Дневник

Человек настолько консервативное существо, что всякая перемена, даже перемена к лучшему, пугает его, и он обыкновенно предпочитает привычное, хотя бы дурное, старое — новому, даже хорошему. 

Лев Шестов. «Апофеоз беспочвенности»

Христос никогда не сделал ни одного замечания по поводу тела человека. Он не сказал Закхею: «Как ты мал!» Не сказал Иуде: «Как ты безобразен!» Не сказал расслабленному: «Как ты расслаблен!» Не сказал прокажённому: «Какой от тебя дурной запах!» Христос постоянно общался с действительностью в людях, то есть с их душами. Это Душа душам говорила, Душа души лечила и поднимала. Говорить о телах присутствующих людей Христос считал неприличным почти так же, как серьёзные люди считают неприличным говорить друг другу об одежде. 
Поэтому когда человек заговорит с тобой, не думай о его теле, не оглядывай его тело, а смотри в его душу, проверяй его душу, вживайся в его душу — и тогда будешь его понимать. И когда ты говоришь с человеком, не думай ни о своём, ни о его теле, а думай о своей душе и его душе, повторяя про себя: «Это душа душе говорит, душа с душой общается». И тогда ты почувствуешь присутствие Бога между вами. И будешь понятым и понимающим.

Святитель Николай Сербский

Любить что бы то ни было – значит упорно настаивать на его существовании; отвергать такое устройство мира, при котором этого объекта могло бы не быть. Заметьте, однако, что это, по существу, то же самое, что непрерывно вдыхать в него жизнь, насколько это доступно человеку – в помыслах. Любовь – это извечное дарение жизни, сотворение и  пестование в душе предмета любви.
Ненависть – это истребление, убийство в помыслах; к тому же, в отличие от убийства, совершаемого один раз, ненавидеть – значит убивать беспрерывно, стирая с лица земли того, кого мы ненавидим.

