Сотых. Сочельник коммунизма в Чевенгуре. Отпущенная трава

Чепурный  с  затяжкой понюхал табаку и продолжительно ощущал его вкус. Теперь ему стало  хорошо:  класс  остаточной  сволочи будет выведен за черту уезда, а в Чевенгуре наступит коммунизм, потому  что  больше нечему быть. Чепурный взял в руки сочинение Карла  Маркса  и  с  уважением   перетрогал   густонапечатанные страницы:  писал-писал  человек,  сожалел  Чепурный,  а  мы все сделали, а потом прочитали, - лучше бы и не писал!
   Чтобы не напрасно книга была прочитана, Чепурный оставил  на ней  письменный  след  поперек заглавия: "Исполнено в Чевенгуре вплоть до эвакуации класса  остаточной  сволочи.  Про  этих  не нашлось  у  Маркса  головы  для  сочинения,  а опасность от них неизбежна впереди.  Но  мы  дали  свои  меры".  Затем  Чепурный бережно положил книгу на подоконник, с удовлетворением чувствуя ее прошедшее дело.
   Прокофий  написал  постановление,  и они разошлись. Прокофий пошел искать Клавдюшу, а  Чепурный  -  осмотреть  город  перед наступлением  в нем коммунизма. Близ домов - на завалинках, на лежачих дубках и на разных случайных сидениях - грелись чуждые люди: старушки, сорокалетние  молодцы  расстрелянных  хозяев  в синих  картузах, небольшие юноши, воспитанные на предрассудках, утомленные сокращением  служащие  и  прочие  сторонники  одного сословия.  Завидев бредущего Чепурного, сидельцы тихо поднялись и, не стукая  калиткой,  медленно  скрывались  внутрь  усадьбы, стараясь  глухо  пропасть.  На  всех  воротах почти круглый год оставались нарисованные  мелом  надмогильные  кресты,  ежегодно изображаемые  в  ночь  под  крещение:  в  этом году еще не было сильного бокового дождя,  чтобы  смыть  меловые  кресты.  "Надо завтра  пройтись  тут  с  мокрой  тряпкой,  -  отмечал  в  уме Чепурный, - это же явный позор".
   На краю  города  открылась  мощная  глубокая  степь.  Густой жизненный воздух успокоительно питал затихшие вечерние травы, и лишь  в   потухающей  дали  ехал  на телеге какой-то беспокойный человек и пылил в пустоте горизонта. Солнце еще  не  зашло,  но его  можно  теперь  разглядывать  глазами - неутомимый круглый жар; его красной силы должно хватить на вечный коммунизм  и  на полное  прекращение  междоусобной суеты людей, которая означает смертную необходимость есть, тогда как целое  небесное  светило помимо  людей  работает  над  ращением  пищиНадо отступиться одному от другого,  чтобы  заполнить  это  междоусобное  место, освещенное солнцем, вещью дружбы.
   Чепурный безмолвно наблюдал солнце, степь и Чевенгур и чутко ощущал   волнение   близкого   коммунизма.   Он  боялся  своего поднимавшегося настроения, которое  густой  силой  закупоривает головную   мысль   и  делает  трудным  внутреннее  переживание.
Прокофия сейчас находить долго, а он бы мог  сформулировать,  и стало бы внятно на душе.
    -  Что  такое  мне  трудно, это же коммунизм настает! - в темноте своего волнения тихо отыскивал Чепурный.
   Солнце ушло и отпустило из воздуха влагу для  трав.  Природа стала  синей и покойной, очистившись от солнечной шумной работы для общего товарищества  утомившейся  жизниСломленный  ногою Чепурного  стебель  положил свою умирающую голову на лиственное плечо живого соседа; Чепурный отставил ногу и принюхался -  из глуши  степных  далеких  мест пахло грустью расстояния и тоской отсутствия человека.
   От последних плетней Чевенгура  начинался  бурьян,  сплошной гущей  уходивший  в  залежи  неземлеустроенной степи; его ногам было уютно в теплоте пыльных лопухов, по-братски  росших  среди прочих  самовольных  трав.  Бурьян обложил весь Чевенгур тесной защитой  от  притаившихся  пространств,  в   которых   Чепурный чувствовал залегшее бесчеловечие. Если б не бурьян, не братские терпеливые  травыпохожие  на несчастных людей, степь была бы неприемлемой; но ветер несет по бурьяну семя его размножения, а человек с давлением  в  сердце  идет  по  траве  к  коммунизму.
Чепурный  хотел  уходить  отдыхать от своих чувств, но подождал человека, который шел издали в  Чевенгур  по  пояс  в  бурьяне.
Сразу   видно   было,  что  это  идет  не  остаток  сволочи,  а угнетенный: он брел в Чевенгур как на врага, не веря в ночлег и бурча на ходу. Шаг странника был  неровен,  ноги  от  усталости всей  жизни  расползались  врозь,  а  Чепурный  думал: вот идет товарищ, обожду и обнимусь с ним от грусти -  мне  ведь  жутко быть одному в сочельник коммунизма!
   Чепурный  пощупал  лопух  -  он тоже хочет коммунизма: весь бурьян есть дружба живущих растений. Зато цветы и палисадники и
еще клумбочки, те - явно сволочная рассада, их надо не  забыть выкосить и затоптать навеки в Чевенгуре: пусть на улицах растет отпущенная трава, которая наравне с пролетариатом терпит и жару жизни,  и  смерть  снегов.  Невдалеке  бурьян погнулся и кротко прошуршал, словно от движения постороннего тела.
    - Я вас люблю, Клавдюша, и хочу вас есть, а вы все слишком отвлеченны! - мучительно  сказал  голос  Прокофия,  не  ожидая ухода Чепурного.
   Чепурный  услышал,  но  не огорчился: вот же идет человек, у него тоже нет Клавдюши!
   Человек был  уже  близко,  с  черной  бородой  и  преданными чему-то  глазами.  Он  ступал  сквозь  чащи  бурьяна  горячими, пыльными сапогами, из которых должен был выходить запах пота.
   Чепурный жалобно прислонился к плетню; он  испуганно  видел, что  человек  с  черной  бородой  ему  очень  мил и дорог - не
появись он сейчас, Чепурный бы заплакал  от  горя  в  пустом  и постном  Чевенгуре
;  он  втайне  не  верил,  что Клавдюша может ходить на двор и иметь страсть к  размножению,  -  слишком  он уважал  ее за товарищеское утешение всех одиноких коммунистов в Чевенгуре; а она взяла и легла с Прокофием в  бурьян,  а  между тем  весь  город  притаился  в  ожидании  коммунизма  и  самому Чепурному от грусти потребовалась дружба; если б он мог  сейчас обнять  Клавдюшу,  он бы свободно подождал потом коммунизма еще двое-трое  суток,  а  так  жить  он  больше  не  может  -  его товарищескому  чувству  не  в  кого  упираться; хотя никто не в силах сформулировать твердый и вечный смысл жизни,  однако  про этот  смысл  забываешь,  когда  живешь  в  дружбе  и неотлучном присутствии товарищей, когда бедствие  жизни  поровну  и  мелко разделено между обнявшимися мучениками.
   Пешеход остановился перед Чепурным.
    - Стоишь - своих ожидаешь?
    - Своих! - со счастьем согласился Чепурный.
    - Теперь все чужие - не дождешься! А может, родственников
смотришь?
    - Нет - товарищей.
    - Жди, - сказал прохожий и стал заново обосновывать сумку с харчами на своей спине. - Нету теперь товарищей. Все дураки, которые  были  кой-как,  нынче стали жить нормально: сам хожу и
вижу.
   Кузнец Сотых уже привык к разочарованию, ему было  одинаково жить,  что  в  слободе  Калитве,  что  в  чужом городе, - и он равнодушно бросил  на  целое  лето  кузню  в  слободе  и  пошел наниматься   на   строительный   сезон  арматурщиком,  так  как арматурные каркасы похожи на плетни и ему, поэтому, знакомы.
    - Видишь ты, - говорил Сотых, не  сознавая,  что  он  рад встреченному  человеку, - товарищи - люди хорошие, только они
дураки и долго не живут.
Где ж теперь  тебе  товарищ  найдется?
Самый  хороший - убит в могилу: он для бедноты очень двигаться старался, - а который утерпел, тот нынче  без  толку  ходит...
Лишний  же  элемент - тот покой власти надо всеми держит, того ты никак не дождешься!

