Дневник
Мышление бывает препятствием на пути к смыслу, если используется в качестве защитного механизма - то есть для того, чтобы рационализировать и отбросить то, что человек ощущает внутри себя. Всё, что является смыслом, полностью овладевает нами, мы чувствуем и ощущаем его еще до того, как он постепенно становится для нас осознанным.
Альфрид Лэнгле
«Я делаю то, что должен и что я считаю нужным, и делаю это так, как могу, — я не причесываю свою философскую работу под культурные задачи какой-то обобщенной современности... Я работаю из моего “вот я” и из моего... фактического происхождения. Этой фактичностью кишит, кипит человеческое существование».
(М. Хайдеггер, из письма ок. 1920 г.; цит. по: «Ранний Хайдеггер»)
Владимир Бибихи
Мне пришлось присутствовать при смерти духовной дочери моей – старушки семидесяти лет. Я много видел, как умирают люди, но я никогда не видел такой смерти. Я пришел, чтобы причастить ее Святых Тайн. Она спала. Мне подумалось: лучше ее не беспокоить и сначала приготовить все, а потом разбудить. Когда я стал будить ее, она не просыпалась. Я поднимал ее руками за плечи. Голова закидывалась назад. Она спала.
Тогда я стал громко звать ее, наклонившись к уху: Евдокия, Евдокия! Она не просыпалась! Тогда я понял, что это сон предсмертный. Я открыл книгу и стал читать Канон молебный на исход души. Во время чтения я видел, что ровное дыхание ее затихает, а когда я кончил и наклонился к ней – дыхание ее было едва заметно, но лицо оставалось таким же спокойным и тихим, как при здоровом сне. Я все время смотрел на ее лицо, и вот на глазах моих кончилось дыхание ее. Воистину в самом буквальном смысле заснула вечным сном. – Так умирают только неведомые миру, простые святые русские люди.
И только сказал я слово «отошла», как в комнату вошла женщина. Мне бросились в глаза эти громадные белые костяные серьги, как обручи, это странное модное жалкое платье, обтянутое, с голыми руками, и я увидел лицо испуганное, страдающее. Эта женщина упала на грудь умершей и стала рыдать. И вот я все думал, все думал: этот страшный мирской костюм, эти искреннейшие слезы и смерть человека – все это образ той же ненавистной мирской жизни и жизни духовной."
Св. праведный Алексий Мечев
«Самомнение у множества людей чрезмерно возросло» - значит случилось ослепление, оглупление, утрата света разума и сердца. Но рыба-то гниёт с головы - во всех смыслах. Хотя в современном мире изобретены социальные технологии демонского образца, когда ум портят через сердце, приобщая массы к ложному, лукавому, нечистому, к подменённому хорошему, т.е. фальшивому, ненастоящему хорошему. При этом эмоциональное в нас захлёстывает, а чувства, наоборот, атрофируются. Люди становятся бесчувственными, хотя выглядят чувствительными. Зашкальное эмоционирование, да ещё ложно направленное, равно мешает мышлению и чувству.
«Лет еще пятнадцать тому назад я спросил у одного великого духовного старца:
– Почему бы теперь-то и не процветать христианству? Нравы несомненно стали мягче; люди стали как будто жалостливее: боятся жестокостей, стыдятся их совершать. Отчего бы не соединить это с верой? Говорят много о любви; но разве любовь состоит в одном только опасении причинить физическое страдание ближнему: не пытать, не казнить, не сечь, не бить? Отчего же не любить и власть, начальство, духовенство? И богослужение, и родину, и войско, и государство? И во всех этих отношениях найдется место добрым и мягким чувствам… Озарить бы все этой верой и любовью к вере… Это так естественно, так самому приятно, и даже поэзии в этом чувстве так много!