Хосе Ортега-и-Гассет

============================================

Последние двести лет очень много говорили о любовных историях и очень мало – о любви. И если все эпохи начиная с добрых времен Древней Греции создавали свои великие теории сердечных чувств, два последних столетия ее лишены.
Античный мир вначале предпочел всем другим доктрину Платона, затем – стоистическую.
Срeднeвeковьe освоило теории Фомы Аквинского и арабов; восемнадцатый век усердно штудировал теории душевных волнений Декарта и Спинозы.
Все дело в том, что в прошлом не было ни одного великого философа, который не считал бы себя обязанным предложить собственную доктрину. В новейшее же время не предпринято ни одной выдающейся попытки систематизации чувств. И
лишь недавние труды. Пфендера и Шелера достойно продолжают тему. Между тем наш духовный мир становится все сложнее, а эмоциональные переживания – острее.
Поэтому-то мы не можем уже довольствоваться этими старыми теориями аффектов. К примеру, то опрeдeлeниe любви,
впитавшее дрeвнeгpeчeскую традицию, которое мы находим у Фомы Аквинского, очевиднейшим образом ошибочно. Согласно ему, любовь и ненависть – два проявления желания, влечения, стремления к чему-то. Любовь – это стремление к
чему-то хорошему, к хорошему в нем – concupiscibile circa bonum; ненависть, или антистpeмлeниe, – это неприятие чего-то злого, именно злого в нем – concupisobile circa malum.
Мы видим здесь смешение влечения и желания с чувствами и эмоциями, которым грешила вся старая психология вплоть до XVIII столетия.
Смешение, которое напомнит о себе в эпоху Возрождения, впрочем претворившись уже в эстетическую категорию. Так, Лоренцо Великолепный утверждал, что 1'amore е un appetito di bellezza .
Это и есть одно из существеннейших отличий, которое надлежит осмыслить, чтобы от нас не ускользнуло то, в чем заключается своеобразие любви и ее сущность. Наш душевный мир особенно щедр на любовные порывы; не будет преувеличением даже счесть их символом щедрости как таковой. К любви восходит многое из того, что присуще человеку: желания, мысли, волевые акты, поступки – все это, порождаемое любовью, как урожай семенами, самой любовью не является, однако подтверждает ее существование. Бесспорно, что так или иначе нас влечет то, что мы любим; однако столь же очевидно, что нас влечет и то, чего мы не любим, что не затрагивает наших чувств. Хорошее вино влечет нас, но любви не вызывает; наркомана влечет наркотик и в то же время вызывает отвращение связанными с ним опасными последствиями.
Но есть еще одна, более веская и тонкая причина рaзгpaничивaть любовь и желание.
Собственно говоря, желать чего-либо – это значит стремиться обладать им, причем под обладанием так или иначе понимается включение объекта в нашу жизненную сферу и превращение мало-помалу в часть нас самих. Именно поэтому
желание умирает тотчас после того, как удовлетворено; обладание для него смерть.
Напротив, любовь – это вечная неудовлетворенность. Желание пассивно, и желаю я, в сущности, одного – чтобы объект желания устремился ко мне. Я живу в надежде на притяжение ко мне всего сущего. И наоборот, в любви, как мы еще убедимся, все проникнуто активным началом. Вместо того чтобы объект приближался ко мне, именно я стремлюсь к объекту и пребываю в нем. В любовном порыве человек вырывается за пределы своего "я": быть может, это лучшее, что придумала Природа, чтобы все мы имели возможность в преодолении себя двигаться к чему-то иному. Не оно влекомо
ко мне, а я к нему.
Августину Блаженному, одному из тех людей, раздумья которых о любви отличались особой глубиной, по своему душевному складу, быть может, наделенному наивысшей силой любви, подчас удавалось преодолевать понимание любви как желания и влечения. В минуту вдохновения он сказал: "Amor meus, pondus mewm; illo feror, quocumque feror" – "Любовь моя, бремя мое;
влекомый им, я иду повсюду, где я иду". Любовь – это притяжение к любимому.
Спиноза попытался избежать ошибки и, оставив в стороне влечения, искал любовным порывам и ненависти эмоциональное объяснение; согласно ему, любовь – это радость познания предмета любви. Любовь к чему-то или к кому-то
– это якобы не более чем радость и одновременно сознание, что рады мы благодаря этому чему-то или кому-то. И снова перед нами смешение любви с ее возможными последствиями. Разве кто-нибудь сомневается, что предмет любви
может принести радость любящему? Однако столь же верно, что любовь бывает печальной, как смерть, безысходная смертная мука. Более того, истинная любовь лучше познает саму себя и, если угодно, свою цену и свои масштабы в страдании и мучениях, которые она приносит. Влюбленной женщине огорчения, причиняемые ей любимым,
дороже бесстрастного прозябания. В письмах Марианны Алькофарадо, португальской монахини3 , встречаем следующие признания, адресованные ее неверному соблазнителю: "...в то же время я благодарю вас в глубине сердца за
отчаяние, которому вы причина, и я ненавижу покой, в котором я жила, прежде чем узнала вас".
"...Я нашла хорошее средство против всех этих зол, и я быстро освободилась бы от них, если бы не любила вас более; но, увы! что за средство! 
Нет, я предпочитаю страдать еще более, чем забыть вас. Увы! От меня ли это зависит? Я не могу упрекнуть себя в том, чтобы я хоть на одно мгновение пожелала не любить вас более; вы более достойны сожаления, чем я, и лучше
переносить все те страдания, на которые я обречена, нежели наслаждаться убогими радостями, которые дают вам ваши французские любовницы". Первое письмо кончалось словами: "Прощайте, любите меня всегда и заставьте меня
выстрадать еще больше мук". Минуло два века, и синьорита де Леспинасс4 писала: "Я люблю вас
так, как только и стоит любить, – безнадежно".
Спиноза ошибался: любовь и радость не одно
и то же5 . Тот, кто любит родину, способен отдать
за нее жизнь, и верующий идет на мученическую
смерть. И наоборот, ненависть и злоба нередко
находят удовлетворение в самих себе и хмелеют от
радости при виде беды, обрушившейся на
ненавистного человека.
Учитывая, что эти известные определения
полностью нас не удовлетворяют, думаю, стоит
попытаться проaнaлизиpовaть чувство любви
столь же непосредственно и скрупулезно, как это
делает энтомолог с пойманным в лесу насекомым.
Надеюсь, что читатели любят или любили кого-то
либо что-то и способны ныне взять свои
ощущения за трепетные крылышки и устремить на
них неторопливый внутренний взор. Я перечислю
основные, самые общие признаки этой жужжащей
пчелы, которая умеет собирать мед и жалить.
Читатели сами решат, насколько мои выкладки
соответствуют тому, что они познали, вглядываясь
в себя.