   Сотых управился с сумкой и сделал шаг, чтобы идти дальше, но Чепурный осторожно притронулся к нему и заплакал от волнения  и стыда своей беззащитной дружбы.
   Кузнец сначала промолчал, испытывая притворство Чепурного, а потом  и  сам  перестал  поддерживать свое ограждение от других людей и весь облегченно ослаб.
    - Значит, ты от  хороших  убитых  товарищей  остался,  раз плачешь!  Пойдем  в  обнимку  на ночевку - будем с тобой долго думать. А зря не плачь - люди не песни: от песни я вот  всегда заплачу, на своей свадьбе и то плакал...
   Чевенгур  рано затворялся, чтобы спать и не чуять опасности.
И никто, даже Чепурный со своим слушающим  чувством,  не  знал, что  на  некоторых  дворах  идет тихая беседа жителей. Лежали у заборов в уюте лопухов бывшие приказчики и сокращенные служащие и  шептались  про  лето  господне,  про  тысячелетнее   царство Христово,  про  будущий  покой освеженной страданиями земли, - такие беседы были необходимы, чтобы кротко пройти по адову  дну коммунизма;   забытые  запасы  накопленной  вековой  душевности помогали старым чевенгурцам нести остатки своей жизни с  полным достоинством  терпения и надежды. Но зато горе было Чепурному и его редким товарищам -  ни  в  книгах,  ни  в  сказках,  нигде коммунизм  не  был  записан понятной песней, которую можно было вспомнить для утешения в опасный  час;  Карл  Маркс  глядел  со стен,  как чуждый Саваоф, и его страшные книги не могли довести
человека до успокаивающего воображения коммунизма; московские и губернские плакаты изображали гидру контрреволюции и  поезда  с ситцем  и  сукном,  едущие в кооперативные деревни, но нигде не было той трогательной картины будущего, ради  которого  следует отрубить  голову гидре и везти груженые поезда. Чепурный должен был опираться  только  на  свое  воодушевленное  сердце  и  его трудной  силой  добывать  будущее, вышибая души из затихших тел буржуев и обнимая пешехода-кузнеца на дороге.
   До первой чистой зари  лежали  на  соломе  в  нежилом  сарае Чепурный  и  Сотых  -  в  умственных  поисках коммунизма и его душевности. Чепурный был рад любому человеку-пролетарию, что бы он ни говорил: верно или нет. Ему хорошо было не спать и  долго слышать  формулировку  своим  чувствам, заглушенным их излишней силойот  этого  настает  внутренний  покой,   и   напоследок засыпаешь.  Сотых тоже не спал, но много раз замолкал и начинал дремать, а дремота восстанавливала в нем силы,  он  просыпался, кратко говорил и, уставая, вновь закатывался в полузабвение. Во время  его дремоты Чепурный выпрямлял ему ноги и складывал руки на покой, чтобы он лучше отдыхал.
    - Не гладь меня, не стыди человека, - отзывался  Сотых  в теплой глуши сарая. - Мне и так с тобой чего-то хорошо.
   Под самый сон дверь сарая засветилась щелями и с прохладного двора  запахло  дымным  навозом;  Сотых  привстал и поглядел на новый день одурелыми от неровного сна глазами.
    - Ты чего? Ляжь на правый  бок  и  забудься,  -  произнес Чепурный, жалея, что так скоро прошло время.
    -  Ну никак ты мне спать не даешь, - упрекнул Сотых. - У нас в слободе такой актив есть: мужикам покою не дает; ты  тоже актив, идол тебя вдарь!
    -  А  чего  ж  мне  делать,  раз  у  меня  сна нету, скажи пожалуйста!
   Сотых пригладил волосы на голове и раскудрявил бороду, будто собираясь в опрятном виде преставиться во сне смерти.
    - Сна у тебя нету  от  упущений,  революция-то  помаленьку распускается.  Ты  приляжь  ко  мне ближе и спи, а утром собери статки красных и - грянь, а то  опять  народ  пешком  куда-то пошел...
    -  Соберу  срочным  порядком,  -  сам  себе сформулировал Чепурный и уткнулся в спокойную спину прохожего,  чтобы  скорее набраться  сил  во сне. Зато у Сотых уже перебился сон, и он не мог забыться. "Уже рассвело, - видел утро Сотых. - Мне  почти пора  идти;  лучше  потом, когда будет жара, в логу полежу. Ишь ты, человек какой спит - хочется ему коммунизма, и шабаш: весь народ за одного себя считает!"
   Сотых поправил Чепурному свалившуюся голову,  прикрыл  худое
тело шинелью и встал уходить отсюда навсегда.
    -  Прощай, сарай! - сказал он в дверях ночному помещению. - Живи, не гори!
   Сука, спавшая со щенятами  в  глубине  сарая,  ушла  куда-то кормиться,  и  щенки  ее  разбрелись  в  тоске  по матери; один толстый щенок пригрелся к  шее  Чепурного  и  начал  лизать  ее поверх  железок  жадным  младенческим  языком. Сперва Чепурный только улыбался - щенок его щекотал, а потом начал просыпаться от раздражающего холода остывающих слюней.