– Нравы, правда, много смягчились, – отвечал старец. – Но зато самомнение у множества людей чрезмерно возросло, – увеличилась гордость. Не любят уже повиноваться никаким властям – ни духовным, ни светским: не хотят. Постепенное ослабление и упразднение властей есть признак приближения царства антихриста и конца мира. Одной мягкостью нравов христианства заменить нельзя».Константин Леонтьев. «Добрые вести»
Сила доброго помысла
— Геронда, в Ветхом Завете, в Четвертой Книге Маккавейской, говорится следующее: «Благочестивый помысл[1] не искоренитель страстей, а их противник»[2]. Что это значит?
— Смотри: страсти глубоко укоренены у нас внутри, но благочестивый, добрый помысл помогает нам не попадать к ним в рабство. Когда человек, постоянно включая в работу добрые помыслы, делает свое доброе состояние твердым, устойчивым, [его] страсти прекращают действовать и их словно не существует. То есть благочестивый помысл не искореняет страсти, но борется с ними и может их одолеть. В Четвертой Книге Маккавейской описаны [мучения], которые смогли перенести семь Святых Отроков, их мать Святая Соломонида и их учитель Святой Елеазар, имея благочестивые помыслы. Я думаю, что писатель [Священной Книги] говорит об этом для того, чтобы ясно показать силу доброго помысла[3].
Один добрый помысл равен по силе многочасовому всенощному бдению! Он обладает великой силой. Сейчас есть такие противоракетные системы, которые лазерными лучами поражают ракету противника еще на стартовой площадке и не дают ей взлететь. Так и добрые помыслы: они предупреждают взлет злых помыслов с диавольских «аэродромов», на которых те базируются, и не дают им подняться в воздух. Поэтому, насколько можете, постарайтесь не дать диаволу успеть насадить в вас злые помыслы. Постарайтесь сами опередить его и насадить в себе помыслы добрые, чтобы ваше сердце стало цветником и вашу молитву сопровождало божественное благоухание вашего сердца.
Если человек держит [в себе] пусть даже и «немного левый», то есть злой, помысл о ком-то, то какой бы подвиг он ни совершал — посты, бдение или что-то еще, — все пойдет насмарку. Чем поможет ему аскеза, если он не борется против злых помыслов, но принимает их? Почему он не хочет сначала очистить сосуд от грязного масляного отстоя, пригодного лишь на мыло, и только потом влить в него чистое масло? Зачем он смешивает чистое с нечистым и делает чистое ни на что не годным?
Один чистый, добрый помысл обладает силой большей, чем любой аскетический подвиг. К примеру, диавол воздвиг против юноши брань нечистых помыслов. Чтобы избавиться от них, юноша совершает всенощные бдения, постится, воздерживается от пищи и воды по три дня подряд. Однако один включенный им в работу чисты помысл обладает силой большей, чем все его бдения и пощения, и оказывает ему более существенную помощь.
— Геронда, говоря о «чистом помысле», Вы вкладываете в это слово узкий [аскетический] смысл или же употребляете его более широко?
— И широко тоже. Посредством добрых помыслов человек очищается и приемлет Благодать от Бога. А посредством «левых» [недобрых] помыслов он осуждает и несправедливо обвиняет других. Делая это, он препятствует приходу Божественной Благодати. А потом приходит диавол и терзает этого человека.
— То есть, Геронда, осуждая других, человек дает диаволу право его терзать?
— Да. Вся основа в добром помысле. Именно он возвышает человека, изменяет его к лучшему. Надо достигнуть такого уровня, чтобы видеть все чистым. Это и есть то, о чем сказал Христос: «Не́ суди́те на лица́, но пра́ведный су́д суди́те»[4]. А потом человек входит в такое состояние, что видит все не человеческим зрением, но духовными очами. Он всему находит оправдание — в добром смысле этого слова.
Нам надо быть внимательными, чтобы не принимать лукавых телеграмм диавола. Принимая их, мы оскверним «Хра́м Духа Свята́го»[5], от нас удалится Благодать Божия, в результате чего мы [духовно] ослепнем. Увидев наше сердце непорочным, чистым, Святый Дух приходит и обитает в нем. Ведь Святый дух любит непорочную чистоту. Поэтому Он и явился [на Иордане] в виде голубя[6].
