Дневник
Водка, по-видимому, телевизор, нецензурная брань, политика как заигрывание с революционным изменением, вообще революционное изменение, — но похоже, что подобная критика культуры слишком обречена быть удавшейся, эффектной. Слишком ясно, что опыта НИЧЕГО в человечестве много, и это самый невыносимый опыт, и от пустоты оставленности делается очень многое, а может быть всё? Розанов: «Есть глубокая справедливость в мысли, что всё, что ни делает человек, он делает для того только, чтобы забыться. Он страшится остаться с собою, почувствовать себя, почувствовать свое существование» («О понимании»).
Владимир Бибихин. «Чтение философии»
Я заметил… садясь в такси, очень часто бывает, что бедолага таксист вне себя от раздражения. И вот однажды я сел к такому водителю, и он заговорил… он начал всех обвинять, что они неправы, но я хранил безмолвие. Я не вступал в разговор, не отвечал на его вопросы, и постепенно идеи водителя начали менять своё русло, и по одной только причине моего полного молчания, он начал говорить преимущественно приятные вещи о мире, его окружавшем.
Моё представление о том, как нужно действовать в обществе во имя перемен состоит не в том, чтобы протестовать против зла, а в том, чтобы позволить ему умереть своей собственной смертью. Я думаю, мы можем утверждать, что структура власти гибнет, потому что не в состоянии дать никаких вдохновляющих объяснений того, чем она занимается. Полагаю, что протесты против неё лишь придадут ей жизненных сил, наподобие тому, как усиливаешь огонь, раздувая его. Поэтому лучшее, что можно сделать — игнорировать зло, направить своё внимание к другим вещам, предпринять действия положительного характера, вместо того, чтобы подпитывать негатив, отрицая его.
Джон Кейдж
В своём П-м письме, которое, к сожалению, редко читают, Платон
пишет:
Более всего надо печься о том, чтобы ничего не записывать, но всё
познавать и усваивать: ведь невозможно, чтобы написанное не получило
огласки. Поэтому я никогда ничего не писал о таких вещах, и на свете нет
и не будет никакой Платоновой записи; а то, что теперь читают, — это
речи Сократа, когда он, ещё молодой, был прекрасен1.
Здесь Платон, этот славящийся своей плодовитостью писатель, от
казывается от всего написанного. Вернее, утверждает, что всё, что он
написал, представляет собой не его собственные философские сочине
ния, а всего лишь стенограммы бесед, которые вёл со своими ученика
ми и оппонентами Сократ. В своих письмах Платон говорит, что писать
о трудных философских вопросах — дело совершенно бессмысленное
и даже вредное: люди с философски одарённой душой и сами до всего
этого дойдут, а бездарные, прочитав такие сочинения, преисполнятся
либо гордыней, либо презрением к философии, которую они тем самым
якобы превзошли. В VII-м письме Платон рассказывает, что сиракуз-
ский тиран Дионисий Младший, прослушав его наставления, записал
услышанное и стал выдавать этот текст за своё собственное учение.
Платона же огорчил не факт плагиата, а то, что этот человек выказал тем са
мым полную неспособность к философии. Таким образом, говорит он,
никогда и ни при каких обстоятельствах не стоит писать философские
трактаты. Единственно приемлемая форма письма для философа — это
сочинения по истории философии.
Делёз, создавший свой «философский театр», похоже, был солида
рен с платоновской точкой зрения. Его собственная философия стала
ниспровержением платонизма, причём инструменты А^Л ЭТОГО нис
провержения он находил у самого Платона. Он с полным основанием
мог бы сказать, используя старинный платоновский стиль, что никогда
ничего не писал о важных проблемах, поднятых древним философом,
а лишь записывал то, что говорил сам Платон, ниспровергая платонизм.
Делёз говорил, что философ — это претендент. Тот, кто претендует на
истину, споря с философом-другом или с философом-предшествен
ником. Тот, кто претендует тем самым на дружбу. А самое главное —
на мудрость, ведь философия — это и есть любовь к мудрости, а фи
лософ — её поклонник, домогающийся её и претендующий стать её
любовником. У него множество соперников, и окончательным победи
телем никогда не станет ни один из них. А потому, действительно, фило
софия не имеет ничего общего с сочинением трактатов, автор которых
излагает плоды мудрости, которой он якобы овладел, но представля
ет собой вечное соперничество. Другими словами, философия — это
история философии.
Все эти трюизмы призваны обозначить стратегию настоящей кни
ги — историко-философской книги, книги-комментария. Ведь коммен
татор — это тот же претендент. Ему, конечно, страшновато ставить себя
в один ряд с такими грандиозными фигурами, как Платон и Делёз, а по
тому он норовит спрятаться за чужую спину, заявив, что попросту изла
гает чужую мысль. Само по себе это не постыдно, ведь к этому призывал
и божественный Платон. Глупо и думать, будто скромный комментатор
претендует втереться в ряд великих мыслителей. Однако, сколько бы он
ни подчёркивал, что всего лишь излагает какого-то философа, в данном
случае — Делёза, говорит-то здесь именно он. А значит, он тоже оказы
вается в ряду претендентов.