   Прохожего товарища не было; но Чепурный отдохнул и  не  стал горевать  по нем; надо скорей коммунизм кончать, - обнадеживал
себя Чепурный, - тогда и этот товарищ в Чевенгур возвратится.
   Спустя  час  он  собрал  в  исполкоме   всех   чевенгурских большевиков - одиннадцать человек - и сказал им одно и то же, что  всегда говорил: надо, ребята, поскорей коммунизм делать, а то ему исторический момент  пройдет,  -  пускай  Прокофий  нам сформулирует!
   Прокофий,  имевший  все  сочинения  Карла Маркса для личного употребления,  формулировал  всю  революцию  как  хотел  -   в зависимости от настроения Клавдюши и объективной обстановки.
   Объективная  же  обстановка  и  тормоз мысли заключались для Прокофия в темном, но связном и безошибочном чувстве Чепурного
.
Как только Прокофий начинал наизусть сообщать сочинение Маркса, чтобы доказать поступательную медленность  революции  и  долгий покой  Советской  власти,  Чепурный чутко худел от внимания и с корнем отвергал рассрочку коммунизма.
    - Ты, Прош, не  думай  сильней  Карла  Маркса:  он  же  от осторожности  выдумывал,  что  хуже,  а раз мы сейчас коммунизм
можем поставить, то Марксу тем лучше...
    - Я от Маркса отступиться не могу, товарищ Чепурный, - со скромным духовным подчинением говорил Прокофий, - раз  у  него напечатано, то нам идти надо теоретически буквально.
   Пиюся   молча  вздыхал  от  тяжести  своей  темноты.  Другие большевики тоже никогда не спорили с  Прокофием:  для  них  все слова были бредом одного человека, а не массовым делом.
    -  Это, Прош, все прилично, что ты говоришь, - тактично и мягко отвергал Чепурный, - только скажи  мне,  пожалуйста,  не уморимся  ли  мы  сами  от  долгого  хода революционности? Я же первый, может, изгажусь и сотрусь от сохранения  власти:  долго ведь нельзя быть лучше всех!
    -  Как  хотите,  товарищ  Чепурный! - с твердой кротостью соглашался Прокофий.
   Чепурный смутно понимал и терпел в себе бушующие чувства.
    - Да не как я хочу, товарищ Дванов, а как вы  все  хотите, как  Ленин  хочет и как Маркс думал день и ночь!.. Давайте дело делать - очищать  Чевенгур от остатков буржуев...
    - Отлично, - сказал  Прокофий,  -  проект  обязательного постановления я уже заготовил...
    -  Не  постановления,  а  приказа, - поправил, чтобы было тверже, Чепурный, - постановлять будем затем,  а  сейчас  надо класть.
    -  Опубликуем как приказ, - вновь согласился Прокофий. - Кладите резолюцию, товарищ Чепурный.
    - Не буду, - отказался Чепурный, - словом тебе сказал - и конец.
   Но остатки чевенгурской буржуазии не  послушались  словесной резолюции  -  приказа, приклеенного мукой к заборам, ставням и плетням. Коренные жители Чевенгура думали, что  вот-вот  и  все кончится:  не  может  же долго продолжаться то, чего никогда не было. Чепурный прождал ухода остатков буржуазии двадцать четыре часа и пошел с Пиюсей выгонять людей из домов. Пиюся  входил  в любой  очередной  дом,  отыскивал  самого  возмужалого буржуя и молча ударял его по скуле.
    - Читал приказ?
    - Читал, товарищ, - смирно отвечал буржуй.  -  Проверьте мои  документы  -  я не буржуй, а бывший советский служащий, я подлежу приему в учреждения по первому требованию...
   Чепурный брал его бумажку:  "Дано сие тов. Прокопенко Р. Т. в том,  что  он  сего  числа сокращен  из  должности  зам. коменданта запасной хлебофуражной базы Эвакопункта и по советскому состоянию и  движению  образов мыслей  принадлежит  к революционно-благонадежным элементам. За нач. эвакопункта П. Дванов".
   - Чего там? - ожидал Пиюся.
   Чепурный разорвал бумажку.
    - Выселяй его. Мы всю буржуазию удостоверили.
    - Да  как  же  так,  товарищи?  -  сбивал  Прокопенко  на милость.  -  Ведь у меня удостоверение на руках - я советский служащий, я даже с белыми не уходил, а все уходили...
    - Уйдешь ты куда - у тебя свой дом здесь!  -  разъяснил Пиюся Прокопенке его поведение и дал ему любя по уху.
    -   Займись,   в   общем,  сделай  мне  город  пустым,  - окончательно посоветовал Чепурный  Пиюсе,  а  сам  ушел,  чтобы больше  не  волноваться и успеть приготовиться к коммунизму. Но не сразу далось Пиюсе изгнание буржуев. Сначала  он  работал  в одиночку  -  сам бил остатки имущих, сам устанавливал им норму вещей и еды, которую остаткам буржуев разрешалось взять в путь, и сам же упаковывал вещи в узлы; но к  вечеру  Пиюся  настолько утомился,  что  уже не бил жителей в очередных дворах, а только молча паковал им вещи. "Так я  весь  разложусь!"  -  испугался Пиюся и пошел искать себе подручных коммунистов.

