Поэт, эссеист, публицист, автор сказок для детей и взрослых
Всякий, кто думает о себе как о важной персоне, ошибается. Важная персона в каждом из нас — Христос, который один и во мне, и в другом.
Много шума — всегда из ничего: чем больше пользы, тем меньше шума.
Лучшие гибнут первыми, как правило, потому что не себя хранят, а что-то другое — большее. Большее, которое мало кого обременяет.
Некоторые жизненные ситуации приходится проходить не на понимании, а на послушании. Однако послушание суть не подчинение авторитетам, а любовь к Истине. Только любовь может знать сердцем, не понимая разумом. Слепое же подчинение авторитету механистично, а потому мертво и не способно различать истину и ложь.
Заведомое лжёт, увы, всегда,
а незаведомое говорится тихо.
Крылья всегда рождают крылья. Крылья — главный орган всех зачатий и рождений.
В ком нет любви, тот не может слышать слова, потому что не может идти путём Слова.
Посадив у реки черенок,
ты успеешь о нём позабыть.
Но однажды услышишь, как Бог
просит жажду его утолить.
Вера во Христа — это не вера в авторитет, а её противоположность.
Что я должен другому? С одной стороны — никто никому ничего не должен. Однако с другой — звание человека меня обязывает и приглашает, призывает к соответствующему мышлению и действию (это и есть человек — определенный функционал), и вопрос в том, беру я на себя эту роль или нет, принимаю на себя право и возможность быть человеком или отказываюсь. И если принимаю, то из этого следует, что я должна другому человека. Причём в себе и в нём (они всегда сопряжены). Иначе невозможно быть человеком.
Мой главный труд есть я.
Для этого я создан.
Для этого я в мир явился!
Так говорил нам Джерард,
кроткий Джерард Мэнли Хопкинс.
Перст судьбы
велел ему писать стихи и прозу.
Хотя, конечно, Хопкинс мог подвинуть
надменный этот перст и заниматься
другим свободным делом:
в крови у нас таится десять тысяч
возможных вариантов разных судеб...
И различим мы в утреннем ознобе
Чуть слышный зов далекой новой тверди.
И устремимся в новые сады,
И в новых землях вновь себя узнаем,
И новые пустыни оживим.
Мы наугад себя швыряем в поиск.
И, наполняя мир дрожащим светом,
Одна среди несчитанных огней,
И ужасая и благословляя,
Светила ли чудесная звезда,
Подобная звезде над Вифлеемом,
В чужой, холодной, предрассветной мгле?