Дневник
Прежде всего, каждый, кто всерьез хочет стать философом, должен «однажды в жизни» обратиться к самому себе и в себе самом попытаться ниспровергнуть, а затем заново построить все науки, до этого имевшие для него значимость. Философия - мудрость (sagesse) - это всецело личное дело философствующего. Она должна стать его мудростью, приобретенным им самим и универсально развертывающимся знанием, за которое с самого начала и на каждом шагу он может нести ответственность на основе абсолютного усмотрения. Если я принял решение устремиться к этой цели, т. е. принял решение, которое только и может привести меня к философскому становлению, то тем самым я избрал в качестве начала абсолютную нищету познания.
Эдмунд Гуссерль "Картезианские медитации"
Если ее [диалектику] понимать не как форму модифицированно-непрямого логосного выражения эйдетики, а как претендующую на непосредственное отражение эйдетики или тем более действительности, она может оказаться инструментом идеологического произвола, поскольку вместо эйдетических антиномий она в таком случае будет бесконтрольно манипулировать обработанными – с тем или иным идеологическим «интересом» – данными чувственного опыта. Диалектика, как и аналитика, не имеет прямого – минуя эйдетический уровень — выхода на действительность.
«Эйдетический язык» (реконструкция и интерпретация радикальной феноменологической новации А. Ф. Лосева)
Принявший благодать почитает себя уничиженным более всех грешников, и такой помысел насажден в нем, как естественный, и чем глубже входит он в Познание Бога, тем больше почитает себя невеждою, чем более учится, тем более признает себя ничего не знающим. Сие же споспешествующая благодать производит в душе, как нечто естественное.
преподобный Макарий Великий
Умный знает, как легко сделать глупость, он всегда настороже, и в этом его ум. Глупый не сомневается в себе; он считает себя хитрейшим из людей, отсюда завидное спокойствие, с каким он пребывает в глупости. Подобно насекомым, которых никак не выкурить из щелей, глупца нельзя освободить от глупости, вывести хоть на минуту из ослепления, сделать так, чтобы он сравнил свои убогие шаблоны со взглядами других людей. Глупость пожизненна и неизлечима.
Хосе Ортега-и-Гассет
ВЫХОД ЗАМУЖ
Помню, пришла я домой, мама сидит за столом, левой рукой подпирая лоб, в правой у нее мундштучок вишневый с половинкой сигареты,— и вся она устремлена в тетрадь; способность отключаться, сосредоточиваться только на том была у нее феноменальной.
Я говорю:
— Мам!
Никакой реакции. Я опять:
— Мам!
С трудом оторвавшись, поднимает голову:
— Что?
— Мам, между прочим, я выхожу замуж.
— Между прочим? Поздравляю! — и опять в тетрадь. Потом, осознав, поднимает голову: — А ты его любишь?
— Очень!
— Значит, не любишь. Если бы любила, сказала бы просто — люблю. А «очень» — это не то.
Я походила по квартире, посидела на кухне, подумала и решила, что «очень» действительно что-то не то... Прихожу обратно.
— Мам!
— Что?
— Я не выхожу замуж, между прочим.
— Между прочим? Поздравляю!
(Из книги "Стихи и устные рассказы"А.Эфрон)
Однажды Ариадне Эфрон, дочери Марины Цветаевой, пришло письмо от Анны Саакянц, исследователя творчества её матери, в котором та жаловалась, что в русском языке есть проблема — трудно подобрать большое количество рифм на "ща": "Сочиняю длинную поэму, девять пар рифм уже есть, надо еще четыре". И буквально за полчаса был написан ответ, хотя их автор уже и сама забыла, когда в последний раз писала свои собственные стихи.
Сожравши макароны и порцию борща,
Сижу я над Скарроном, зубами скрежеща,
Сжигая папиросы и семечки луща,
Решаю я вопросы, душою трепеща:
Нужны ли сочиненья в честь шпаги и плаща
При свете выступлений великого Хруща?
Нужны ль народу темы про даму и хлыща?
В век атомной проблемы нужна ли нам праща?
Проходят по страницам, подолом полоща,
Испанские девицы, любовников ища;
Та — толстая как бочка, а эта — как моща,
Толкаются по строчкам, болтая и пища,
Одна другой милее — но все ж не клевеща,
Ведь каждая глупее свинячьего хряща!
А юноши не краше на заднице прыща,
Не сеют и не пашут, по принципу клеща.
Но их существованье, достойное хвоща,
Расходится в изданьях, хоть и по швам треща.
"Искусства" и "Гослиты", свой опыт обобща,
Пускают в свет пиитов, всю прозу истоща.
Все это наш читатель приемлет не ропща,
Театра почитатель сидит рукоплеща,
Любуясь, как на сценах средь лилий и плюща
Купаются в изменах актеры сообща.
