. Соловьева, показывают, сколь прочно было в нем понимание истины, как «всеединого сущего». Несомненно, что большая часть его произведений посвящена ничему иному, как всестороннему раскрытию этого понятия о всеединстве. Но мы, употребив в тексте и определение Соловьева, должны оговориться, что берем его лишь формально, вовсе не вкладывая в него Соловьевского истолкования; доказательство тому – все наше сочинение, стоящее по духу антиномичности против примирительной философии Вл. Соловьева.

Свщмч. Павел Флоренский. Столп и утверждение истины

Безумие — это многократное повторение одного и того же действия с ожиданием разных результатов.

Альберт Эйнштейн

Вышел в свет «Мартин Идеи», и, хотя это произведение заслуживало лучшего приема, чем все остальные книги Лондона, недружелюбно настроенные критики либо ругали его, либо высказывались пренебрежительно.

Бретт не нашел в отзывах печати ни одной хвалебной строки для рекламы.

Джек жаловался, что критики не поняли его, что рецензенты обвиняют его в том, что он отошел от социализма и выставляет в соблазнительном свете индивидуализм, в то время как на самом деле его книга разоблачает ницшеанскую философию сверхчеловека. На экземпляре «Мартина Идена», посланном в подарок Элтону Синклеру, он написал: «Одной из основных идей при создании «Мартина Идена» было осуждение индивидуализма. Должно быть, я плохо справился с работой, потому что именно этой идеи не заметил ни один рецензент». Нет, он справился с работой.

Просто-напросто он написал такую захватывающую историю человеческой жизни, что растерял где-то по пути свои противоречивые философские взгляды. Если бы он знал, что «Мартину Идену» суждено вдохновить целое поколение американских писателей, что через тридцать лет эта книга будет признана величайшим американским романом, – он не был бы так огорчен этой более чем холодной встречей.

Чем глубже он залезал в долги, тем лучше работал; чем больший перевес был на стороне неприятеля, тем с большим пылом он бросался в бой.

Приступил к смело задуманному роману «Время-не-ждет», посвященному Клондайку и Сан-Франциско; написал четыре рассказа о Южных морях – из числа лучших; написал «Самуэля» и «Морского фермера» – две волнующие истории, написанные на народном диалекте: действие их происходит на ирландском побережье. Гнев всегда был одной из самых могучих его движущих сил. Он был в бешенстве: чуть не довел себя до гибели, а тут еще критики объявили, что он выжатый лимон, – было от чего прийти в ярость! После издания двадцати томов всепоглощающий восторг творчества несколько притупился, теперь он выполнял ежедневную норму под давлением обстоятельств. В последующие семь лет этот гнет неизменно оставался таким тяжелым, что невольно начинаешь подозревать: быть может, Джек нарочно не вылезал из долгов, потому что это шло на пользу работе. «Я мерно двигаю свой роман по тысяче слов в день, и нарушить мой график может разве что трубный глас, зовущий на Страшный суд».

Он работал так добросовестно и плодотворно, что к ноябрю завершил лучший свой рассказ о боксерах – «Кусок мяса», и, отдав его за семьсот пятьдесят долларов журналу «Сатердей ивнинг пост», заключил договор, что в будущем году представит еще двенадцать рассказов. Закончив «Время-не-ждет», он за семь тысяч продал права на серийное издание нью-йоркской «Геральд». Заручившись исключительным правом на переиздание романа, продавая его столько раз, сколько газет выразили желание его приобрести, «Геральд» стала печатать горячие поощрительные статьи, посвященные Джеку Лондону и его роману, а сотни газет, покупающие серийные права, перепечатывали эти статьи. Эта доброжелательная кампания в печати нейтрализовала насмешки и оскорбления, которые он терпел в последнее время.

