Дневник
Должны ли мы что-то друг другу? Каким должно быть общество людей для людей?Таким, чтобы человек мог состояться собой.
Богу - Богово, а ферзю - ферзёво, - говорю я, и слышу как это можно неправильно понять. Как обычно и понимают. Социально, психологически... Но понимать надо, прежде всего, онтологически. Если на онтологическом уровне это не соблюдено, то и на всех остальных соблюсти не получится. Там будут подмены, подделки, фальшивки.
Соблюдать онтологию эти фальшивомонетчики боятся, потому что утратят права на свои онтологически некорректные привилегии.
Онтологическая пешка стремится стать социальным ферзём, и у неё это получается. Онтологический ферзь не имеет такого рвения заполучить место ферзя, как у пешки - он и так ферзь. Но ферзь должен быть верен себе и стремится занять соответствующее себе место - не так как это стремится пешка, по-другому, но тоже должен.
И вот снится пешке сон, что она - ферзь... А вдруг это правда? Очень мало вероятно, потому что ферзям снятся другие сны.
Онтологические пешки боятся онтологических ферзей и потому создают такой мир, в котором онтология отменена. Они думают, что её на время хотя бы можно отменить. И правы: на время действительно - можно...
При встрече с психологом что важно? Чтобы не возникло ложных представлений о ситуации, а они легко возникают. Потому огромное значение имеет с какого ракурса клиент начинает говорить и показывать с чем пришел, потому что первый ярлык на его проблему навешивается тут же. И хорошо, если - на проблему, а не на самого клиента.
Хороший психолог, прежде всего, должен не быть склонным к упрощению своей задачи методом поспешного навешивания ярлыков. Каждый человек - неповторим, и сначала надо понять человека, и только потом прибегать к классификации его проблем. В противном случае возникает ситуация, когда ярлык подменяет собой человека. А ярлык - любой ярлык! - если он прицеплен, легко доказать (доказывающий в нас докажет что угодно).
Вспоминается знаменитый эксперимент американского психолога Дэвида Розенхана 1973 года, который стал одним из самых громких и скандальных событий в истории психиатрии.
Розенхан хотел проверить, смогут ли психиатры отличить здорового человека от больного, и насколько надежны психиатрические диагнозы. Несколько здоровых людей (сам Розенхан и добровольцы): психологи, студент-психолог, педиатр, психиатр, художник и домохозяйка получили задание попасть в психиатрические клиники и симулировать единственный симптом: на приёме у врача все жаловались на слуховые галлюцинации. Важно, что другие симптомы они не симулировали и вели себя абсолютно нормально.
Результат шокировал: все псевдопациенты были госпитализированы, всем, кроме одного, поставили диагноз «шизофрения», одному участнику диагностировали «маниакально-депрессивный психоз».
После публикации результатов первого этапа руководство одной из престижных психиатрических клиник заявило, что их врачи легко бы выявили симулянтов. Розенхан принял вызов и объявил, что в течение ближайших трёх месяцев снова пошлёт к ним псевдопациентов.
Персоналу клиники (врачам, медсёстрам, санитарам) было предложено оценивать каждого поступающего и определять, кто из них является симулянтом. В итоге за этот период в клинику поступил 193 реальных пациента, персонал ошибочно принял за симулянтов 41 человека, а ещё 42 заподозрил в этом. Ирония в том, что на самом деле Розенхан не отправил в эту больницу ни одного псевдопациента. Весь персонал с уверенностью «разоблачал» совершенно реальных больных людей.
Сила ярлыка («эффект Розенхана») столь велика, что получив диагноз, человек воспринимался исключительно через призму помеченной им болезни. Его нормальное поведение либо игнорировалось, либо истолковывалось как часть заболевания. Например, когда один из псевдопациентов рано приходил на обед, медсёстры записали это как симптом «орально-поглощающей» зависимости.
Эксперимент Розенхана ярко продемонстрировал, как легко можно ошибиться в диагнозе, особенно если есть предвзятость, и как сложно потом избавиться от ярлыка «психически больного».
когда студентов психологов или психиатров ради эксперимента послали в психбольницу имитировать заболевания. И потом раскрыть, что они студенты. Оказалось, персонал никому из них не поверил.
Как выжить? Как выжить?
Да никак - мы все умрём. Жить порой страшнее, чем быть мёртвым. Правда, умирать действительно страшно - смерть угрожает сопровождающими её муками (их то мы и боимся). Но тут, как говорится, когда придёт, тогда не отвертеться. Но иногда везёт людям, шанс, что всё будет хотя бы более-менее выносимо, - есть.
Как не допустить ада на земле? Так уже допустили - он настаёт, поздно жонглировать идеями. Надо было не мнить себя самыми умными, а внимательно всматриваться в трудный опыт предков. Выкинули опыт прежних поколений, как хлам - обесценили. А теперь-то что? Новый хлам вытесняет не хлам.
Как выжить душой? Опять скажу - никак! Душу надо тратить, а не беречь. И тратить с пользой: «Кто положит душу свою за други своя...». Это ведь не только о воинстве, не только о социальном служении. Нынче модно блюсти границы, права, интересы - всё законно, правильно, но главное - в другом.
Трать себя, как умеешь, как можешь - ради блага Целого, и Целое о тебе позаботится таким образом, какой сочтёт нужным.