Гряди скорей, Софронов, комедию таща,
Гони взашей Эфронов — на них нужна вожжа!
Итак, Анетке рыжей (пусть примет не взыща!)
Нажив на этом грыжу, шлю тридцать рифм на "ща".
...Каждая книга — кража у собственной жизни. Чем больше читаешь, тем меньше умеешь и хочешь жить сам.
Ведь это ужасно! Книги — гибель. Много читавший не может быть счастлив. Ведь счастье всегда бессознательно, счастье только бессознательность.
Читать все равно, что изучать медицину и до точности знать причину каждого вздоха, каждой улыбки, это звучит сентиментально — каждой слезы.<...>
Виноваты книги и еще мое глубокое недоверие к настоящей, реальной жизни. Книга и жизнь, стихотворение и то, что его вызвало, — какие несоизмеримые величины! И я так заражена этим недоверием, что вижу — начинаю видеть — одну материальную, естественную сторону всего. Ведь это прямая дорога к скептицизму, ненавистному мне, моему врагу!
Мне говорят о самозабвении. «Из цепи вынуто звено, нет вчера, нет завтра!»
Блажен, кто забывается!
Я забываюсь только одна, только в книге, над книгой!
Но как только человек начинает мне говорить о самозабвении, я чувствую к нему такое глубокое недоверие, я начинаю подозревать в нем такую гадость, что отшатываюсь от него в то же мгновение. И не только это! Я могу смотреть на облачко и вспомнить такое же облачко над Женевским озером и улыбнусь*. Человек рядом со мной тоже улыбнется. Сейчас фраза о самозабвении, о мгновении, о «ни завтра, ни вчера».
Хорошо самозабвение! Он на Генуэзской крепости, я у Женевского озера 11-ти лет, оба улыбаемся, — какое глубокое понимание, какое проникновение в чужую душу, какое слияние!
И это в лучшем случае.
То же самое, что с морем: одиночество, одиночество, одиночество.
Книги мне дали больше, чем люди. Воспоминание о человеке всегда бледнеет перед воспоминанием о книге, — я не говорю о детских воспоминаниях, нет, только о взрослых!
Я мысленно все пережила, все взяла. Мое воображение всегда бежит вперед. Я раскрываю еще нераспустившиеся цветы, я грубо касаюсь самого нежного и делаю это невольно, не могу не делать! Значит я не могу быть счастливой? Искусственно «забываться» я не хочу. У меня отвращение к таким экспериментам. Естественно — не могу из-за слишком острого взгляда вперед или назад.
Остается ощущение полного одиночества, которому нет лечения. Тело другого человека — стена, она мешает видеть его душу. О, как я ненавижу эту стену!
И рая я не хочу, где все блаженно и воздушно, — я так люблю лица, жесты, быт! И жизни я не хочу, где все так ясно, просто и грубо-грубо! Мои глаза и руки как бы невольно срывают покровы — такие блестящие! — со всего.
Что позолочено — сотрется,
Свиная кожа остается!
Хорош стих?
Жизнь — бабочка без пыли.
Мечта — пыль без бабочки.
Что же бабочка с пылью?
Ах, я не знаю.
Должно быть что-то иное, какая-то воплощенная мечта или жизнь, сделавшаяся мечтою. Но если это и существует, то не здесь, не на земле!
Все, что я сказала Вам, — правда. Я мучаюсь, и не нахожу себе места: со скалы к морю, с берега в комнату, из комнаты в магазин, из магазина в парк, из парка снова на Генуэзскую крепость — так целый день.
Но чуть заиграет музыка, — Вы думаете — моя первая мысль о скучных лицах и тяжелых руках исполнителей?
Нет, первая мысль, даже не мысль — отплытие куда-то, растворение в чем-то…
А вторая мысль о музыкантах.
Так я живу.
То, что Вы пишите о море, меня обрадовало. Значит, мы — морские?**
У меня есть об этом даже стихи, — как хорошо совпало! [ст."Душа и имя"]
Курю больше, чем когда-либо, лежу на солнышке, загораю не по дням, а по часам, без конца читаю, — милые книги! Кончила «Joseph Balsamo» — какая волшебная книга! Больше всех я полюбила Lorenz’y, жившую двумя такими различными жизнями. Balsamo сам такой благородный и трогательный. Благодарю Вас за эту книгу. Сейчас читаю M-me de Tencin, ее биографию***.
Думаю остаться здесь до 5-го мая. Все, что я написала, для меня очень серьезно. Только не будьте мудрецом, отвечая, — если ответите! Мудрость ведь тоже из книг, а мне нужно человеческого, не книжного ответа.