«Время-не-ждет» стоит в одном ряду с такими значительными представителями американского романа, как «Зов предков», «Морской волк», «Железная пята», «Мартин Идеи», «Джон Ячменное зерно», «Лунная Долина» и «Межзвездный скиталец». Первая треть романа, рассказывающая об истории Аляски до того, как в Клондайке открыли золото, о том, как Время-не-ждет мчался за почтой из Серкл Сити в Дайю, – самые пленительные страницы, написанные о морозном Севере. Описание красот ГленЭллена – последняя треть романа – открывает нам, как преданно автор любит природу и как она, в свою очередь, открывает ему свою прелесть, свое тонкое очарование. Но подлинное достижение Лондона состоит в том, с каким искусством он вплетает свои социалистические воззрения в среднюю часть романа «Время-не-ждет», написанного якобы как вещь фабульная, приключенческая. Философия становится неотъемлемой частью действия, захватывает читателя; сам того не подозревая, он впитывает ее в себя как нечто естественное и необходимое по ходу повествования. Жестоко расправляясь с разбойниками – бизнесменами города Сан-Франциско, Время-не-ждет – пират, белокурая бестия в духе Ницше – размышляет:

«Из поколения в поколение источником всех богатств остается труд. Будь то мешок картошки, рояль или семиместный автомобиль – все это породил труд, и ничто другое. Мошенничество начинается потом, когда доходит до дележки. Сотни тысяч людей ломали головы, замышляя, в какую лазейку пролезть, чтобы оказаться между рабочими и созданным ими богатством. Этих ловкачей называют бизнесменами. Размер куска, который себе отхватит такой ловкач, определяется не законами справедливости, а величиной кулака и степенью свинства. Тут всегда действуют по принципу: «Хапай больше».

Отъявленное кощунство – вот чем были эти слова для еще не пробудившейся Америки 1910 года – слова истинно пролетарского писателя.

И так как мнения писателя не навязаны извне, а как бы органически вливаются в наблюдения и выводы героя, эта вещь, не теряя своей политической направленности, является одновременно и произведением искусства. Когда вышла «Железная пята», Джека корили за то, что ради пропагандиста средней руки он загубил первоклассного романиста. Джек тогда возражал: он может слить пропаганду и искусство так тесно, что читатель и не догадается, где проходит граница. В романе «Время-не-ждет» он успешно справился с этой труднейшей задачей. Миллионы читателей с увлечением следили за подвигами героя «Время-не-ждет», и Джек Лондон вновь завоевал расположение читателя – как социалистического, так и буржуазного.

Подтвердилось его твердое убеждение, что он не утратил и капли творческих сил! А тут Чармиан объявила, что ждет ребенка, – событие, которое хочется отметить пушечным салютом! И Джек взялся за осуществление еще одной величайшей мечты своей жизни. Он начал строить дом, где рассчитывал прожить до конца своих дней. Для постройки он выбрал изумительный участок в одном из каньонов ранчо Хилла, окруженный секвойями, виноградниками, черносливовыми садами, мансанитовыми лесами. Здесь хватит места для четырех тысяч томов, собранных в его библиотеке, для несметного множества белых картонных коробок, по которым он раскладывал официальные бумаги, социалистические брошюры, вырезки из газет, заметки о национальных диалектах, именах и обычаях; стихотворения, которые по-прежнему подшивал в папки с красным переплетом. Здесь поместятся набитые до отказа стальные архивные корзинки для деловой и личной корреспонденции и ряды черных узких ящиков, – по тридцать в высоту, – в которых он хранил свои сокровища – сувениры времен Дороги и Аляски, сувениры, привезенные из Кореи и с Южных морей; сотни шуточных игр, головоломок, водяных пистолетов, монет с орлом или решкой на обеих сторонах, колоды каких-то особенных карт. Здесь можно будет с комфортом разместить гостей, создав для них такие современные удобства, как электрическое освещение и водопровод в каждой комнате, и устроив в прохладном полуподвале огромную комнату отдыха исключительно для мужчин, в которой можно было бы и всерьез потолковать о политике и рассказать анекдот, сыграть в шары, в покер, сразиться на бильярде, шуметь и дурачиться сколько душе угодно. Здесь будет прелестная музыкальная комната, где смогут музицировать Чармиан и многочисленные друзья-музыканты; громадная столовая, куда будут сходиться пятьдесят человек, чтобы насладиться отлично приготовленными кушаньями и приятной беседой; отделанная секвойей спальня самого хозяина, где будет достаточно места для хитроумно задуманного ночного столика, на котором разместятся все атрибуты, приготовленные Накатой на ночь, – а то сейчас на нем так тесно, что ледяное питье вечно проливается на книги. Здесь у него наконец-то будет удобная рабочая комната, с диктофоном и со специально отведенным местом для опытного секретаря.