Для начала согласимся, что у любви
действительно много общего с желанием,
поскольку его объект – предмет или человек –
действует на него возбуждающе. Волнение,
которым охвачен объект, пеpeдaeтся душе. Таким
образом, это волнение по сути своей
центростремительно: оно направлено от объекта к
нам. Что же касается чувства любви, то
возбуждение предшествует ему. Из ранки,
нанесенной нам стрелой волнения, пробивается
любовь, которую неудержимо влечет к объекту: а
значит, движется она в обратном по сравнению с
возбуждением и любым желанием направлении.
Путь ее – от любящего к любимому, от "меня к
другому, то есть центробежен. В этом – в
постоянном душевном порыве, в движении к
объекту, от моего "я" к сокровенной сути
ближнего – любовь и ненависть сходятся. Ниже
речь пойдет о том, в чем они отличаются. При
этом не нужно думать, что в нашем стремлении к
предмету любви мы добиваемся лишь близости и
совместной в бытовом плане жизни. Все эти
проявления как следствия любви и в самом деле
порождены ею, однако для выяснения ее сути не
представляют особого интереса, и посему в ходе
нашего анализа мы будем полностью их
игнорировать. Мои размышления касаются чувства любви в его душевной сокровенности как
явления внутренней жизни.
Любящий Господа устремляется к нему не
телом, а все же любить его – значит стремиться к
нему. В любви мы забываем о душевном покое,
теряем рассудок и все свои помыслы
сосредоточиваем на любимом. Постоянство
помыслов и есть любовь.
Дело в том – отметим это, – что мыслительный
и волевой акты мгновенны. Мы можем
замешкаться на подступах к ним, но сами-то они
промедлений не терпят: все происходит в
мгновение ока; они молниеносны. Если уж я
понимаю фразу, то я понимаю ее сразу, в один
миг. Что же касается любви, то она длится во
времени. Любят не вереницей внезапных
озарений, которые вспыхивают и гаснут, как
искры в генераторе переменного тока; любимое
любят непрерывно. Этим определяется еще одна
особенность анализируемого нами чувства:
любовь струится как родник одухотворенного
вещества, как непрерывно бьющий ключ.
Употребив метафору, на которые столь щедра
интуиция и которые столь близки природе
интересующего нас явления, можно сказать, что
любовь не выстрел, а непрерывная эманация,
духовное излучение, исходящее от любящего и направленное к любимому. Течение, а не удар.
Пфендер с исключительной проницательностью подчеркивал текучесть и
длительность, присущие любви и ненависти.

Любовь и ненависть одинаково центробежны, в мыслях они движутся к объекту, наконец, они текучи и непрерывны, – таковы три общие для них приметы или черты.