Жиль Делёз. Философия различия. Введение
---
1 ПЛАТОН. Письма. Пер. С. П. Кондратьева / Соч. в 4-х т. Т. 4. М. : Мысль, 1994. С. 46
Чудо трагизма в том, что трагичное не убивает, не подавляет высшего сознания человека, но преображает его, очищает и возвышает. Выход в новое и высшее - таково действие трагизма. Трагизм возвышает человека над будничностью, повседневностью. В этом большая радость и освобождение души. Сила героев, мучеников как раз в том, что гибелью своей в этом мире они говорят громкое "нет" злу и "да" - своей любви, своим святыням.
Архиепископ Иоанн Сан-Францисский (Шаховской)
Как образ Божий, как призванный быть чадом Божиим, причастником естества Божия - человек есть великая ценность, дороже целого мира. Нужно бы сознавать это, благодарить за это Бога, вести себя соответственно этому, а на деле человек или не знает своего истинного величия, или в силу испорченности полагает своё "Я" в пустяках, ратует за мелкое самолюбие, тщеславится, гордится... и делается неприятным для Бога, и для людей. Эта извращенность хуже других грехов и трудно исцеляется, т.к. касается самой глубины души человека, его основы. Смирение есть исправление этого извращения, вот почему оно так и ценится.
Игумен Никон(Воробьев) Письма студентам Московской духовной академии 7 апреля 1962 год.
Человек может всю жизнь прожить в пределах своего государства и "не найти" своей родины, и не полюбить её, так что душа его будет до конца патриотически пустынна и мертва; и эта неудача или личная неспособность приведет его к своеобразному духовному сиротству. В современном мире есть множество таких несчастных безродных людей. Идея родины ничего не говорит их душе. Идея родины предполагает в человеке живое начало духовности, а в них духа нет или он безмолвствует. То, во что они верят, - есть материя, то, чего они хотят, - есть новое распределение материальных благ. Орган духа атрофирован в них; как же они могут найти и полюбить родину?
Иван Ильин " Религиозный смысл философии"
В молодости я требовал от людей больше, чем они могли дать: постоянства в дружбе, верности в чувствах. Теперь я научился требовать от них меньше, чем они могут дать: быть рядом и молчать. И на их чувства, на их дружбу, на их благородные поступки я смотрю как на настоящее чудо – как на дар Божий.
Альбер Камю "Записные книжки"
Человек никогда не бывает счастлив, но проводит всю свою жизнь в погоне за тем, что, по его мнению, сделает его счастливым; он редко достигает своей цели, а когда и достигает, то лишь разочаровывается; под конец он в основном терпит крушение и приходит в гавань без мачты и снастей. А потом уж все одно, был он счастлив или несчастен, ибо жизнь его – не что иное как нынешнее мгновение, вечно исчезающее; и теперь оно кончилось.
Артур Шопенгауэр
«Я считаю более храбрым того, кто одолевает свои желания, чем того, кто побеждает своих противников» (Аристотель).
В счастливое время жил Аристотель. Сейчас многие не имеют своих желаний* - сегодня многим надо придти к ним, чтобы стать собой.
А ещё можно утратить все желания, вплоть до потери желания жить.
Лучше, я думаю, не бороться со своими желаниями, а выстраивать внутри себя правильную иерархию желаний.
Перефразировать Аристотеля сегодня можно было бы так: «Я считаю более храбрым того, кто одолевает отсутствие своих желаний, своё нежелание жить и хотеть, и живёт в поисках правильной жажды, чем того, кто побеждает своих противников».
-----
* Желания сегодня навязывают извне с помощью технологий, и это ложные желания.
У книги нет ни объекта, ни субъекта, она по-разному
материально соткана из крайне разных дат и скоростей.
Приписывать книгу субъекту значит упускать из виду та
кую работу материй и внешний характер их отношений.
Это значит фабриковать «благого Бога» ради геологиче
ских движений. В книге, как и во всём остальном, есть ли
нии артикуляции или сегментации, страты и территории;
но также и линии ускользания, движения детерриториза-
ции и дестратификации. На таких линиях сравнительные
скорости потока влекут за собой феномены относитель
ного замедления, вязкости или, наоборот, стремительно
сти и разрывов. И линии, и измеримые скорости — всё это
конституирует некую сборку. Книга — такая сборка, и, как
таковая, она ни к чему не приписана.
Ж. Делёз, Ф. Гваттари, Тысяча плат
Известно, что вещи и люди вынуждены «скрываться», обречены «прятаться» перед тем, как проявиться. Да и как может быть иначе? Ведь они неожиданно возникают среди множества, в которое прежде не входили, и потому, чтобы не оказаться отвергнутыми, должны выдвигать на передний план те качества множества, что они сохраняют. Так сущность вещи никогда не проявляется при ее возникновении, но всегда – в «середине» ее существования, в процессе ее развития, после того, как окрепнут ее силы.
Жиль Делез