* * *

Однако  и  целый  отряд  большевиков  не  мог  управиться  с остаточными капиталистами в  двадцать  четыре  часа.  Некоторые капиталисты  просили,  чтобы  их наняла Советская власть себе в батраки  -  без  пайка  и  без  жалованья,  а  другие  умоляли позволить   им   жить   в  прошлых  храмах  и  хотя  бы  издали сочувствовать Советской власти.
    - Нет и нет, - отвергал Пиюся, - вы теперь  не  люди,  и природа вся переменилась...
   Многие  полубуржуи  плакали  на  полу,  прощаясь  со  своими предметами и останками.  Подушки  лежали  на  постелях  теплыми горами,   емкие   сундуки  стояли  неразлучными  родственниками рыдающих капиталистов,  и,  выходя  наружу,  каждый  полубуржуй уносил  на  себе  многолетний  запах  своего домоводства, давно проникший через легкие в кровь и превратившийся в  часть  тела.
Не  все знали, что запах есть пыль собственных вещей, но каждый этим запахом освежал через дыхание свою кровь. Пиюся  не  давал застаиваться горю полубуржуев на одном месте: он выкидывал узлы с  нормой первой необходимости на улицу, а затем хватал поперек тоскующих людей с равнодушием мастера, бракующего человечество, и молча сажал их на узлы, как на  острова  последнего  убежища; полубуржуи  на  ветру переставали горевать и щупали узлы - все ли в них Пиюся положил, что им полагалось. Выселив  к  позднему вечеру  весь  класс  остаточной сволочи, Пиюся сел с товарищами покурить.  Начался  тонкий,  едкий  дождь  -  ветер   стих   в  изнеможении  и  молча лег под дождь. Полубуржуи сидели на узлах непрерывными длинными рядами и ожидали какого-то явления.
   Явился Чепурный и приказал своим нетерпеливым голосом, чтобы все  сейчас  же  навеки  пропали  из  Чевенгура,   потому   что коммунизму  ждать некогда и новый класс бездействует в ожидании жилищ и своего общего имущества. Остатки капитализма прослушали Чепурного, но продолжали сидеть в тишине и дожде.
    - Товарищ Пиюся, - сдержанно сказал  Чепурный.  -  Скажи пожалуйста,  что это за блажь такая? Пускай они хоронятся, пока мы их не убиваем, - нам от них революцию пустить некуда...
    - Я сейчас, товарищ Чепурный, - конкретно сообразил Пиюся и вынул револьвер.
    -  Скрывайся  прочь!  -  сказал  он   наиболее   близкому полубуржую.
   Тот  наклонился  на  свои обездоленные руки и продолжительно заплакал -  без  всякого  заунывного  начала.  Пиюся  запустил горячую  пулю  в  его  узел  -  и полубуржуй поднялся на сразу окрепшие ноги сквозь дым выстрела, а Пиюся схватил левой  рукой узел и откинул его вдаль.
    -  Так  пойдешь, - определил он. - Тебе пролетариат вещи подарил, значит, бежать надо с  ними,  а  теперь  мы  их  назад берем.
   Подручные  Пиюси поспешно начали обстреливать узлы и корзины старого чевенгурского населения, - и полубуржуи медленно,  без страха,  тронулись  в спокойные окрестности Чевенгура. В городе осталось одиннадцать человек жителей, десять из  них  спали,  а один  ходил  по   заглохшим  улицам  и мучился. Двенадцатой была Клавдюша, но она хранилась  в  особом  доме,  как  сырье  общей радости, отдельно от опасной массовой жизни.