Он утверждал, что строит себе «родовой замок». Индейцы с Аляски называли белокожего завоевателя «Волком», и это слово овладело воображением Джека – он всегда представлялся самому себе победителем – Волком. Он пользовался этим словом в названиях «Сын волка» и «Морской волк», подписывался «Волком» в письмах к Джорджу Стерлингу, а теперь он строил Дом Волка – дом великого вождя белокожих. Он страстно, всей душой надеялся, что Чармиан подарит ему сына, что он станет основателем династии Лондонов, которая навечно водворится в Доме Волка.

Он твердо решил, что его дом непременно будет самым красивым и оригинальным сооружением в Америке, и, чтобы добиться этого, был готов на любые расходы. Дом должен быть построен из массивного красного камня, которым Лунная Долина была на редкость богата; на деревянные конструкции пойдут секвойи, насчитывающие по десяти тысяч лет.

Он призвал к себе архитекторов из Сан-Франциско и провел много счастливых часов в размышлениях над синьками, уточняя расположение комнат, проектируя экстерьер так, чтобы здание органически сочеталось с холмами. В Санта-Розе он отыскал искусного каменщика – итальянца Форни и велел ему построить дом, который простоит века: каждый дюйм камня следует промыть водой и отскоблить стальной щеткой; стены должны стоять намертво – стало быть, нужно класть больше цемента и поменьше извести. Нужно, чтобы один из рабочих постоянно смачивал стены, тогда цемент не затвердеет слишком быстро и не рассыплется в порошок.

Перекрытия между этажами должны быть двойные, а кое-где тройные; внутренние перегородки будут из цельных бревен, причем для большей прочности наружные бревна прикрепляются к стойкам болтами; желоба на крыше нужно сделать медными, все водопроводные трубы – тоже.

Как ярый индивидуалист, он собирался выстроить для себя грандиознейший замок в Соединенных Штатах. Как социалист, он был намерен обеспечить строителей хорошей работой и отвести большую половину двадцати трех комнат для гостей. Чтобы ускорить дело, Форни было дано распоряжение поставить на постройку тридцать рабочих.

Весной 1910 года Джек предпринял на редкость мудрый шаг: пригласил к себе на постоянное жительство Элизу Лондон-Шепард и передал в ее ведение свои ранчо. Миссис Шепард было уже сорок три года. Немало горя и душевных невзгод пришлось ей хлебнуть с той поры, как она оставила отцовское ранчо в Ливерморе. Это была милая женщина, по-прежнему невзрачная и непритязательная, честная, умелая и практичная. Чтобы помогать мужу вести бюро патентов, она по собственному почину стала юристом. Простая, без вздора, без ужимок и претензий, она пользовалась всеобщей симпатией и год за годом оставалась верным другом Джеку, любя его такой же нежной любовью, как родного сына Ирвинга.

Стоило Элизе взять в руки бразды правления, как ее обязанности сразу же усложнились: Джек купил те самые Колеровские виноградники, о которых так часто слышал от Нинетты Эймс, плавая на «Снарке», – участок в восемьсот акров, соединяющий ранчо Хилла, Ламотт и Рыбье.

Виноградники обошлись ему в тридцать тысяч долларов, а в его распоряжении находилась самая незначительная часть этих денег – ведь уже началось строительство Дома Волка, и оно по смете тоже должно было обойтись в тридцать тысяч. Что побудило его прикупить эти восемьсот акров, когда платить было нечем, когда у него и так было сколько угодно замечательной земли: живи, возделывай, наслаждайся? Да просто так, может быть, показалось дешево: каких-то там тридцать тысяч – и столько чудной земли. Его два ранчо сольются воедино, куда ни кинешь взор, всюду он полновластный хозяин… Впрочем, Джек всегда настаивал, что трудно объяснить такие поступки. «Нравится» – и конец. «Философия целый месяц веско и нудно скрипит индивидууму, что ему надлежит делать, а индивидуум-то, не успеешь глазом моргнуть, возьмет и скажет; «А мне так нравится», – философии и след простыл. «Мне нравится» – вот что заставляет пьяницу пить, а великомученика таскать на себе власяницу; вот что одного заставляет искать славы, другого – золота, третьего – любви, а четвертого – бога». Виноградники ему понравились, вот он и купил их.

