К цветаевскому «как собака»

К цветаевскому «как собака». 

Константин Сергиенко в своей книге «До свидания, овраг» даёт ключ - потрясающий по глубине. Его персонажи - собаки. Бездомные собаки, живущие в овраге, который сносят. Их верность человеку не требует награды, она просто есть. Даже вопреки. И вот интересное: собаки, по красивой версии Сергиенко, сворачивают свою речь до «гав-гав», потому что человеку некогда слушать. Это акт верности: собака не навязывается, не требует, не борется. Она просто остаётся рядом, даже если её не слышат. Когда Человек спрашивает, что значит «гав-гав», Собака отвечает: «Пока мы жили как брат с братом, я говорила понятно. Теперь нам не о чем разговаривать». Верность здесь — это сохранение памяти о том времени, когда диалог был возможен. И даже когда диалог исчез, верность остаётся.

Я думаю, в контакте с обесслушиванием  (брак с Эфроном был именно таким для Цветаевой) происходит то же самое, верность говорит: сворачивайся, уменьшайся. И противление этому - любовь к Логосу. Т.е. обесслушивание усиливает страсть - отсюда такой избыток Цветаевский. Преодоление обесслушивания, чтобы речь не превратилась в удобное «гав-гав».

Женское Цветаевой и превращается в некое обесцененное и обесслушанное «гав». По природе вещей мужское даёт закон, и женское следует закону. Но личностное не мирится, ищет спасение в Слове и «выходит замуж» за Логос - подчиняется закону Логоса и тем преодолевает Евино пленение мужским. 

То есть оно не принимает Евино пленение мужским как окончательный закон. Оно ищет спасение в Слове и подчиняется уже другому закону - закону Логоса. И это очень важно: она преодолевает не мужское как таковое, а плен недостаточного, глухого, не удерживающего мужского закона. Не беззаконием преодолевает, а высшим законом.
Отсюда и сила её поэзии. Цветаева не просто кричит из раны, она выходит из плена в Слово. Поэтому её стихи могут быть мученическими и жизнеутверждающими одновременно.

Это есть у меня в «Одуванчик и солнце». Цветаева спасает личность браком с Логосом. Вот откуда сила её стихов. Жизнеутверждающая, как у Одуванчика