Теперь можно определить и коренное отличие между любовью и ненавистью.
Устремленность у них общая, коль скоро они центробежны и человек в них стремится к объекту; при этом они проникнуты
противоположным смыслом, преследуют различные цели. В ненависти стремятся к объекту, но стремятся ему во зло; и смысл ее разрушителен.
В любви также стремятся к объекту, но ему во благо.
Размышление и желание лишены того, что можно назвать душевным жаром, в одинаковой степени присущим любви и ненависти. В отличие от раздумий над математической задачей от любви и ненависти исходит тепло, они пылают,
более того, накал их бывает различным. Не случайно в быту весьма метко об одном говорят, что он, влюбившись, охладел, а другой жалуется, что возлюбленная холодна и бесчувственна. Эти рассуждения о теплоте чувств невольно
приоткрывают завесу над любопытнейшими сферами психологических закономерностей. Мы могли бы обратиться к отдельным аспектам всемирной истории, если не ошибаюсь, обойденным до сих пор вниманием в области этики и искусства. Речь могла бы идти о неодинаковом накале различных великих цивилизаций и культурных эпох – о холоде
Древней Греции, Китая или XVIII столетия, о жаре средневековья или романтизма и т. д. Речь могла бы идти о роли в человеческих взаимоотношениях различной для разных людей степени их душевного горения: первое, что
ощущают при встрече два человека, – это присущий каждому из них эмоциональный накал.
Наконец, мы могли бы обратить внимание, что теплотой в той или иной степени хаpaктepизуются различные художественные, в частности литературные, стили. Однако было бы опрометчиво мимоходом затрагивать столь
обширную тему.
Не удастся ли нам приблизиться к пониманию этой теплоты, присущей любви и ненависти, если в поле нашего зрения попадет также объект? Как воздействует на него любовь? Издалека или вблизи, чем бы ни был предмет любви – женщиной или ребенком, искусством или наукой, родиной или Богом, – любовь печется о нем.
Желание упивается тем, что ему желанно, удовлетворяется им, но не одаряет, ничем не жертвует, ничем не поступается. У любви же и ненависти нет ни минуты покоя. Первая погружает объект, на каком бы расстоянии он ни находился, в благоприятную атмосферу ласки, нежности, довольства – одним словом, блаженства. Ненависть погружает его с не
меньшим пылом в атмосферу неблагоприятную, вредит ему, обрушивается на него как знойный сирокко, мало-помалу разъедает его и разрушает.
Вовсе не обязательно, как я уже говорил, чтобы это происходило в действительности; речь идет о намерении, которым проникнута ненависть, том ирреальном деянии, которое лежит в основе самого чувства. Итак, любовь обволакивает
предмет любви теплотой и довольством, а ненависть сочится едкой злобой.
Эти противоположные намерения в их действиях дают о себе знать и иным образом. В любви мы как бы сливаемся с объектом. Что означает это слияние? По существу, это слияние не в телесном смысле, да и вообще не близость. К
примеру, наш друг – определяя качества, присущие любви, не забудем и дружбу – живет вдали от нас и мы ничего о нем не знаем. Тем не менее мы с ним связаны незримой нитью – наша душа в, казалось бы, всеобъемлющем порыве преодолевает расстояния, и, где бы он ни был, мы чувствуем, что сокровенным образом соединились с ним. Нечто подобное происходит, когда мы в трудную минуту говорим кому-нибудь: можете рассчитывать на меня – я целиком в вашем распоряжении; иными словами, ваши интересы для меня превыше всего, располагайте мною как самим собой.
И наоборот, ненависть, несмотря на свою неизменную направленность к предмету ненависти, отдаляет нас от объекта в том же символическом смысле – она, разверзнув между нами пропасть, делает его для нас недосягаемым.
Любовь – это сердца, бьющиеся рядом, это согласие; ненависть – это разногласие, метафизическая распря, абсолютная
несовместимость с предметом ненависти.
Теперь мы имеем некоторое прeдстaвлeниe о том, в чем заключается эта активность, эта ревностность, которую мы, смею думать, выявили в любви и ненависти и которая отсутствует в пассивных эмоциях, таких, как радость или грусть. Не зря говорят: быть радостным, быть грустным. Это и в самом деле не более чем состояние, а не деятельность, не радение.
Грустный, будучи грустным, пребывает в бездействии, равно как и веселый – будучи веселым. Любовь же в мыслях достигает объекта и принимается за свое незримое, но святое и самое жизнеутверждающее из всех возможных дело –
утверждает существование объекта. Поразмыслите над тем, что значит любить искусство или родину: это значит ни на одно мгновение не сомневаться в их праве на существование; это значит осознавать и ежесекундно подтверждать их право на существование. Не так, впрочем, как это делает судья, знающий законы, приговоры которого поэтому бесстрастны, а так, чтобы оправдательный приговор был одновременно и поиском и итогом. И наоборот, ненавидеть – это значит в мыслях убивать предмет нашей любви, истреблять его в своих помыслах, оспаривать его право на место под солнцем. Ненавидеть кого-либо – значит приходить в ярость от самого факта его существования. Приемлемо лишь исчезновение его с лица земли.
Думаю, что у любви и ненависти нет признака более существенного, чем только что отмеченный.
Любить что бы то ни было – значит упорно настаивать на его существовании; отвергать такое устройство мира, при котором этого объекта могло бы не быть. Заметьте, однако, что это, по существу, то же самое, что непрерывно вдыхать в него жизнь, насколько это доступно человеку – в помыслах. Любовь – это извечное дарение жизни, сотворение и  пестование в душе предмета любви.
Ненависть – это истребление, убийство в помыслах; к тому же, в отличие от убийства, совершаемого один раз, ненавидеть – значит убивать беспрерывно, стирая с лица земли того, кого мы ненавидим.
Если на этой высокой ноте обобщить те особенности, которые нами выявлены, то мы придем к выводу, что любовь – это центробежный порыв души, которая непрерывным потоком устремляется к объекту и обволакивает его теплотой и довольством, превращая нас с ним в единое целое и утверждая бесспорность его существования (Пфендер).

Ортега-и-Гассет Х. Этюды о любви. Приметы любви

Любопытно, что только творчески бесплодные люди убеждены, что к науке, искусству или политике следует относиться серьезно, а любовные истории презирать, как нечто низменное и пустое. Мне в данном случае все равно: я ограничиваюсь констатацией того факта, что великие умы человечества были, как правило, людьми не слишком серьезными.

Хосе Ортега-и-Гассет "Этюды о любви"

Остерегайся вступать в пререкания с болтунами: речью владеют все, ум же достался немногим. 

Марк Порций Катон

Способно жить только то, что щедро, безумно, в тоске и отчаянии переплескивает через край. 

Владимир Бибихин, дневник, 88 г.

Жизнь может быть понята только назад, но она должна быть прожита вперед.
Серен Кьеркегор

Греки оставили нам в наследство прекраснейшее слово нашего языка: «энтузиазм», от «эн тео», что значит «бог, который внутри».

Луи Пастер | Симон Шноль

Мичурин мог часами разговаривать с погибающим растением, и оно возвращалось к жизни. Мог спокойно войти в любой двор и огромные сторожевые псы не лаяли. Более того, птицы без опаски садились ему на шляпу, плечи, ладонь и клевали зерна. 