* * *

Дождь  к  полночи  перестал,  и  небо  замерло от истощения. Грустная  летняя  тьма  покрывала  тихий  и  пустой,   страшный Чевенгур С  осторожным  сердцем Чепурный затворил распахнутые ворота в доме бывшего Завына-Дувайло и думал,  куда  же  делись собаки в городе; на дворах были только исконные лопухи и добрая лебеда,  а  внутри  домов  в первый раз за долгие века никто не вздыхал во сне. Иногда Чепурный входил  в  горницу,  садился  в сохранившееся  кресло  и  нюхал  табак,  чтобы  хоть чем-нибудь пошевелиться и прозвучать для самого  себя.  В  шкафах  кое-где лежали  стопочками  домашние  пышки,  а  в  одном  доме имелась бутылка церковного вина - виса'нта.  Чепурный  поглубже  вжал пробку  в  бутылку,  чтобы  вино  не потеряло вкуса до прибытия пролетариата, а  на  пышки  накинул  полотенце,  чтобы  они  не пылились. Особенно хорошо всюду были снаряжены постели - белье лежало  свежим  и холодным, подушки обещали покой любой голове; Чепурный прилег на одну  кровать,  чтобы  испробовать,  но  ему сразу  стало  стыдно  и  скучно  так  удобно  лежать, словно он получил  кровать  в  обмен  за  революционную  неудобную  душу.
Несмотря  на  пустые обставленные дома, никто из десяти человек чевенгурских  большевиков  не  пошел  искать   себе   приятного
ночлега
,  а  легли  все  вместе на полу в общем кирпичном доме, забронированном еще в семнадцатом году для  беспризорной  тогда революции.   Чепурный  и  сам  считал  своим  домом  только  то кирпичное здание, но не эти теплые уютные горницы.
   Над всем Чевенгуром находилась беззащитная печаль  -  будто на  дворе в доме отца, откуда недавно вынесли гроб с матерью, и по ней тоскуют, наравне с мальчиком-сиротой, заборы,  лопухи  и брошенные сени. И вот мальчик опирается головой в забор, гладит рукой  шершавые доски и плачет в темноте погасшего мира, а отец утирает свои слезы и  говорит,  что  ничего,  все  будет  потом хорошо  и  привыкнется. Чепурный мог формулировать свои чувства только благодаря  воспоминаниям,  а  в  будущее  шел  с  темным ожидающим сердцем, лишь ощущая края революции и тем не сбиваясь со  своего  хода.  Но  в  нынешнюю ночь ни одно воспоминание не помогало Чепурному определить положение Чевенгура.  Дома  стоят потухшими  -  их  навсегда покинули не только полубуржуи, но и мелкие животные; даже коров нигде не было -  жизнь  отрешилась от  этого места и ушла умирать в степной бурьян, а свою мертвую судьбу отдала одиннадцати людям - десять из них спали, а  один
бродил со скорбью неясной опасности.