В июне 1910 года снова полетели на восток неистовые письма с просьбой прислать денег. «Испытываю настоятельную нужду в деньгах ввиду того, что предстоит внести десять тысяч долларов за приобретенный мною участок. Взмолился о пощаде, и срок платежа отложили До 26 июня; но если не удастся внести деньги и к этому времени – потеряна не только земля, но и задаток».

Готовясь к появлению ребенка, Чармиан уехала в Окленд. Джек поставил целое войско рабочих расчищать новую верховую тропу, которая соединяла его владения, огибая участок, где строился Дом Волка: он решил подготовить для жены сюрприз к тому дню, когда они вернутся на ранчо с сыном, – в том, что на этот раз будет сын, он не сомневался. Как приятно было часами напролет мечтать о торжественной минуте, когда, посадив мальчика на пони, он сможет бок о бок с наследником объехать одиннадцать сотен акров – будущие владения сына.

19 июня у Чармиан родилась дочь. Ребенок прожил всего тридцать восемь часов. Похоронила девочку Элиза. В неутешном горе Джек с пачкой газет под мышкой забрел в пивную на углу Седьмой улицы и Вебстерстрит, недалеко от приморских кабачков, куда он любил захаживать в старину. Малдони, хозяин, заподозрил, что он явился расклеивать рекламы в его заведении, и полез в драку; ввязались и четверо его приспешников.

Когда Джек наконец сумел вырваться, он был жестоко избит. Он настоял на том, чтобы Малдони арестовали, но судья отказался разбирать дело под тем предлогом, что пьяная потасовка не имеет никакого отношения к суду.

Из полицейского суда репортеры растащили историйку о «пьяной потасовке» по своим газетам, с удвоенным жаром обливая Джека потоками брани – напился, видите ли, когда жена в больнице и только что умер ребенок.

Какие-то доброжелатели объяснили Джеку, почему судья не взял его под защиту; этот самый судья – владелец участка, на котором помещается пивная. Джек написал ему гневное письмо, копии которого были разосланы газетным синдикатам. В письме излагались обстоятельства дела, а в конце говорилось: «Когда-нибудь, где-нибудь, как-нибудь, но уж я до Вас доберусь – да так, что Вы до конца изведаете тяжелую кару закона». Потом он поместил объявление во все местные газеты с просьбой сообщить все, что может пролить свет на незаконную деятельность судьи – владельца участка, на котором процветает недоброй репутации заведение Малдони.

Его интересовали все области, где судья мог себя скомпрометировать: политическая, юридическая, общественная. Ложное обвинение в том, что он участник пьяного скандала, было отъявленной подлостью, но, читая письмо к судье, напечатанное во всех американских газетах, люди в комическом отчаянии качали головами. Оставался лишь один-единственный способ отомстить за себя – способ старый как мир: он написал рассказ об этой истории, назвав его «Польза сомнения», и в нем отделал судью под орех. А потом продал рассказ газете «Пост» за семьсот пятьдесят долларов.

Несколько дней спустя с распухшим багровым глазом он уехал в Рено, где провел десять дней: писал для нью-йоркской «Геральд» корреспонденции о тренировках в спортивных лагерях, о матче между Джонсоном и Джеффрисом. Он любил наблюдать за состязаниями боксеров; десять дней, прожитые в лагерях с другими корреспондентами, среди которых были друзья по прежней работе, смягчили горькое чувство утраты ребенка. У него возникло предчувствие, что он умрет, так и не дав жизни сыну, и эта уверенность будила сознание пустоты, бесплодности – в нем, породившем на свет двадцать четыре книги.

Вернувшись в Окленд, он истратил только что заработанные деньги на покупку маленького парусного судна – четвертого в своей жизни.Судно называлось «Ромер», что значит «Скиталец»; на нем Джек собирался совершать плавания по заливу Сан-Франциско. Едва Чармиан поправилась, как они устроили каникулы на воде: работали, совершали прогулки, удили на ужин рыбу. Когда он вернулся в Глен-Эллен, соседи, надеясь услышать романтические были о Южных морях, пригласили его выступить в местном клубе Човит Холл. Со сцены он говорить отказался; тогда председатель сходил в бакалейную лавочку по соседству и принес ящик из-под мыла, оратор влез на него и стал виден аудитории. Ни словечка не услышали фермеры Глен-Эллена о похождениях на Таити, Фиджи, Самоа… Нет! Джек Лондон использовал свое время на то, чтобы постараться доказать теорию Юджина В. Дебса: «Там, где речь идет о классовой борьбе, нет и быть не может хороших капиталистов или дурных рабочих – каждый капиталист – твой враг; каждый рабочий – товарищ».