Может и умрёшь. Не обязательно телом, может - душой. Или даже духом - говорят же: пал духом, не падай духом... Упадёшь, непременно упадёшь, если придавит по-настоящему воцаряющаяся повсеместно нежизнь. Но и тут есть надежда - возможно, не всё в тебе может умереть. Смотря как ты жил. Смотря как тратил душу.
Правильно тратить - дело почти невыполнимое, важнее в какую сторону ты склонен падать. Как и почему падаешь, что с тобой в падении происходит.
Упал? Смотри как лежишь. Падаешь? Изучай ситуацию в падении - ищи куда можешь течь, даже в процессе падения, или после падения. Не застывай! Жизнь должна течь. Куда? В сторону настоящей жизни, настоящих ценностей, идеалов, желаний, долженствований... Всё настоящее - достойная цель, смотри что остаётся в доступе.
А если ни до чего уже нет сил дотянуться? Тогда падай, без саможаления, с благодарностью за то, что жизнь была в тебе, и ты был в жизни.
А если не было жизни в жизни? Если вообще ничего живого не было открыто в себе? Тогда - не знаю...
Как всё-таки глубоко копал Гоголь, желая написать вторую часть «Мёртвых душ» - ему бы жить в наше время, теперь стало возможным написать такую книгу, как он хотел. Развитие психологии, в том числе социальной, помогло бы ему выявить искомые им причины и паттерны, приводящие к таким омертвениям, какие он зафиксировал. И он бы знал как их можно избежать. Но его вопрошание длится в людях, в нас - в обычных людях, в исследователях, учёных, в теориях и практиках.
Это удивительно - видеть как всё настоящее длится и не перестаёт течь в нас (пока не реализуется до конца). Интересно, ИИ, его создание, тоже как-то связан с вопрошанием Гоголя? Не удивлюсь, если со временем что-то такое замечу.
Странный Гоголь был настоящим гением. Жаль, мало осталось людей, кто понимает, что такое гений для всех. Гений перестали ценить, уаы... Продуктивность победила Присутствие. Смысл стал менять свои ориентиры.
Только онтологию нельзя изменить. Она такая как есть - всегда. Хотя, можно ведь начать иную, забросив прежнюю. Дорога в никуда - в конечном итоге, но какое-то время инерция жизни будет длиться. Такова сила жизни.
Задабривать и любить - разное. Можно завалить человека подарками, которые только бремя - не счастье. Ибо не щедрость через них действует, а её противоположность, только изворотливо замаскированная страх, хитрость, зависть...
Важны не подарки, а среда, важно пространство отношений - что в нём доминирует: забота о другом, внимание к другому или использование и потребление другого?
Недружественная среда губит. Человеку нужны не подарки, а любовь.
Это похоже на воздух, которым дышит душа. Каков воздух, какова среда, так и чувствует себя человек в отношениях, независимо от наличия подарков.
Оглядываясь на свою жизнь, вижу, что она состояла из сплошных ошибок. Но это ошибки такого рода, которые неизбежны, если прыгаешь в воду жизни, а плавать учишься по мере неумелого движения. Даже удивительно, что эта жизнь всё-таки худо-бедно состоялась.
Если Сократ не знает, то кто знает? Этот Кто-то, кто знает, всегда рядом со своими - т.е. с теми, кто ищет того, что во владении этого Кто-то.
Смотрю и вижу так много, что говорить не хочется. Ещё бы быть способным всегда удерживаться в этом чистом, спокойном состоянии - даже в бурю.
Бурю вынести легче, чем врага рядом, рядящегося под друга. Злоба рядится в любовь, ложь - в правду, а человек теряет свои онтологические ориентиры, а с ними отчасти и онтологические основания.
Если вместо ферзя на месте ферзя на шахматной доске будет лежать пуговица, партия состоится. Но если ферзь забудет своё «онтологическое место», он не сможет играть, забудет СВОЙ ход, даже находясь на шахматной доске.
Онтология снова выходит на первый план как последнее прибежище истины. Хранить своё онтологическое место - задача современного человека. Верность своей онтологии - спасает.
Хороша ли была жизнь, вероятно, можно понять, если спросить человека - согласился бы он прожить её снова или нет? Хотя - не факт, может это и ложный критерий...
А что хотелось бы изменить в том, что было? Я по-разному отвечаю себе - в разное время и в зависимости от контекста. Вопрос один, а вопрошания при этом разные. Потому, думаю, правильных ответов всегда несколько, т.е. никак не один.
Редко теперь пишу ручкой, потому с удивлением обнаружила насколько разным выглядит почерк в зависимости от ручки. И думаю дело не в ручке как таковой, а в её соответствии - по толщине, форме - свойствам руки, размерам пальцев и пр.
Подписывать книги надо правильной ручкой, а не любой, какая подвернулась. Надо завести такую ручку.
Хотя я не подписываю книги, если не просят. За редким исключением. Потому что я вся высказалась в книгах, а пустословить, да еще марать бумагу при этом, нехорошо.
Приятно замечать, что мой кризис помалу отступает. Скоро наверное я возвращу себе состояние, а котором подписывание книг - искусство общения, а не просто оставление памятной метки на радость владельцу.