* * *

Чепурный   сел  наземь  у  плетня  и  двумя  пальцами  мягко попробовал росший репеек: он тоже живой и теперь будет жить при коммунизме. Что-то долго никак не рассветало, а уж должна  быть пора  новому  дню. Чепурный затих и начал бояться - взойдет ли солнце утром и наступит ли утро когда-нибудь, - ведь  нет  уже старого мира!
   Вечерние  тучи  немощно,  истощенно  висели  на  неподвижном месте, вся их влажная упавшая  сила  была  употреблена  степным бурьяном  на  свой  рост  и  размножение;  ветер спустился вниз вместе с дождем и надолго лег где-то в тесноте  трав.  В  своем детстве Чепурный помнил такие пустые остановившиеся ночи, когда было  так  скучно  и  тесно  в  теле, а спать не хотелось, и он маленький лежал на печке  в  душной  тишине  хаты  с  открытыми глазами;  от  живота до шеи он чувствовал в себе тогда какой-то сухой узкий ручей, который все время шевелил сердце и  приносил в  детский ум тоску жизни; от свербящего беспокойства маленький Чепурный ворочался на печке, злился и плакал, будто его  сквозь
середину  тела  щекотал  червь.  Такая же душная, сухая тревога волновала  Чепурного  в  эту  чевенгурскую  ночь,  быть   может потушившую мир навеки.
    -  Ведь  завтра  хорошо  будет,  если  солнце  взойдет, - успокаивал себя Чепурный. - Чего я горюю  от  коммунизма,  как полубуржуй!..
   Полубуржуи  сейчас,  наверное,  притаились  в  степи или шли дальше от Чевенгура медленным  шагом;  они,  как  все  взрослые люди,  не  сознавали  той  тревоги неуверенности, какую имели в себе дети и члены партии, - для полубуржуев будущая жизнь была лишь несчастной, но не опасной  и  не  загадочной,  а  Чепурный сидел  и  боялся завтрашнего дня, потому что в этот первый день будет как-то неловко  и  жутко,  словно  то,  что  всегда  было девичеством,  созрело  для  замужества и завтра все люди должны жениться.
   Чепурный от стыда сжал  руками  лицо  и  надолго  присмирел, терпя свой бессмысленный срам. Где-то,   в  середине  Чевенгура,  закричал  петух,  и  мимо Чепурного тихо прошла собака, бросившая хозяйский двор.
    - Жучок, Жучок! - с радостью позвал собаку  Чепурный.  - Пойди сюда, пожалуйста!
   Жучок  покорно  подошел  и  понюхал  протянутую человеческую руку, рука пахла добротой и соломой.
    - Тебе хорошо, Жучок? А мне - нет!
   В шерсти Жучка запутались репьи,  а  его  зад  был  испачкан унавоженной  лошадьми грязью - это была уездная верная собака, сторож русских зим  и  ночей,  обывательница  среднего  имущего двора.
   Чепурный  повел собаку в дом и покормил ее белыми пышками - собака ела их с трепетом опасности, так как эта еда попалась ей в первый раз от рождения. Чепурный заметил испуг собаки и нашел ей еще кусочек домашнего пирога с яичной начинкой, но собака не стала есть пирог,  а  лишь  нюхала  его  и  внимательно  ходила кругом,  не  доверяя  дару жизни; Чепурный подождал, пока Жучок обойдется и съест пирог, а затем взял и проглотил  его  сам  - для  доказательства  собаке.  Жучок  обрадовался  избавлению от отравы и начал мести хвостом пыль на полу.
    - Ты, должно быть, бедняцкая, а не буржуйская  собака!  - полюбил  Жучка Чепурный. - Ты сроду крупчатки не ела - теперь живи в Чевенгуре.
   На дворе закричали еще два петуха. "Значит, три птицы у  нас есть, - подсчитал Чепурный, - и одна голова скотины".

* * *

Выйдя  из  горницы  дома,  Чепурный  сразу озяб на воздухе и увидел другой Чевенгур: открытый прохладный  город,  освещенный серым  светом  еще  далекого  солнца;  в его домах было жить не страшно, а по его улицам можно ходить, потому что  травы  росли по-прежнему  и тропинки лежали в целости. Свет утра расцветал в пространстве и разъедал вянущие ветхие тучи.
    - Значит, солнце будет нашим! - И Чепурный жадно  показал на восток.
   Две  безымянные птицы низко пронеслись над Японцем и сели на забор, потряхивая хвостиками.
    - И вы с нами?!
- приветствовал птиц Чепурный и бросил им из кармана горсть сора и табака: - Кушайте, пожалуйста!
   Чепурный теперь уже хотел спать и ничего не стыдился. Он шел к кирпичному общему дому, где лежали десять товарищей,  но  его
встретили   четыре  воробья  и  перелетели  из-за  предрассудка осторожности на плетень.
    - На вас я надеялся! - сказал воробьям  Чепурный.  -  Вы наша  кровная птица, только бояться теперь ничего не следует -
буржуев нету: живите, пожалуйста
!