Сноски:
[1] В святоотеческом аскетическом лексиконе слово «помысл» может означать как простую мысль, возникающую в уме, так и душевное движение, направленное к доброму или злому. Кроме этого, под «помыслом» может пониматься доброе или злое влечение, приобретенное с помощью ума, совести, чувства и воли. Любому делу предшествуют помыслы, поэтому для того, чтобы духовная борьба была правильной, она должна быть обращена в первую очередь на рассмотрение помыслов, с тем чтобы возделывать помыслы добрые и изгонять злые. Все христиане должны заниматься этим деланием, но особенно углубленно занимаются им монахи. (Далее примечания греческих издателей даются без указаний.)
[2] Четвертая Книга Маккавейская на русский язык не переведена. — Прим. пер.
[3] В русском переводе см. 2 Мак. 6, 7.
[4] Ин. 7, 24.
[5] Ср. 1 Кор. 6, 19 и 3, 16.
[6] См. Мф. 3, 16; Мк. 1, 10; Лк. 3, 22 и Ин. 1, 32.
"— Я вам радостную весть за сие скажу, — с умилением промолвил Тихон, — и Христос простит, если только достигнете того, что простите сами себе... О нет, нет, не верьте, я хулу сказал: если и не достигнете примирения с собою и прощения себе, то и тогда Он простит за намерение и страдание ваше великое... ибо нет ни слов, ни мысли в языке человеческом для выражения всех путей и поводов Агнца, «дондеже пути Его въявь не откроются нам». Кто обнимет Его, необъятного, кто поймет всего, бесконечного!"
Ф.М. Достоевский
О личности матери Леонардо историки спорили в течение многих столетий. Доподлинно было известно лишь её имя - Катерина. Исследователи склонялись к тому, что она была местной крестьянкой. Также существовали версии о её еврейском и даже китайском происхождении.
Однако нотариальный акт, найденный известным итальянским ученым Карло Вечче, проливает истинный свет на эту историю. Документ, датированный осенью 1452 года и подписанный отцом Леонардо, свидетельствует об освобождении черкесской рабыни по имени Катерина. Незадолго до этого у некой Катерины родился мальчик, крещенный Леонардо. Отцом ребенка является Пьеро да Винчи. Таким образом, цепочка документальных свидетельств позволяет сделать вывод, что освобожденная рабыня родом из Черкессии, и была матерью Леонардо да Винчи.
Профессор итальянской литературы Карло Вечче десятилетиями изучал жизнь да Винчи. На основании своего открытия, Вечче написал исторический роман «Улыбка Катерины», в котором исследует, каким образом пережитое его матерью сформировало творчество и жизнь Леонардо.
Необычная судьба матери несомненно оставила свой отпечаток на гении да Винчи. Катерина любила Леонардо больше жизни. И он отвечал ей взаимностью, хотя ему нельзя было называть ее мамой.
«Я был очарован ее руками, длинными, тонкими, но при этом сильными и уверенными, с возрастом покрывшимися трещинами и царапинами от тяжкого труда. Руками, что ласкали меня, укачивали, омывали. Мне хотелось зарисовать их, уловив каждое положение, каждый жест, движения пальцев, сокращения нервов и сухожилий, но я так ни разу и не преуспел: едва заметив мои попытки, она, улыбнувшись, прятала руки в складках гамурры и, назло мне, не вынимала до тех пор, пока сангина и уголь не оказывались на безопасном расстоянии. Не позволяла она и исполнить ее портрет с натуры. Пришлось мне постараться и запечатлеть это лицо в памяти: нежный абрис ясных глаз, милую улыбку, такую мягкую и неопределенную, что никогда не поймешь, радость была ей причиной или тонкая ирония, а может, отголосок давних страданий и тайного знания, неведомого простым смертным, или, может, все сразу, спутанное и смешавшееся. После, оставшись один в комнате, я пытался воссоздать то, что запомнил, в рисунках, которые, однако, не могли передать всех тех чувств и ощущений, что я испытывал рядом с ней...»