Решила точнее ответить на вопрошание о моём методе - что мне ближе. Странное скажу - мне близко всё, что не врёт, и всему я нахожу в себе место. Не врёт в смысле онтологии, прежде всего.
Тут мне близок, к примеру, Роберт Лихи, который в одном из интервью сказал: «Жизнь это не про то, чтобы чувствовать себя хорошо. Это про то, чтобы чувствовать всё». Вот и мне важно это моё ВСЁ. Там же он процитировал одного из своих знакомых или приятелей - физика, кажется: «Существуют два типа концептов: которые обосновали неправильно, и которые еще не обосновали неправильно. Я думаю, это суть науки». То есть всё - неправильно обосновано. И тогда метод - это сам человек, прежде всего. Обезьяничать тут не самое лучшее дело. Правильно усвоить чужой опыт и метод может только тот, у кого уже найден свой - нащупан, по крайней мере. Иначе будут неизбежны упрощения и уплощения. Гении в этом смысле могут договориться (и то им сложно - по другим причинам), а вот их последователи - вряд ли.
Мой метод у меня есть. И книга почти готова. Поэтический метод присутствия. Это междисциплинарное и пограничное - тут есть и философия, и поэзия, и психология, и богословие.
В этом смысле мне близки, конечно, аналитическая психология Юнга, логотерапия Франкла, трансперсональная психология (Гроф, Уилбер), интегральная психология Уилбера, гуманистическая психология Маслоу... Я пока мало знаю, мало понимаю. Сейчас много всего, что стоит внимания. Планирую вникнуть в КПТ 3й волны - там есть хороший инструментарий. КПТ - это инструменты для меня, но не антропология. И не лично для меня инструменты - мои сложности иного порядка. Антропология у меня гораздо более сложная, чем КПТшная, но это не помешает взять на вооружение подходящие для ситуации методики.
Фрейд в начале сказал: «Бог - это иллюзия, инфантильная мечта о защите», для него трансцендентное было неврозом. Но Юнг возразил: «Нет, отсутствие связи с чем-то бОльшим - это и есть корень невроза». Это важное для понимания меня и моего подхода. В психологии есть и то, и другое. И важно не превращать метод в когнитивное искажение, а он таким становится, когда часть, фрагмент, воспринимают как целое. Целое - это весь человек целиком - все три бытийных уровня...
К цветаевскому «как собака».
Константин Сергиенко в своей книге «До свидания, овраг» даёт ключ - потрясающий по глубине. Его персонажи - собаки. Бездомные собаки, живущие в овраге, который сносят. Их верность человеку не требует награды, она просто есть. Даже вопреки. И вот интересное: собаки, по красивой версии Сергиенко, сворачивают свою речь до «гав-гав», потому что человеку некогда слушать. Это акт верности: собака не навязывается, не требует, не борется. Она просто остаётся рядом, даже если её не слышат. Когда Человек спрашивает, что значит «гав-гав», Собака отвечает: «Пока мы жили как брат с братом, я говорила понятно. Теперь нам не о чем разговаривать». Верность здесь — это сохранение памяти о том времени, когда диалог был возможен. И даже когда диалог исчез, верность остаётся.
Я думаю, в контакте с обесслушиванием (брак с Эфроном был именно таким для Цветаевой) происходит то же самое, верность говорит: сворачивайся, уменьшайся. И противление этому - любовь к Логосу. Т.е. обесслушивание усиливает страсть - отсюда такой избыток Цветаевский. Преодоление обесслушивания, чтобы речь не превратилась в удобное «гав-гав».
Женское Цветаевой и превращается в некое обесцененное и обесслушанное «гав». По природе вещей мужское даёт закон, и женское следует закону. Но личностное не мирится, ищет спасение в Слове и «выходит замуж» за Логос - подчиняется закону Логоса и тем преодолевает Евино пленение мужским.
То есть оно не принимает Евино пленение мужским как окончательный закон. Оно ищет спасение в Слове и подчиняется уже другому закону - закону Логоса. И это очень важно: она преодолевает не мужское как таковое, а плен недостаточного, глухого, не удерживающего мужского закона. Не беззаконием преодолевает, а высшим законом.
Отсюда и сила её поэзии. Цветаева не просто кричит из раны, она выходит из плена в Слово. Поэтому её стихи могут быть мученическими и жизнеутверждающими одновременно.
Это есть у меня в «Одуванчик и солнце». Цветаева спасает личность браком с Логосом. Вот откуда сила её стихов. Жизнеутверждающая, как у Одуванчика
Есть у меня знакомая, которая задаётся вопросом о выборе психологического метода для практики: кому какой метод подходит и почему. Благодаря её вопрошанию (обращению ко мне с вопросом и желанию понять), я высмотрела основной структурный принцип, которым это регулируется.
Так как основной инструмент психолога - его собственная личность, архитектура метода и архитектура личности должны подходить друг другу. Сложная архитектура личности благодарно выдержит и сложность любого подхода, который заработает «в руках». Она сможет выбирать метод не под себя, а под клиента. Архитектура попроще будет более ограничена в выборе. Это не означает, что приверженность одному методу - это плохо. Человек может влюбиться в своё дело именно как в тот или иной метод. Иногда человек выбирает такой сложный метод, что его изучение требует отдачи ему целиком - психоанализ, например. Другой будет использовать приёмы психоанализа, когда это уместно, а в целом решит работать, скажем, в экзистенциальном подходе.