Моряк в седле

Путешествие на «Снарке» многократно окупилось, если речь идет о Приключении. Было ли оно вкладом в сокровищницу литературы? Едва ли. Впрочем, это не слишком беспокоило Джека. «Я всегда за то, чтобы частицу жизни, заключенную во мне, ставить выше искусства или любого другого явления, находящегося вне моего существа», – любил говорить он.

Моряк в седле

Одно из слов, которые обозначают материю - это hyle (лес, древесина). Действительно для древнего человека-охотника весь окружающий мир (материальный мир) означал лес (если он жил не в пустыне или горах). Видно , что древние истоки этого слова hyle лежат в истоках самого греческого народа, пришедшего из лесов. Аристотель под hyle понимает еще не принявшую форму реальных вещей — "первоматерию", которая в качестве голой, еще не осуществленной "возможности" обладает некоторыми свойствами вещества, могущего принять определенную форму.

Философский словарь

*

Аристотель различает четыре вида перемен: в отношении сущности, количества, качества и места. В «Метафизике» (12.2) читаем: «Каждое из этих изменений есть переход в соответствующую противоположность. Таким образом, материя должна изменяться, будучи способна к той и другой противоположности». Отметим два термина: «материя» (hyle) и «способность» (dynamis). И продолжим: «А так как сущее имеет двоякое значение, то все изменяется из сущего в возможности в сущее в действительности, например из белого в возможности в белое в действительности». Так же дело обстоит и с другими видами движения: «Все возникает из сущего, однако из сущего в возможности, а не из сущего в действительности». А завершается вся глава так: «Начал три, два из них — это противоположение, одна сторона которого — определение, или форма, другая — лишенность [формы], а третье — материя».

Подобного рода высказывания рассыпаны по текстам Аристотеля. Если отвлечься от конкретных терминов в них, то получится самая общая формула движения (перемен): две противоположности плюс то третье, в чем они едины. Под нее можно подверстать и представления современной физики: два противоположных заряда (или полюса, или, скажем, перепад высот), объединенные полем (или — создающие поле, это как посмотреть). Аристотель дает схему, в которой представлены необходимые условия любого движения: теза, антитеза и субстрат, который их объединяет.

Этот субстрат и есть аристотелевская материя. Конечно, она не слишком похожа на то, с чем имеет дело современная физика. Во-первых, аристотелевская материя отнюдь не обязательно какая-то вещественность (хотя может оказаться и веществом), эта материя может быть чем угодно, любой виртуальностью: «Все, что изменяется, имеет материю, но разную» («Метафизика» 12.2). Материя — это возможность осуществления, возможность приять форму. Но это не значит, что она вообще лишена формы: «Материя и лишенность — разные вещи, из коих одна, именно материя, есть не-сущее по совпадению, лишенность же — сама по себе, и что материя близка к сущности и в некотором смысле есть сущность, лишенность же — ни в коем случае». Таким образом, материя — это основа (подлежащее) противоположностей, чреватая осуществлением: «Пребывающая [природная основа] есть сопричина, наряду с формой, возникающих [вещей] — как бы их мать» («Физика» 1.9). То есть материя — нечто женственное. Философ полагает, что ни форма не домогается самой себя, ни ее противоположность (лишенность). «Но домогающейся оказывается материя, так же как женское начало домогается мужского и безобразное прекрасного».

А это значит, что в материи заключена какая-то тяга, сила. Что и понятно: поскольку материя — субстрат противоположностей, она несет в себе и форму, и лишенность, но — потенциально. В «Физике» (3.1) Аристотель объясняет: «А так как в каждом роде мы различали [существующее] в действительности и в возможности, то движение есть действительность существующего в возможности, поскольку [последнее] таково». Словом «возможность» здесь переводится греческое слово «dynamis» (вообще-то, в зависимости от контекста его переводят и как «способность», а соответствующие латинские термины — «possibilitas» и «potentia»). Словом же «действительность» переводится слово «entelecheia». Переводчик «Физики» Владимир Карпов делает примечание: «Наряду с термином «энтелехия» (entelecheia), и даже чаще, Аристотель пользуется термином «энергия» (energeia), имеющим почти то же значение, однако с несколько иным оттенком. «Энергия» есть процесс реализации возможного, деятельность, акт; «энтелехия» — завершение этой деятельности, то конечное состояние, к которому она приводит».