Только в 51 год он начал печатать свои научные работы. Популярность мичуринских методик шагнула за пределы России, и плодовые сорта селекционера занимали значительные площади в США и Канаде. 

В 1898 году Всеканадский съезд фермеров, собравшийся после суровой зимы, констатировал, что все старые сорта вишен как европейского, так и американского происхождения в Канаде вымерзли, за исключением «Плодородной Мичурина» из города Козлова. 

Голландцы, знающие толк в цветах, предлагали Мичурину большие деньги (20 тысяч царских рублей золотом) за луковицы необычной лилии, которая выглядит, как лилия, а пахнет, как фиалка, с условием, что этот цветок больше не будет выращиваться в России. Мичурин лилию не продал, хотя жил бедно. 

А в марте 1913 года селекционер получил из департамента земледелия США послание с предложением переехать в Америку или продать коллекцию растений. С целью пресечь посягательства на гибриды садовод заломил такую сумму, что сельское хозяйство США было вынуждено сдаться 
На памятнике в центре Мичуринска пиджак ученого застегнут на «женскую» сторону. Многие полагают, что это ошибся скульптор. Однако Матвей Манизер, которому был заказан памятник, ваял его по фотографиям. Из-за крайней бедности Мичурин сам перелицовывал старую одежду. Сам шил рукавицы, туфли носил, пока не развалятся. Все, что он зарабатывал, уходило на оплату труда работников. Ему ничего не оставалось. 

Летом 1912 г. канцелярия Николая II послала в Козлов к Мичурину одного из своих видных чиновников — полковника Салова. Полковник был удивлен скромным видом усадьбы Мичурина, которая состояла из кирпичного флигеля и плетневого сарая, а также бедной одеждой её владельца, которого он принял сначала за сторожа. Салов ограничился обозрением плана питомника, не заходя в него, и рассуждениями о святости «патриотического долга», малейшее отступление от которого «граничит с крамолой». Через полтора месяца Мичурин получил два креста: Анну 3-й степени и Зелёный крест «за труды по сельскому хозяйству». 

В гражданскую войну, когда в город приходили белые, он прятал в своем подвале раненых красных, и наоборот: когда приходили красные – прятал раненых белых. Как случилось, что на него никто не донес – тайна. 

На другой день после октябрьской революции 1917 года, несмотря на продолжавшуюся на улицах стрельбу, Мичурин явился в только что организованный уездный земельный отдел и заявил: «Я хочу работать для новой власти». И она стала ему помогать. 

В 1918 году Народный комиссариат земледелия РСФСР экспроприировал питомник Мичурина, впрочем, тут же назначив его самого заведующим. 

Комната Мичурина служила кабинетом, лабораторией, библиотекой, мастерской точной механики и оптики и даже кузницей. Мичурин сам изобретал и конструировал свои инструменты: секаторы, барометры, прививочное долото, изящный портативный аппарат для выгонки эфирного масла из лепестков роз, зажигалку, портсигар. 

Специальной машинкой набивал папиросы табаком «мичуринского» сорта. Имел уникальную мастерскую по изготовлению муляжей фруктов и овощей из воска. Они считались лучшими в мире и были настолько искусны, что иные пытались их надкусить. Все оборудование он ковал и паял при помощи печи собственной конструкции. 

Ивана Владимировича соседи любили и боялись одновременно. За ним в народе закрепилась слава знахаря и колдуна. Он знал множество трав, которые обладают лечебными свойствами, готовил из них всевозможные мази и отвары, исцелял мигрень, свинку, почечные колики, фурункулез, сердечную недостаточность, удалял камни из почек. Он обладал способностью влиять на рост растений и поведение людей. 

Бывало, шел с тросточкой и показывал: «Этот, этот и этот оставить, остальные выкинуть». Из 10 тысяч сеянцев каким-то чутьем определял два-три. Его помощники втайне от него пытались пересадить отвергнутые им саженцы, но ни один не приживался. 

Так называемая «черноплодная рябина» — это не рябина (Sorbus), а арония (Aronia melanocarpa), также из семейства «Розовые». Выведена Иваном Мичуриным в конце XIX века как особая разновидность аронии черноплодной, с другим набором хромосом. Так что черноплодная рябина — это не совсем арония, но и совсем не рябина.

ВК

Для меня принятие обетов - это нечто еще более серьезное, чем для юной девушки замужество. Я обручаюсь Христу и Его делу, я все, что могу, отдаю Ему и ближним, я глубже ухожу в нашу Православную Церковь и становлюсь как бы миссионером христианской веры и дела милосердия.
Из письма великой княгини Елизаветы Федоровны к императору Николаю II, 1910 г.