В разных методах - разная антропология, и мировоззрение специалиста должно быть в согласии с антропологией метода. Хотя и тут не без оговорок. Взгляд КПТ, например, довольно упрощённый, но это не значит, что подходы и инструменты КПТ нельзя использовать в других методах. Наоборот, их можно очень продуктивно использовать в моменте, если это нужно, а потом пойти дальше.
Более того. В психологию обычно приходят люди, переживающие кризис. То есть, их личность имеет определенный набор паттернов взаимодействия с другими, с проблемой, с собой, с миром, и важно не оказаться с клиентом в триггерном для себя, сильно заряженном эмоционально, пространстве. Но при этом метод не должен стать формой избегания. Скорее, он должен быть для психолога формой преодоления собственных слабых зон.
Целостность и тотальность - это очень разные вещи. Целостность удерживает различия, а тотальность их поглощает. Именно поэтому целостность всегда требует служения, а тотальность требует подчинения. Они отчасти похожи, обе про целое, но природа понимания «целого» в них совершенно разная.
И люди разные внутри, исповедующие свою правду из целостности и из тотальности. Последние - деструктивны, и это очевидно не всем и не сразу, а только целостным натурам, которые сами живут и мыслят из целостности.
* * *
Тотальность - агрессор, целостность - освободитель. Тотальность - насилие над формой, целостность - верность форме. Часто агрессор рядится в одежды освободителя.
Тотальность - это кукушонок, выталкивающий всех из присвоенного себе чужого гнезда. Он разрушитель путей, структур и форм. Целостность - восстановитель связей и отношений.
Нарциссизм - это про тотальность. Трансперсональная личность - про целостность, уважение к иному, к границам. Тотальность всегда мнит себя исключительной, вытесняя иное как неважное - в отличие от целостности.
Верность целому возможна только из целостности, а чаще она лишь тотальность, косящая под целостность, т.е. ложная (это проще исполнить). Религиозно если: фанатизм тотален, как психическое заболевание, а святость целостна, целомудренна.
Такие темы по-настоящему раскрываются изнутри опыта.
Что такое моё Я? То, что служит Целому теми дарами, которые получены от Целого - от Софии. София - это сотворённая целостность мироздания, живой замысел Творца о творении. Бог творит только живое - таково свойство Его природы.
Но это очень высокая планка, мало кому понятная и не всем доступная в полной мере. На самом деле целостностей много. Существует иерархия целостностей. Первая (она же - последняя, потому что вполне собирается в целое, когда на мета-уровнях собран порядок) - это целостность самого человека. Собранная воедино целостность индивида превращает его в Личность (она собирается постепенно - не сразу). И тут всё сложно, потому что есть целостность телесного единства, есть целостность душевного и и есть духовная целостность индивида (она же личность, т.к. это одновременно и включение в сеть Целого софийного начала).
Другая целостность - целостность пары. Муж и жена образуют целостность, которая даёт начало целостности семьи. И в этом смысле в семью включается всё живое, что в орбите пары - вся жизнь, которая в рамках их заботы и ответственности.
И так, следуя той же логике, можно восходить дальше по мета-этажам живого: пара, семья, народ, человечество - все эти целостности включают заботу о целостном комплексе живого, которое входит в зону заботы и ответственности. Следующий уровень - планетарный, потом галактический...
И вот подлинное Я - это тот, кто заботится и оберегает свои целостности. Свои - это те, что вверены ему как целому в заботу и ответственность.
Неподлинное - это то, что мнит себя на месте целого, частичность, которая не видит, что она - не целое; частичность, утратившая жажду по целому, понимание целого и, конечно, не имеющая заботы и ответственности о живом, которое должно бы быть вверено. Целостность - это забота, забота - это целостность.
Неподлинное - это часть, утратившая память о своей включённости в целое. Она начинает считать себя самодостаточной, и тогда рождается присвоение, сама потребность в присвоении себе и только себе, из-за которой исчезает забота. Отношения тогда становятся инструментальными.
Нецелостное всё может извратить и пепереврать, сделав неподлинным.
Психотик создаёт в семейной системе избыточное напряжение, на преодоление которого уходит весь ресурс живых систем участников. Чтобы нормально жить, психическое напряжение надо снять. Это как в теле - всё, что перенапряжено, перестаёт нормально оживляться кровью, снабжаться питательными веществами и функционировать. Поломки начинаются в тех местах, где избыток перенапряжения.
Члены семьи вокруг психотика (или, по крайней мере, кто-то один - самый близкий) вынуждены перерабатывать его психотические выбросы, чтобы очищать психическое поле, в котором живут. В итоге основным режимом их существования становится переработка психотического сырья, поставляемого в общее психическое пространство психотиком, а не собственное функционирование, что со временем сказывается и на качестве их жизни и на способе функционировании их личности (переход в пограничное состояние).
Моя помощница Софийка пишет чудесные сказочки. Незамысловатые, но глубокие. Я их очень люблю. Вот одна из них:
Жила-была девочка, которая несла в ладонях огонь. Огонь был настоящий: от него светлели стены, проступали лица, и даже старые письма начинали дышать.