Иначе говоря: когда можно фиксировать завершенность (например, движение, которое само является целью), то это — действительность, энтелехейя (я пишу «энтелехейя» и «энергейя», чтобы отличить аристотелевские термины от современных понятий «энтелехия» и «энергия»). Если же рассматривать сам процесс достижения цели (например, целенаправленное движение, еще не достигшее цели), то это деятельность, энергейя. Понятно, что энергейя и энтелехейя могут и совпадать (если цель достигнута, поскольку движение стало реальностью, тогда это энетелехейя, а если то же самое движение еще не достигло цели, тогда это энергейя), но разница между тем и другим очевидна. Вот пример из «Метафизики» (9.8): «Ибо дело — цель, а деятельность — дело, почему и „деятельность“ (energeia) производно от „дела“ (ergon) и нацелена на „осуществленность“ (entelecheia)». «Telos» значит «цель», так что слова «энтелехейя» и «энергейя» идентичны по структуре, а отличаются корневой основой, указывающей в одном случае на процесс («эргон»), а в другом на его завершенность («телос»).

Последняя фраза из «Метафизики» (9.8) стоит в контексте разъяснения того, что энтелехейя (действительность, осуществленность) первее динамис (возможности). В том числе — и по сущности. «Прежде всего потому, что последующее по становлению первее по форме и сущности (например, взрослый мужчина первее ребенка, и человек — первее семени, ибо одно уже имеет свою форму, а другое — нет), а также потому, что все становящееся движется к какому-то началу, т. е. к какой-то цели (ибо начало вещи — это то, ради чего она есть, а становление — ради цели); между тем цель — это действительность, и ради цели приобретается способность».

Отмечу попутно, что «начало», о котором тут говорится, будет по-гречески «архе» (об архе у нас была речь в прошлый раз), а естественный образ, к которому сводится все это учение, — рост живого существа, например, растения, где семя (а точнее — геном) является и началом, и целью процесса. В связи с этим добавлю, что динамис, о которой говорит Аристотель, по своей смысловой структуре соответствует тому, что в современной психологии называется бессознательным. Не буду распространяться об этом, отмечу лишь один важный для нашего разбирательства с парадоксами момент («Метафизика» 5.5): «В возможности одно и то же может быть вместе [обеими] противоположностями, но в действительности нет».

Итак: «Материя есть в возможности, потому что может приобрести форму; а когда она есть в действительности, у нее уже есть форма» (9.8). Собственно, здесь мы подходим к проблеме, которая путала Юнга: каузальная и финальная причины. Аристотель знает четыре причины: формальную, материальную, движущую и целевую. «Метафизика» (1.3): «Одной такой причиной мы считаем сущность, или суть бытия вещи (ведь каждое "почему" сводится в конечном счете к определению вещи, а первое "почему" и есть причина и начало); другой причиной мы считаем материю, или субстрат; третьей — то, откуда начало движения; четвертой — причину, противолежащую последней, а именно "то, ради чего", или благо (ибо благо есть цель всякого возникновения и движения)». Первую из перечисленных причин обычно называют «формальной причиной», в том смысле, что ею определяется форма данного явления. С материальной причиной — ясно. А нас сейчас интересуют третья и четвертая причины — каузальная (движущая, или действующая) и финальная (целевая) — поскольку именно их обсуждает Юнг, и именно они имеют непосредственное отношение к парадоксальной проблематике движения.

Парадоксы движения известны со времен, которые и сам Аристотель называл древними. Это, например, знаменитые апории Зенона (типа: летящая стрела неподвижна, поскольку в каждый момент она покоится, а поскольку она покоится в каждый момент, то она покоится всегда). В «Метафизике» (11.9): Аристотель говорит: «Причина же того, что движение кажется неопределенным, состоит в том, что его нельзя отнести ни к возможности сущего, ни к действительности сущего… причина в том, что не закончено то сущее в возможности, осуществление которого есть движение». Там же он отмечает: «Движение же не бывает помимо вещей, ибо изменение всегда совершается в отношении различных родов сущего». И поясняет: «А так как по каждому роду различается сущее в возможности и сущее в действительности, то я под движением разумею осуществление сущего в возможности как такового… А происходит движение тогда, когда имеет место само осуществление, и не прежде и не после. Так вот, движение есть осуществление того, что есть в возможности, когда оно [то, что есть в возможности] при осуществлении действует не как таковое, а поскольку оно может быть приведено в движение».