Я уверен, что для полного овладения русским языком, для того, чтобы не потерять чувство этого языка, нужно не только постоянное общение с простыми русскими людьми, но общение с пажитями и лесами, водами, старыми ивами, с пересвистом птиц и с каждым цветком, что кивает головой из-под куста лещины.

Должно быть, у каждого человека случается свое счастливое время открытий. Случилось и у меня одно такое лето открытий в лесистой и луговой стороне Средней России – лето, обильное грозами и радугами. 

Прошло это лето в гуле сосновых лесов, журавлиных криках, в белых громадах кучевых облаков, игре ночного неба, в непролазных пахучих зарослях таволги, в воинственных петушиных воплях и песнях девушек среди вечереющих лугов, когда закат золотит девичьи глаза и первый туман осторожно курится над омутами. 

В это лето я узнал наново – на ощупь, на вкус, на запах – много слов, бывших до той поры хотя и известными мне, но далекими и непережитыми. Раньше они вызывали только один обычный скудный образ. А вот теперь оказалось, что в каждом таком слове заложена бездна живых образов. 

Какие же это слова? Их так много, что неизвестно даже, с каких слов начинать. Легче всего, пожалуй, с «дождевых». 

Я, конечно, знал, что есть дожди моросящие, слепые, обложные, грибные, спорые, дожди, идущие полосами – полосовые, косые, сильные окатные дожди и, наконец, ливни (проливни). 

Но одно дело – знать умозрительно, а другое дело – испытать эти дожди на себе и понять, что в каждом из них заключена своя поэзия, свои признаки, отличные от признаков других дождей. 

Тогда все эти слова, определяющие дожди, оживают, крепнут, наполняются выразительной силой. Тогда за каждым таким словом видишь и чувствуешь то, о чем говоришь, а не произносишь его машинально, по одной привычке. 

Между прочим, существует своего рода закон воздействия писательского слова на читателя. 

Если писатель, работая, не видит за словами того, о чем он пишет, то и читатель ничего не увидит за ними. 

Но если писатель хорошо видит то, о чем пишет, то самые простые и порой даже стертые слова приобретают новизну, действуют на читателя с разительной силой и вызывают у него те мысли, чувства и состояния, какие писатель хотел ему передать. 

В этом, очевидно, и заключается тайна так называемого подтекста. 

Но вернемся к дождям. 

С ними связано много примет. Солнце садится в тучи, дым припадает к земле, ласточки летают низко, без времени голосят по дворам петухи, облака вытягиваются по небу длинными туманными прядями – все это приметы дождя. А незадолго перед дождем, хотя еще и не натянуло тучи, слышится нежное дыхание влаги. Его, должно быть, приносит оттуда, где дожди уже пролились. 

Но вот начинают крапать первые капли. Народное слово «крапать» хорошо передает возникновение дождя, когда еще редкие капли оставляют темные крапинки на пыльных дорогах и крышах. 

Потом дождь расходится. Тогда-то и возникает чудесный прохладный запах земли, впервые смоченной дождем. Он держится недолго. Его вытесняет запах мокрой травы, особенно крапивы. 

Характерно, что независимо от того, какой будет дождь, его, как только он начинается, всегда называют очень ласково – дождиком. «Дождик собрался», «дождик припустил», «дождик траву обмывает». 

Разберемся в нескольких видах дождя, чтобы понять, как оживает слово, когда с ним связаны непосредственные впечатления, и как это помогает писателю безошибочно им пользоваться. 

Чем, например, отличается спорый дождь от грибного? 

Слово «спорый» означает – быстрый, скорый. Спорый дождь льется отвесно, сильно. Он всегда приближается с набегающим шумом. 

Особенно хорош спорый дождь на реке. Каждая его капля выбивает в воде круглое углубление, маленькую водяную чашу, подскакивает, снова падает и несколько мгновений, прежде чем исчезнуть, еще видна на дне этой водяной чаши. Капля блестит и похожа на жемчуг. 

При этом по всей реке стоит стеклянный звон. По высоте этого звона догадываешься, набирает ли дождь силу или стихает. 

А мелкий грибной дождь сонно сыплется из низких туч. Лужи от этого дождя всегда теплые. Он не звенит, а шепчет что-то свое, усыпительное, и чуть заметно возится в кустах, будто трогает мягкой лапкой то один лист, то другой. 

Лесной перегной и мох впитывают этот дождь не торопясь, основательно. Поэтому после него начинают буйно лезть грибы – липкие маслята, желтые лисички, боровики, румяные рыжики, опенки и бесчисленные поганки. 