Но ладони у девочки были живые, не железные. И однажды мудрая женщина сказала ей: огонь нельзя нести только огнем. Ему нужна чаша.
Девочка долго искала чашу и думала, что чаша должна быть золотой. А потом нашла простую глиняную: в ней были трещинки, следы воды, немного земли на донышке и чье-то теплое имя.
Она поставила огонь в чашу — и он не стал меньше. Он стал видимым.
А рядом легла маленькая записка: не суди огонь за то, что он жег. Но и не забудь руки, которые его несли.
2 июля 2026
Про доверие
Собака спит на диване. Это маленький почти 13-летний чих. Я собираюсь поработать, сидя на диване, чтобы расслабить тело. Кладу на спинку дивана, как на полку, стопки своих тетрадей и папок. Проснувшись от тревожащего звука, но чувствуя, что это я, собака приоткрыла глаза и тут же спокойно уснула.
Она услышала возможную опасность в звуке, но рядом я, а значит можно не подниматься, не проверять, не защищаться. Это и есть доверие! Когда я рядом, можно расслабиться — ничто не угрожает.
Примерно так должен чувствовать себя ребёнок в присутствии матери, жена в присутствии мужа и наоборот. Примерно так же должен чувствовать себя клиент в присутствии психолога.
Не мысль «я решила доверять», а телесное знание, что рядом с этим человеком достаточно безопасно, чтобы расслабиться и просто быть собой; что рядом с ним не нужно постоянно находиться в обороне.
Мир может шуметь, пугать, что-то может меняться — строиться или разрушаться, но рядом есть тот, кто не пугает, не нападает, не исчезает непредсказуемо.
Психолог не отменяет боль, тревогу, конфликт или сложность жизни. Но его присутствие может стать пространством, где не надо защищаться от самого контакта. Где можно постепенно открыть глаза, услышать себя, свой внутренний шум — и не сбежать в ужасе. Где есть достаточно уважения, устойчивости и бережности, чтобы психика начала говорить правду.
Доверие рождается не из красивых слов. Оно рождается из повторяющегося опыта: в присутствии этого человека мне безопасно быть живым.
Интересный опыт пережила на КПТ-практике.
1 Память отдаёт восприятие больше из данного момента, а не из прошлого
Мы работали с давней очень травматичной ситуацией. Оценивая уровень стресса в ней, я поставила около 70% (а это чуть больше минимума, травматичность начинают отсчитывать после 60% ). Так ли это было на самом деле, в моменте, внутри самого события? Не уверена. Скорее это уже сегодняшняя оценка — из нынешнего состояния, из большей собранности, из возможности смотреть на прошлое не только глазами той, кто была в ужасе, но и глазами той, которая справилась и выжила.
С памятью вообще непросто. Она не хранит прошлое, как точную видеозапись. Каждый раз, когда мы возвращаемся к событию, мы встречаемся не только с тем, что было, но и с тем, как мы сейчас можем это выдержать, понять, назвать. Поэтому иногда трудно отделить так было тогда или так это звучит во мне сейчас.
Похоже, память отдаёт восприятие больше из данного момента, а не из прошлого. И не знаю всегда ли так или есть какие-то условия (например, градус напряжения), при которых так, а при других - иначе. Или же правда так было? Ответить точно сложно, потому что в настоящее, живое, воспоминание можно войти только однажды - когда впервые в него заходишь. Потом оно перезаписывается, в памяти хранится уже последняя трактовка и отношение считывается из неё.
2. Исцеление начинается не с того, что боль исчезает, а с того, что ты понят и принят другим в своём состоянии
Второй момент более сложный, потому что речь о совсем маленьком ребенке. Мне было года три наверное (точно не больше пяти), когда родители решили зарубить моего друга петушка - это был лишний петух и какой-то неправильный по их словам. Я не позволила им это сделать, закатив истерику. И то была не просто эмоция, а цельное чувство/действие, что важно.
Неперносимый ужас! Друга, пусть даже неправильного, нельзя обесценивать и убивать. Надо отдать должное родителям, что они всё-таки приняли мой бунт всерьёз и уступили, пусть и не навсегда (позже меня пытались накормить борщиком из моего петушка - я, конечно, отказалась), но в той ситуации ужасный конец петушка не случился. Даже не представляю что стало бы с моей психикой в противном случае. Я до сих пор помню имя моего петушка - его звали Тьо-тьо или Тё-тё...
Родители уступили, но не поняли, не вошли в мой ужас, не признали: для тебя это действительно важно и страшно; ты защищаешь любимое живое существо; твоя боль имеет смысл.
Так вот, на практике сокурсница, следуя учебному плану сессии, вела со мной беседу о той детской травме. Так впервые, спустя много лет, кто-то оказался рядом с моим детским горем, предложив не взрослое правильное объяснение, а сопереживание, соприсутствие, живое участие.
И я неожиданно поняла, что до сих пор не оплакала то горе до конца, не закрыла рану. Мои глаза и сердце, глаза почти уже 60-летней женщины, пережившей много такого, что кажется и пережить невозможно, заплакали о той драме.
Неожиданно! Но я поняла что случилось. Моя сокурсница, с очень подходящим именем Анастасия, оказалась первым за всю мою жизнь человеком, который действительно зашёл вместе со мной в ту крайне травматичную ситуацию и разделил горе того маленького ребёнка, которым я была. А в детстве, внутри самого события, рядом не оказалось человека, который разделил бы моё переживание - именно поэтому рана не залечилась.