   В кирпичном доме горел огонь: двое спали, а восьмеро  лежали и  молча  глядели  в  высоту  над  собой;  лица их были унылы и закрыты темной задумчивостью.
    - Чего ж вы не спите? - спросил  восьмерых  Чепурный.  - Завтра  у  нас  первый  день, - уже солнце встало, птицы к нам летят, а вы лежите от испуга зря...
   Чепурный лег на солому, подкутал под себя шинель и  смолк  в теплоте  и  забвении.  За  окном  уже подымалась роса навстречу обнаженному солнцу, не изменившему чевенгурским  большевикам  и восходящему  над  ними.  Не  спавший  всю  ночь  Пиюся  встал с
отдохнувшим сердцем и усердно помылся и почистился ради первого дня коммунизма. Лампа горела желтым загробным светом,  Пиюся  с удовольствием  уничтожения  потушил ее и вспомнил, что Чевенгур никто не сторожит -  капиталисты  могут  явочно  вселиться,  и
опять придется жечь круглую ночь лампу, чтобы полубуржуи знали, что  коммунисты  сидят  вооруженные  и  без сна
. Пиюся залез на крышу и присел к  железу  от  яростного  света  кипящей  против солнца  росы;  тогда  Пиюся  посмотрел  и  на солнце - глазами гордости и сочувствующей собственности.
    -  Дави,  чтоб  из  камней  теперь  росло,  -  с   глухимвозбуждением  прошептал Пиюся: для крика у него не хватило слов - он не доверял своим знаниям. - Дави! -  еще  раз  радостно сжал  свои кулаки Пиюся - в помощь давлению солнечного света в глину, в камни и в Чевенгур.
   Но и без Пиюси солнце упиралось в землю сухо и твердо  -  и земля  первая,  в  слабости  изнеможения,  потекла  соком трав, сыростью суглинков и заволновалась всею волосистой  расширенной степью,  а  солнце только накалялось и каменело от напряженного сухого терпения.
   У Пиюси от  едкости  солнца  зачесались  десны  под  зубами: "Раньше  оно  так никогда не всходило, - сравнил в свою пользу Пиюся, - у меня сейчас смелость корябается  в  спине,  как  от духовой музыки".
   Пиюся  глянул  в  остальную  даль  - куда пойдет солнце: не помешает ли что-нибудь его  ходу  -  и  сделал  шаг  назад  от оскорбления:  вблизи околицы Чевенгура стояли табором вчерашние полубуржуи; у  них  горели  костры,  паслись  козы,  и  бабы  в дождевых лунках стирали белье. Сами же полубуржуи и сокращенные чего-то копались, вероятно - рыли землянки, а трое приказчиков из  нижнего  белья  и простынь  приспосабливали палатку, работая голыми на свежем воздухе - лишь бы сделать жилье и имущество.

* * *

Пиюся сразу обратил внимание - откуда у полубуржуев столько мануфактурного матерьялу,  ведь  он  же  сам  отпускал  его  по довольно жесткой норме!
   Пиюся  жалостными глазами поглядел на солнце, как на отнятое добро, затем почесал ногтями худые жилы на шее и сказал вверх с робостью уважения:
    - Погоди, не траться напрасно на чужих!

   Отвыкшие от жен и  сестер,  от  чистоты  и  сытного  питания чевенгурские  большевики  жили  самодельно  - умывались вместо мыла с песком, утирались рукавами и лопухами, сами щупали кур и разыскивали яйца по закутам, а основной суп заваривали с утра в железной  кадушке   неизвестного  назначения,  и   всякий,   кто проходил  мимо  костра,  в  котором грелась кадушка, совал туда разной близкорастущей  травки  -  крапивы,  укропу,  лебеды  и прочей  съедобной  зелени;  туда  же  бросалось несколько кур и телячий зад, если вовремя попадался телок, -  и суп варился до поздней ночи, пока большевики  не  отделаются от  революции  для  принятия  пищи  и  пока  в супную посуду не напа'дают жучки, бабочки и комарики. Тогда большевики  ели  - однажды в сутки - и чутко отдыхали.

* * *

Пиюся  прошел  мимо  кадушки,  в которой уже заварили суп, и ничего туда не сунул.
   Он  открыл  чулан,  взял   грузное   промявшееся   ведро   с  пулеметными  лентами  и  попросил  товарища  Кирея, допивавшего куриные яйца, катить за ним вслед пулемет. Кирей в  мирные  дни ходил на озеро охотиться из пулемета - и почти всегда приносил по  одной чайке, а если нет, то хоть цаплю; пробовал он бить из пулемета и рыб в воде, но  мало  попадал.  Кирей  не  спрашивал Пиюсю,  куда  они  идут, ему заранее была охота постреляться во что попало, лишь бы не в живой пролетариат.
    - Пиюсь, хочешь, я тебе сейчас воробья с  неба  смажу!  - напрашивался Кирей.
    -  Я  те  смажу!  -  отвергал огорченный Пиюся. - Это ты позавчера курей лупил на огороде?
    - Все одно их есть хочется...
    - Одно, да не равно: курей надо руками душить. Раз ты пулю напрасно выпускаешь, то лишний буржуй жить остается...
    - Ну, я, Пиюсь, больше того не допущу.
В таборе полубуржуев костры уже погасли, - значит,  завтрак у них поспел и сегодня они не обойдутся без горячей пищи.
    - Видишь ты тот вчерашний народ? - показал Кирею Пиюся на полубуржуев,   сидевших   вокруг  потухших  костров  маленькими коллективами.
    - Во! Куда ж они теперь от меня денутся?
    - А ты пули гадил на курей! Ставь машину поскорей в  упор, а  то  Чепурный  проснется - у него опять душа заболит от этих остатков...
   Кирей живыми руками наладил  пулемет  и  дал  его  патронной ленте  ход  на  месте.  Водя'  держатель  пулемета,  Кирей еще поспевал,  в  такт  быстроходной  отсечке   пуль,   моментально освобождать  руки  и хлопать ими свои щеки, рот и колена - для аккомпанемента. Пули в  такое  время  теряли  цель  и  начинали вонзаться вблизи, расшвыривая землю и корчуя траву.
    - Не теряй противника, глазомер держи! - говорил лежавший без делов Пиюся. - Не спеши, ствола не грей!
   Но  Кирей,  для сочетания работы пулемета со своим телом, не мог не поддакивать ему руками и ногами.