Во время грибных дождей в воздухе попахивает дымком и хорошо берет хитрая и осторожная рыба – плотва. 

О слепом дожде, идущем при солнце, в народе говорят: «Царевна плачет». Сверкающие на солнце капли этого дождя похожи на крупные слезы. А кому же и плакать такими сияющими слезами горя или радости, как не сказочной красавице царевне! 

Можно подолгу следить за игрой света во время дождя, за разнообразием звуков – от мерного стука по тесовой крыше и жидкого звона в водосточной трубе до сплошного, напряженного гула, когда дождь льет, как говорится, стеной. 

Все это – только ничтожная часть того, что можно сказать о дожде. Но и этого довольно, чтобы возмутиться словами одного писателя, сказавшего мне с кислой гримасой: 

– Я предпочитаю живые улицы и дома вашей утомительной и мертвой природе. Кроме неприятностей и неудобств, дождь, конечно, ничего не приносит. Вы просто фантазер! 

Сколько превосходных слов существует в русском языке для так называемых небесных явлений! 

Летние грозы проходят над землей и заваливаются за горизонт. В народе любят говорить, что туча не прошла, а свалилась. 

Молнии то с размаху бьют в землю прямым ударом, то полыхают на черных тучах, как вырванные с корнем ветвистые золотые деревья. 

Радуги сверкают над дымной, сырой далью. Гром перекатывается, грохочет, ворчит, рокочет, встряхивает землю. 

Недавно в деревне один маленький мальчик пришел во время грозы ко мне в комнату и, глядя на меня большими от восторга глазами, сказал: 

– Пойдем смотреть гром?! 

Он был прав, сказав это слово во множественном числе: гроза была обложная, и гремело сразу со всех сторон. 

Мальчик сказал «смотреть грома», и я вспомнил слова из «Божественной комедии» Данте о том, что «солнца луч умолк». И тут и там было смещение понятий. Но оно придавало резкую выразительность слову. 

Я уже упоминал о зарнице. 

Чаще всего зарницы бывают в июле, когда созревают хлеба. Поэтому и существует народное поверие, что зарницы «зарят хлеб», – освещают его по ночам – и от этого хлеб наливается быстрее. 

Рядом с зарницей стоит в одном поэтическом ряду слово «заря» – одно из прекраснейших слов русского языка. 

Это слово никогда не говорят громко. Нельзя даже представить себе, чтобы его можно было прокричать. Потому что оно сродни той устоявшейся тишине ночи, когда над зарослями деревенского сада занимается чистая и слабая синева. «Развидняет», как говорят об этой поре суток в народе. 

В этот заревой час низко над самой землей пылает утренняя звезда. Воздух чист, как родниковая вода. 

В заре, в рассвете, есть что-то девическое, целомудренное. На зорях трава омыта росой, а по деревням пахнет теплым парным молоком. И поют в туманах за околицами пастушьи жалейки. 

Светает быстро. В теплом доме тишина, сумрак. Но вот на бревенчатые стены ложатся квадраты оранжевого света, и бревна загораются, как слоистый янтарь. Восходит солнце. 

Осенние зори иные – хмурые, медленные. Дню неохота просыпаться – все равно не отогреешь озябшую землю и не вернешь убывающий солнечный свет. 

Все никнет, только человек не сдается. С рассвета уже горят печи в избах, дым мотается над селами и стелется по земле. А потом, глядишь, и ранний дождь забарабанил по запотевшим стеклам. 

Заря бывает не только утренняя, но и вечерняя. Мы часто путаем два понятия – закат солнца и вечернюю зарю. 

Вечерняя заря начинается, когда солнце уже зайдет за край земли. Тогда она овладевает меркнущим небом, разливает по нему множество красок – от червонного золота до бирюзы – и медленно переходит в поздние сумерки и в ночь. 

Кричат в кустах коростели, бьют перепела, гудит выпь, горят первые звезды, а заря еще долго дотлевает над далями и туманами. 

Северные белые ночи, летние ночи Ленинграда – это непрерывная вечерняя заря или, пожалуй, соединение двух зорь, вечерней и утренней. 

Никто не сказал об этом с такой поразительной точностью, как Пушкин: 

Люблю тебя, Петра творенье, 
Люблю твой строгий, стройный вид, 
Невы державное теченье, 
Береговой ее гранит. 
Твоих оград узор чугунный, 
Твоих задумчивых ночей 
Прозрачный сумрак, блеск безлунный, 
Когда я в комнате своей 
Пишу, читаю без лампады, 
И ясны спящие громады 
Пустынных улиц и светла 
Адмиралтейская игла, 
И, не пуская мглу ночную 
На золотые небеса, 
Одна заря сменить другую 
Спешит, дав ночи полчаса 

Эти строки – не только вершины поэзии. В них не только точность, душевная ясность и тишина. В них еще все волшебство русской речи. 