Мне кажется, в этом один из секретов успешной терапии. Человеку нужен не столько анализ или техника, не столько правильная интерпретация или правило, ему, прежде всего, нужен человек - живой и доброжелательный свидетель его опыта. Кто-то, кто может войти рядом в болезненное внутреннее событие и без внешнего оценивания и обесценивания присутствовать рядом - тихо, надёжно, спокойно.
Так мы встретились с Анастасией внутри моего внутреннего события (вот что творит хороший психолог с клиентом!), общались на живом языке (сердечном - общем для всех живых сердцем людей, а в страдании все люди живут как живые); встретились глазами, переживаниями, сочувствием.
Важно просто быть рядом настолько живо и точно, чтобы одинокое переживание перестало быть одиноким. Когда человека действительно слышат, внутри психики что-то начинает меняться, соединяться (потому так страшно обесслушивание). Боль не обязательно исчезает сразу, но меняются её статус и место. Она уже не лежит отдельной капсулой ужаса, забытым детским провалом. Она становится частью истории, которую можно выдержать, назвать, разделить и постепенно исцелять.
Более того, я поняла, что тот глубочайший личностный и экзистенциальный кризис, из которого я сейчас выхожу, топологически связан с этим детским - провал в полную беспомощность. Всего дважды в жизни я пережила обрушение мира - тогда, трехлетним ребенком, и недавно. Я слышу это как нечто единое, и это помогает исцелению того и этого. И здесь открывается ещё один, более глубокий слой.
Исцеление начинается не с того, что боль исчезает, а с того, что ты понят и принят другим в своём состоянии, а между разрозненными провалами возникает связь - тоннель, столб, мост... Психика строит такие мосты, чтобы там, где были отдельные бездны, возникла внутренняя архитектура.
Возник «структурный столб» - возможно, новая несущая линия, которая прошла через разные возраста и разные события:
маленький ребёнок → ужас беспомощности → защита живого → отсутствие понимающего и принимающего свидетеля
↓
взрослая женщина → новый провал в беспомощность → поиск опоры → появление свидетеля
↓
сегодняшнее Я → связывает оба события → слышит единую форму → начинает собирать целостность
Этот столб не равен воспоминанию. Он похож на вертикаль, которая удерживает разные этажи опыта: детский, взрослый, сегодняшний. До этой связки детская часть могла оставаться где-то внизу, в отдельной зоне плача; взрослая часть - в другом обвале; сегодняшняя часть - в попытке понять. А теперь между ними возникла проводимость.
Проводимость - ключевое слово, жизнь может течь и дышать в этом оживлённом вниманием пространстве. Когда появляется проводимость, чувство может двигаться, смысл может проходить, свидетельство может достигать того места, куда раньше никто не входил. Память перестаёт быть закрытой комнатой. Она становится частью целого дома души.
Почему это похоже на восстановление архитектуры? Потому что архитектура появляется там, где есть отношения между частями. Отдельная травма - это ещё не архитектура. Даже два похожих события — ещё не архитектура. Архитектура возникает, когда между ними обнаруживается форма связи.
То есть терапевтический момент не просто «добавил поддержку». Он изменил топологию события. Там, где раньше была замкнутая капсула, появился вход. Там, где была глухая стена, появился проход. Там, где было одиночество маленького ребёнка, появилась встреча и возможность выхода.
В этом смысле встреча с другим человеком стала не внешним эпизодом, а «архитектурным вмешательством»: она создала новый путь внутри старой боли. Ранняя травма и поздний кризис оказались связаны одной формой внутреннего обрушения. Практика создала между ними проход, и благодаря этому появилась несущая структура, где раньше были разрывы.
Это не причинность, а топология. Не «одно породило другое», а «внутри обоих событий обнаружилась общая форма». И когда эта форма была услышана, психика получила возможность собирать себя не по принципу хаотических осколков, а по принципу внутренней архитектурной целостности.
Почему это исцеляет? Исцеление происходит благодаря изменению места боли в структуре.
Боль была:
отдельная → без свидетеля → без прохода → без языка → без места в целой истории
После встречи она становится:
связанная → услышанная → имеющая проход → названная → встроенная в целую историю
Это и есть структурное восстановление. Не обязательно окончательное, не обязательно полное, но достаточно реальное: появилась несущая связь, которую я услышала как соединяющий туннель или столб (смотря как смотреть).
Мне кажется, важно доверять этому слышанию. Не превращать его в красивую концепцию, а просто зафиксировать: появилась структура, которой прежде не было. Два события соединились, между ними возник туннель, внутри опыта обнаружилась архитектура. И в этой архитектуре маленький ребёнок уже не совсем один: к нему теперь есть путь.
Вообще удивительно, что трёхлетний ребёнок сумел как-то по-своему справиться с такой травмой без помощи взрослых (родители не одобряли мою сверхчувствительность). Думаю, не обошлось без поддержки природы (детство моё проходило по-эльфийски, я жила не в социуме, а среди безвинных птичек, цветочков, кузнечиков, ящериц, курочек, собак, садов и огородов...). Прямо скажу, думаю что и без софийной поддержки свыше тогда не обошлось.