Au revoir, Monsieur mon pére spiritu<e>[До свидания, мой духовный отец].
(Из письма М. Волошину, Гурзуф, 18 апреля, 1911)
Граммофона, м. б., не будет.
------
* В 1903 г. сестры Цветаевы недолгое время жили в пансионе Лаказ в Лозанне рядом с Женевским озером.
** М. Волошин был увлечен гипотезой французского физиолога Р. Кентона о происхождении жизни из морских глубин, о тождестве «между кровью и морской водой». На М. Цветаеву эта теория произвела впечатление: сам Волошин казался ей «настоящим чадом, порождением, исчадием земли с дремучим лесом вместо волос, со всеми морскими и земными солями в крови».
*** Бальзамо (Balsamo) и Лоренца (Lorenz) — герои романа А. Дюма-отца «Записки врача. Жозеф Бальзамо».
Мадам де Тансен (1685–1749), сестра лионского архиепископа, прославилась своими любовными интригами. В 1726 г. была посажена в Бастилию по обвинению в убийстве одного из своих любовников. Выпущенная оттуда, изменила образ жизни и собрала вокруг себя многих знаменитых литераторов. Главное ее произведение: «Mémoires du comte de Comminges».
Я лишен, и может быть это моя настоящая лишенность и настоящая нищета, НЕнужного. Опять не в том смысле, что я лишен машины Saab и подмосковного четырехэтажного дворца и убеждаю себя, что мне это не нужно, — по-честному я знать так, так урезать себя не могу, может быть именно без них нет мне настоящего осуществления, но это опять под «может быть», а я лишен НЕнужного в смысле НЕнудящего. Всё вокруг меня и во мне давит, гонит, заставляет, нудит так или по-другому, жгуче или нет, и ИМЕННО потому, что я себя не уговариваю, что это ничего, что это так, без ресторана и без театра можно обойтись, и наоборот, ЗАМЕЧАЯ всю эту сплошную, круговую нужду, я замечаю и еще одно лишение, вот это: я жестко лишен НЕнужного, чего-то такого, что на меня не давило бы принуждением.
Может быть ЭТО НАСТОЯЩАЯ НИЩЕТА, которую мы за «нуждами» еще чувствуем — КАК ЕСЛИ БЫ НУЖДЫ ДОЛЖНЫ БЫЛИ БЫТЬ И СТРАШНО МНОГО НУЖД ИМЕННО ДЛЯ ТОГО ЧТОБЫ МЫ НЕ ЗНАЛИ НУЖДУ В НЕ-НУЖНОМ? В наше скудное время обращает на себя внимание радость, с какой люди объявляют громадность нужд, иногда откровенно, как высокое правительственное лицо объявило: наше время не для песен. Поэзию и философию можно пока отставить. Они НЕ-нужное, по Аристотелю философия НЕ нужна.
Владимир Бибихин . «Пора (время-бытие)»
Я только что вернулась со скалы Айвазовского в Алупке, сегодня утром ходила туда и обратно пешком. Такое божественное утро, я словно летела. Никого вокруг, кроме нескольких работников, как будто все принадлежит мне, и я шла, разговаривала, думала, благодарила Бога.
Из письма великой княгини Елизаветы Федоровны к княгине З.Н. Юсуповой, 1908 г.
В наше непростое время это уже не совсем так. Сегодня, благодаря новейшим технологиям, крысиным повадкам можно научить лебедя и пр. И, главное, лебедь может утратить память о том, что значит быть лебедем. Если мы говорим о людях, разумеется, а не о животных.
Как бы сложна и тяжела ни была жизнь, она не в состоянии переделать голубя в крысу, а удава — в лебедя. Крыса всегда останется крысой, а ехидна — ехидной. Голубю не внушить убеждения крысы. Крысиные замашки может перенять только крыса.
Владимир Гаврилин
Удел великого — вечно погибать и вечно воссоздаваться. Каждый новый родившийся человек творит его для себя, для других. И каждый раз оно погибает от проникшего в него и паразитирующего в нем вируса, всосавшего в себя соки, силы, идеи великого, для того чтобы стать еще мощнее, мельче и смертоноснее. Только великое способно породить ничтожное. Таковы законы, порожденные человеческими устремлениями по выдуманному пути, — так называемого “прогресса”, пути борьбы, неизбежно приводящей к делению на низкое и высокое, бесконечно гнусное и бесконечно благородное, чудесно гуманное и чудовищно жестокое, сосуществующее лишь одним способом — ложью, ибо для сосуществования столь полярных начал нужно оправдание. (Если не оправдывать, то необходимо будет признаться в безумии мира, как мыслящего, так и не мыслящего.)
А ложь возможно оправдать лишь ложью. Правда не нуждается в оправдании...
Владимир Гаврилин