Карло Вечче «Улыбка Катерины. История матери Леонардо»
И как знать, возможно, один из этих портретов запечатлел улыбку Катерины, матери Леонардо да Винчи:
Голова Девы Марии
Голова женщины.
Голова Леды
Голова святой Анны
Дама с растрепанными волосами
Голова женщины
Голова женщины
Голова девушки
Эскиз к картине "Мадонна в скалах", изображающий ангела
«B толпе, хоронившей Ахматову, был еще один по-настоящему осиротевший человек — Иосиф Бродский. Среди друзей „последнего призыва“, скрасивших последние годы Ахматовой, он глубже, честнее и бескорыстнее всех относился к ней. Я думаю, что Ахматова переоценила его как поэта — ей до ужаса хотелось, чтобы ниточка поэтической традиции не прервалась. Вдруг она вообразила, что снова, как в молодости, окружена поэтами и опять заваривается то самое, что было в десятых годах. Ей даже мерещилось, что все в нее влюблены, то есть вернулась болезнь ее молодости. B старости, как я убедилась, люди действительно обретают черты, свойственные им в молодые годы (не потому ли, что ослабевает самоконтроль?). Co мной этого как будто еще не произошло. И все же прекрасно, что нашлись мальчишки, искренно любившие безумную, неистовую и блистательную старуху, все зрелые годы прожившую среди чужого племени в чудовищном одиночестве, a на старости обретшую круг друзей, лучшим из которых был Бродский».
Надежда Мандельштам, «Вторая книга»
Фото Б. Шварцмана. Похороны Анны Ахматовой. 10 марта 1966 года.
На фото Анатолий Найман, Евгений Рейн, Дмитрий Бобышев, Иосиф Бродский и другие.
«Я не стремлюсь быть хорошим человеком. Я стремлюсь быть цельным» (Карл Густав Юнг).
А ведь интересная мысль! Думаю, по-христиански это звучит примерно так: я не стремлюсь быть хорошим человеком, я стремлюсь быть со Христом - христовым. Есть о чём поразмышлять.
Немало людей врут себе о своей хорошести - возможно, именно потому, что их внимание приковано больше к этой самой хорошести, а надо бы ко Христу стремиться. Хорошесть наша суть христоцентричность. Другое наше добро исполнено злобы и эгоизма - от самости (из-за самолюбования).
Человек ограничен, он не может одновременно и равно хорошо заниматься собой и Христом. Христос делает меня хорошим, а не я сам делаю себя. Если я сам, то я, скорее, стану врагом Христу - он мне будет мешать быть хорошим по-моему. Или, точнее, я буду мешать Христу действовать во мне, буду наводить суету, буду хвастать перед другими, доказывая всем (и себе), что я таки действительно хороший.
Покаяние, наверное, тоже больше о Христе, чем обо мне - о том, что мешает во мне Христу, о том, чем я Ему мешаю. Акцент опять на Христе, потому и покаяние настоящее начинается как моя направленность ко Христу - как моя христоцентричность. До того - лишь подготовка к нему....
Люди доверчивы. Иногда, чем они разборчивее у себя под носом, тем лучше верят в любые рисованные декорации. Но не обманет только дыхание отрешенности, которому нет имени и для которого всё в мире одинаково родственно. Не верь тогда, что где-то есть что-то удостоверенное, патентованное. «Нет отшельника вне нас». Нет отрешенности, кроме той, которую мы знаем. Почему же ты ее боялся, бежал к «институтам» веры, знания? Боялся «нигилизма», своеволия. Доморощенных кумиров. Того безумия, когда сам для себя составляешь свои слова. Выходишь из общепринятого, а своего составить не можешь. — Пойми, что нет общепринятого. И нет двух путей, а есть недостаток усилия.
Владимир Бибихин. «Отдельные записи», 1985