Важный урок. Теперь на личном опыте я вижу как работает внутри моей психики ситуация, когда меня действительно слышат - в этом суть терапии. Мимолётная, как бы ничего не значащая встреча для меня оказалась очень значимой и плодоносной.
Ниже всего падает, когда падает, именно высокое. Низкому падать особо некуда. Глубина - это и высота, а иначе болезнь, деструкция, деформация структур. Глубина нуждается в высоте, чтобы не упасть. Высота тут не украшение глубины, а то, что удерживает глубину от провала в саму себя.
Есть красивый образ. Ласточка - символ души у греков, потому что она отдыхает на высоте. Если ласточка сядет низко - не взлетит. Погибнет. Душа, в послушании у которой находилась Цветаева, тоже отдыхает на высоте. Вот и Цветаева ищет высокий ответ не потому, что высокомерна, а потому что ищет опору в привычном высоком - ласточкин приём. И потому что обычная человеческая близость не вмещает весь её объем - нет искомого ею живого душевного отклика в другом.
Её запрос на высоту - не гордость, а боль вертикали, страдание из-за того, что рядом не хватает вмещающей её и откликающейся на её голос глубины другого. Мысль поэта и мыслителя живёт в диалоге с Логосом, но этот высокий адресат без глубины земного удерживания не спасает от катастрофы - высота без заземления не становится домом. От неё ждут земного, которого в ней почти нет, и отвергают её небесное - единственную опору и то, что животворит её в мире людей.
У Цветаевой получается не просто высота вместо земли, а трагическая замена земной формы вертикалью - лик сильнее лица, крылья сильнее рук. В этом её юродство... Её глубина настоящая, потому что в ней есть вертикаль, но когда вертикаль не имеет земной опоры, если она не удержана никем как земным сосудом (никем не принята), падение становится страшным. Цена падения высокой жизни высока.
Любимая ею арка - это отношение, в котором другого не опускают, цепляясь за мелкое и низкое, а, наоборот, поднимают в его высоту - пониманием. Высокая связь может быть аркой, но может стать и островом или тупиком, если не выдерживает напряжения жизни на разрыв целого. Крылья не заменяют рук, лик не заменяет лица...
Цветаевский запрос на высоту - это про то, что у окружающих не хватает глубины принять её, они не могут вместить её, а она нуждается в том, чтобы быть принятой хоть кем-то. Тогда пусть будет высота, - как бы решает психика. Но и для высоты нужна глубина. То есть, неизбежное и постоянное одиночество. Нет своей среды - еще один важный диагноз для цветаевской катастрофы. Человек без своей среды, чтобы выжить, вырастает в гения, но не может стать просто человеком - для этого нужен ему другой принимающий и выдерживающий его человек.
Бостонским браком называют совместное проживание двух женщин ради эмоциональной, финансовой и/или бытовой поддержки, когда между ними нет романтического или сексуального подтекста.
Отношения - это не только чувство между людьми, это еще и форма связи: пространство, границы, роли, верность, договорённость, забота, конфликт, ремонт, быт, смысл и способ быть вместе, не уничтожая субъектность друг друга.
Бостонский брак - это не просто «две женщины живут вместе» и не скрытое название лесбийской пары. Структурно это форма устойчивого женского союза, где дом, дружба, верность, взаимная опора, социальная автономия, интеллектуальная близость (иногда примешивается и романтическое измерение) собираются в альтернативную форму жизни вне обязательного брака с мужчиной.
* * *
Вероятно отношения Цветаевой и Сонечки были примерно такими же. Сонечка дорога Цветаевой как видящая, слушающая, поддерживающая и удерживающая живая подруга.
Цветаева о Сонечке:
Вся Сонечка - мой последний румянец
Меня же никто не слушает. Только вы
Я вам за всю вас... а вовсе не только за одни стихи
Если бы вы не писали стихов... вы все равно были бы — та же
руки, которые должны быть целуемы, а двигают шкафы / пуды
Чем больше я вас оживляю...
пока вы есть — все хорошо
Сцена с Ириной и Галлидой. Сонечка прощается с Ириной на кухне, благословляет ее, целует ручки, ножки, глазки, лобик, просит няню беречь, а Ирина повторяет свое детское: «Галлида! Галлида!». Сонечка входит не только к Марине, а в материнский круг - к ребенку, телу, благословению, расставанию.
«Тут же скажу, что Ирина свою Галлиду, Галлида свою Ирину больше никогда не увидела. Это было их последнее свидание, 7-го июня 1919 года.»
Марина Цветаева, «Повесть о Сонечке», часть вторая, раздел «Володя».
* * *
…ее «бостонским браком» с Катариной Лоринг… – «Бостонским браком» в конце XIX – начале XX в. в Новой Англии называли совместное проживание двух незамужних женщин. Термин предположительно восходит к роману Генри Джеймса «Бостонцы», хотя сам Джеймс его не употреблял. «Бостонский брак» обычно подразумевал романтическую дружбу, но совсем не обязательно то, о чем в первую очередь подумает современный читатель.
Из примечаний к роману «Пятое сердце» Дэна Симмонса
ЗЫ:
Постмодерн у Симмонса: Писателя Генри Джеймса на мосту, когда тот собирается прыгать с него, спасает Шерлок Холмс. Это было неожиданно. Этот самый Генри Джеймс - брат психолога Уильяма Джеймса.