Если бы можно было представить, что исчезла бы русская поэзия, что исчез бы самый русский язык, а остались от него только эти несколько строк, то и тогда богатство и певучая сила нашего языка были бы ясны каждому. Потому что в этих стихах Пушкина собраны, как в магическом кристалле, все необыкновенные качества нашей речи. 

Тот народ, который создал такой язык, – поистине великий и счастливый народ.

Константин Паустовский. Глава "Язык и природа" из 
повести "Золотая роза"

Чем умнее и культурнее человек, тем утончённее он способен себя обманывать. 

Карл Густав Юнг

Людям, до которых мне хоть сколько-нибудь есть дело, я желаю пройти через страдания, покинутость, болезнь, насилие, унижения — я желаю, чтобы им не остались неизвестны глубокое презрение к себе, муки неверия в себя, горечь и пустота преодолённого; я им нисколько не сочувствую, потому что желаю им единственного, что на сегодня способно доказать, имеет человек цену или не имеет: в силах ли он выстоять. 

Фридрих Ницше. Черновики и наброски, осень 1887 г.

Напрасно она пыталась иногда под покровом скромности утаиться от людских взоров: ее нельзя было смешать с другими. 
Из воспоминаний Архиепископа Анастасия, 1925 г.

В наше время счастье для большинства людей - это удовлетворение от того, что они получают больше, чем другие.

Эрих Фромм

Зловещая долина - гипотеза, по которой объект, выглядящий или действующий почти так же, как человек (но не в точности как настоящий), вызывает резкое отторжение у наблюдателя

Эффект «зловещей долины» — явление, основанное на гипотезе, сформулированной японским учёным-робототехником и инженером Масахиро Мори.

"Умная" машина давно существует, ее не надо изобретать и строить. Она уже давно вышла из подчинения своему творцу, человеку. Она уже давно преследует свои собственные цели, уже давно превратилась в самоцель, а человека рассматривает как средство и сырье своего собственного самоусовершенствования. Более того, она давно научилась использовать человека с его мозгом в качестве своей собственной «частичной детали», научилась подавлять его волю и угнетать его разум. Устройство этой — к сожалению, вовсе не фантастической — машины уже сто лет назад детально познано и описано в известном сочинении, которое называется «Капитал». Капитализм — это и есть производство ради производства, и есть грандиозная машина, превратившаяся в самоцель, а человека превратившая в средство, в сырье производства и воспроизводства своего ненасытного организма. Эта грандиозная машина, состоящая из миллионов частичных машин, вышла из-под контроля человеческого разума и воли, она стала умнее и могущественней, чем любой отдельный человеческий индивидуум, играющий в ней незавидную роль винтика. 
 
Эвальд Ильенков

Я живу в постоянном страхе, что меня правильно поймут.

Оскар Уайльд

Когда не обладаешь мудростью, остается любить мудрость, т.е. быть философом. 
Николай Бердяев

Избранные не те, кто кичливо ставит себя выше, но те, кто требует от себя больше, даже если требование к себе непосильно.
Хосе Ортега-и-Гассет

Человеку со всей определённостью необходимы общие убеждения и идеи, которые придают смысл его жизни и помогают ему отыскивать свое место во Вселенной. Человек способен преодолеть совершенно невозможные трудности, если убежден, что это имеет смысл. И он терпит крах, если сверх прочих несчастий вынужден признавать, что играет роль в сказке, рассказанной идиотом. 

Карл Густав Юнг «Архетип и символ»

Вся беда литературы в том, что в ней слишком много смысла. В реальной жизни никакого смысла нет. 
Олдос Хаксли. «Гений и богиня»

Надо собирать камни, которые в нас бросают. 
Это основание будущего пьедестала. 

Гектор Берлиоз

Чем утончённее человек, чем чувствительнее его сердце, чем отзывчивее его совесть, чем сильнее его творческое воображение, чем впечатлительнее его наблюдательность, чем глубже его дух — тем более он обречён страданию, тем чаще его будут посещать в жизни боль, грусть и горечь. 

Но мы часто забываем об этом, мы не думаем о нашей общей судьбе и совсем не постигаем, что лучшие люди страдают больше всех. И когда на нас самих изливается поток лишений, муки, скорби и уныния, когда, как ныне, весь мир погружается в страдание и содрогается во всех своих сочленениях, вздыхая, стеная и взывая о помощи, мы пугаемся, изумляемся и протестуем, считая всё это «неожиданным», «незаслуженным» и «бессмысленным». 

Иван Ильин, «Поющее сердце»