Это важнейший момент, в котором, собственно, и заключена самая суть аристотелевской теории движении (а также — корень путаницы с финальным и каузальным у Юнга). Выше я отмечал, что энергейя и энетелехейя совпадают в точке перехода (собственно — изменения, движения, осуществления) от возможности к действительности. Движение — это уже не динамис (возможность), но еще и не энтелехейя (действительность). В этом смысле движение — это энергейя, но поскольку оно действительно (энтелехейно) как движение (действие, энергейя), оно — энтелехейя. В сущности это парадоксальная ситуация, аналогичная той, которую мы разбирали, говоря о системе АВ, в которой противоположности едины. Парадокс тут таков: движение — это и энергейя, и энтелехейя, но в то же время — и не энергейя, и не энтелехейя.

*

Самого Аристотеля Юнг скорей всего не читал, а знал его через искажающие интерпретации своих учителей позитивистов. Потому и пытался понять его энергетику и финализм через физику Нового времени (слишком однобокую, сводящую все к материальными явлениям, заточенную под измерения). Но он не был упертым позитивистом. Уже с давних пор Юнг понимал энергию не только как движущую силу физических процессов, но и как движущую силу процессов смысловых, как алгоритмику развития, оставляющего на своем пути символы (вспомнить хоть его раннюю книгу «Метаморфозы и символы либидо»).

Олег Давыдов

*

Я сейчас начерно скажу, что психическая энергия — это единство смыслового и физического (в аристотелевском понимании).

"Назад не только к досократикам" (античных ландшафтных философов), а "назад к...непосредственному онтологизму древних". Логика изменения объема и содержания понятий в истории культуры.
(Из Горяйнов "Философия Ландшафта. Самара. 2003)

Книги — только одно из вместилищ, где мы храним то, что боимся забыть.

Рэй Брэдбери. 451 градус по Фаренгейту

Война. Если на тебя нападают — значит воюешь и ты сам. Если ты не ведешь духовной брани — значит стал соглашателем.

Прп. Паисий Святогорец

О, как велико, и страшно, и чудно, и целительно присутствие Господа живаго!
Но нужно прийти и встать пред живаго Господа. Это – главнейшее на стезе спасения: прийти с верою в присутствие Господа и ощутить присутствие сие. Иногда Сам Господь приходит и открывает нам Свое благодатное присутствие, как пришел Он в Вифанию к Марфе и Марии; как неожиданно явился Он на дороге апостолу Павлу; или другим апостолам – на море Галилейском, и на пути в Эммаус, и в затворенной комнате; или Марии Магдалине – в саду; или многим святым – во сне и наяву. Иногда же люди приходят пред Господа, будучи приведены апостолами. Так Андрей привел Симона Петра, Филипп – Нафанаила; так преемники апостолов и миссионеры привели ко Господу тысячи и миллионы верующих; и так вообще одни верующие приводят других верующих. Наконец, иногда люди сами прилагают огромные усилия, да окажутся в присутствии Божием, как было с этими четверыми, поднявшимися на кровлю дома, чтобы спустить своего больного пред Господа. Вот три способа, как люди могут почувствовать себя в присутствии Божием. Наше дело – старательно трудиться, да приидем в присутствие Господа; а дело Божие – допустить нас в Свое присутствие и озарить нас им. Потому мы должны использовать в обратном порядке все три способа. То есть, мы должны с верою и ревностно делать все, от нас зависящее, чтобы прийти в присутствие Господне; далее, мы должны следовать призыву и наставлениям Святой Апостольской Церкви и отцов и учителей Церкви; и, наконец, только после исполнения первого и второго условия, молитвенно с надеждою ожидать, да допустит нас Господь к Себе, да озарит нас Своим присутствием, да укрепит, да исцелит и да спасет.

Святитель Николай (Велимирович).
Евангелие об исцелении расслабленного