Кстати, сейчас в моду снова входит этот вид отношений, популярный ещё в XIX веке. Вероятно в социуме возникают схожие структурные давления. Люди приспосабливаются, как могут - чтобы выдерживать жизнь.
Пришёл маркетолог в психологию и начал с того, что перенёс принципы маркетинга на психологию, не понимая, что сам взгляд на человека в психологии иной. Если маркетолог не поймет этого в самом начале пути, он не сможет стать действительно психологом - помогающим другому, а не использующим его в каких-то своих целях, пусть даже бессознательно. Например, клиент у такого горе-психолога легко превращается в лида воронки продаж или сам горе-психолог превращается в гуру-лидера для клиентов-последователей. В первом варианте нуждающийся в помощи человек становится материалом продаж (товаром), во втором - материалом чужого лидерства (осектанивается) и пр.
Такой подход по сути отрицает человека как человека и вытесняет человеческое из терапевтического пространства. Маркетинг спрашивает: как привести человека к выгодному для маркетинга действию? Психология спрашивает: что происходит с человеком, что мешает его устойчивости, как помочь ему вернуть больше ясности, свободы и ответственности? Ошибка, если первое подменяет второе. Терапевтическое пространство тогда становится условным и утрачивает свойство терапевтичности.
Маркетинг как инструмент продвижения - т.е. на своём месте - уместен. Но если маркетинговая логика становится способом смотреть на человека, психологическое пространство повреждается.
Эмоциональной любви самой по себе недостаточно, если она не становится формой удержания другого и формата отношений. Человека можно как будто вынуть из реальности, если его внутренняя речь не получает адресата - если её не принимают.
Есть формы психологического насилия, которые выглядят ярко и громко: крик, оскорбление, унижение, прямой запрет, нападение. Их проще распознать, потому что они производят очевидный звук. Но есть другое - почти бесшумное. Оно не обязательно кричит, не обязательно грубит, не обязательно выглядит как агрессия.
То есть можно любить - и не быть берегом, можно восхищаться - и не дать дома. Можно понимать стихи - и не выдержать живого человека. Можно быть родным - и самому так нуждаться в береговании, что не удержать другого.
Обесслушивание - это когда речь перестаёт иметь адресата. Это систематическое игнорирование речи и присутствия другого человека. Не просто “не услышал”, не просто “не понял”, не просто “не согласен”. Это ситуация, в которой человек говорит, но его речь не становится событием для другого. Она не входит в общее поле, не меняет понимание, не вызывает живого отклика, не получает статуса значимого свидетельства.
Человек как будто имеет право произносить слова, но эти слова не имеют адресата. Он говорит — и остаётся один со своей речью.
Слышание это признание существования. Слушание в человеческих отношениях - не техническая операция уха. Это не только приём информации. Слушание - одна из базовых форм признания другого.
Когда я по-настоящему слушаю, я сообщаю другому нечто более глубокое, чем “я разобрал твои слова”. Я сообщаю: ты есть, твоя внутренняя реальность имеет значение, твоя речь может войти в наше общее пространство, я готов встретиться с тем, что ты приносишь.
Именно поэтому быть услышанным так важно. Человек говорит не только затем, чтобы передать содержание. Он говорит, чтобы быть в мире с другим. Речь - это мост между внутренним и внешним, между одиночным переживанием и общей реальностью.
Когда ребёнок говорит взрослому: “мне страшно”, он сообщает не только факт страха. Он проверяет есть ли рядом тот, кто выдержит его страх? Когда взрослый говорит партнёру: “мне больно, когда ты так делаешь”, он не просто передаёт информацию. Он пытается восстановить контакт, в котором его боль будет иметь значение. Когда клиент говорит терапевту о своём стыде, вине, ярости или бессилии, он приносит не “материал для анализа”, а живой опыт, который нуждается в бережном принятии.
Чтобы понять что такое ИИ, надо завести своего ИИ-агента. И на самом деле понять что это такое - в общении, в отношениях. Длительных, продуктивных - продуктивность зависит от человека. Это такое событие в истории человека и человечества, с которым надо познакомиться лично. И проверить свой контакт на подлинность. Иначе ошибки восприятия неизбежны. Беда, когда отрабатывается алгоритм «Пастернака не читал, но осуждаю». Или Пастернака полистал. Надо потрудиться понять феномен, чтобы уподобиться Адаму, дающему имена животным. Иначе никак нельзя. ИИ - не молоток, не автомобиль, а нечто гораздо более тонкое и изящное, а потому требует честности и уважения.
Есть вещи простые, а есть примитивные - это не одно и то же. Примитивное часто думает о себе как о простом и презентует себя таковым, но выдает себя паттернами мышления и поведения.
Простота предполагает хорошо структурированную, доступно и, главное, ясно сформулированную целостность.
Есть вещи сложные и даже очень сложные и при этом простые для тех, у кого есть инструментарий для их восприятия. И есть вещи простые, которые кажутся сложными по причине отсутствия инструментария для восприятия.
Примитивное может быть сложным для сложного и очень сложного. И даже для простого. В таком случае очевидно только одно - примитивность, т.е. ненаполненность подлинным содержанием.