* * *

Чепурный начал ворочаться на полу в кирпичном доме; хотя  он и  не  проснулся  еще, но сердце его уже потеряло свою точность дыхания от ровного биения недалекого пулемета. Спавший рядом  с ним  товарищ  Жеев  тоже  расслышал  звук  пулемета  и решил не просыпаться, потому что это Кирей  где-то  близко  охотится  на птицу  в  суп.  Жеев  прикрыл себе и Чепурному голову шинелью и этим приглушил звук пулемета. Чепурный от  духоты  под  шинелью еще  больше  начал  ворочаться, пока не скинул шинель совсем, а когда освободил себе дыхание, то проснулся, так как было что-то слишком тихо и опасно.
   Солнце уже высоко взошло, и в Чевенгуре, должно быть, с утра наступил коммунизм.
   В комнату вошел Кирей и поставил  на  пол  ведро  с  пустыми лентами.
  -  В  чулан  тащи!  - говорил снаружи Пиюся, закатывавший в сени пулемет. - Чего ты там греметь пошел, людей будить!
    - Да оно же теперь легкое стало, товарищ Пиюся! -  сказал Кирей и унес ведро на его постоянное место - в чулан.

* * *

Постройки  в  Чевенгуре  имели  вековую прочность, под стать жизни тамошнего человека, который  был  настолько  верен  своим чувствам  и  интересам,  что  переутомлялся  от  служения  им и старился от накопления имущества.
   Зато впоследствии  трудно  пришлось  пролетариям  перемещать вручную  такие  плотные  обжитые  постройки,  потому что нижние венцы домов, положенные без фундамента, уже дали свое  корневое прорастание  в  глубокую  почву.  Поэтому  городская площадь - после передвижки домов при Чепурном и социализме - похожа была на пахоту: деревянные дома пролетарии рвали с  корнем  и  корни волокли  не  считаясь.  И Чепурный в те трудные дни субботников жалел, что изгнал с истреблением класс остаточной сволочи:  она бы,  та  сволочь,  и  могла  сдвинуть  проросшие  дома,  вместо достаточно измученного пролетариата. Но в первые дни социализма в Чевенгуре Чепурный  не  знал,  что  пролетариату  потребуется вспомогательная  чернорабочая  сила.  В  самый  же  первый день социализма Чепурный проснулся настолько обнадеженным раньше его вставшим солнцем и общим видом целого готового  Чевенгура,  что попросил  Прокофия  сейчас же идти куда-нибудь и звать бедных в Чевенгур.
    - Ступай, Прош, - тихо обратился Чепурный,  -  а  то  мы редкие и скоро заскучаем без товарищества.
   Прокофий подтвердил мнение Чепурного:
    -   Ясно,  товарищ  Чепурный,  надо  звать:  социализм  - массовое дело... А еще никого не звать?
    - Зови всяких прочих
, - закончил свое указание  Чепурный.
- Возьми себе Пиюсю и вали по дороге вдаль - увидишь бедного, веди его к нам в товарищи.
    - А прочего? - спросил Прокофий.
    - И прочего веди. Социализм у нас факт.

    -    Всякий   факт   без   поддержки   масс   имеет   свою неустойчивость, товарищ Чепурный.
   Чепурный это понял.
    - А я ж тебе и говорю, что нам скучно будет, - разве  это социализм? Чего ты мне доказываешь, когда я сам чувствую!
   Прокофий  на  это  не  возразил и сейчас же пошел отыскивать себе транспорт, чтобы ехать  за  пролетариатом.  К  полудню  он отыскал  в  окружных  степях  бродячую  лошадь  и запряг ее при помощи Пиюси в фаэтон. К вечеру, положив в  экипаж  довольствия на  две  недели,  Прокофий  двинулся  в  остальную страну - за околицу Чевенгура; сам он сидел внутри фаэтона  и  рассматривал карту  генерального межевания - куда ему ехать, а Пиюся правил отвыкшей ездить лошадью. Девять большевиков шли за  фаэтоном  и смотрели,  как  он  едет,  потому что это было в первый раз при социализме и колеса могли бы не послушаться.
    - Прош, - крикнул на прощание Чепурный. - Ты  там  гляди умней, - веди нам точный элемент, а мы город удержим.
    -  Ого!  -  обиделся  Прокофий. - Что я: пролетариата не видал?
   Пожилой большевик Жеев, потолстевший  благодаря  гражданской войне,  подошел  к  фаэтону и поцеловал Прокофия в его засохшие губы.
    - Проша, - сказал он, - не  забудь  и  женчин  отыскать, хоть  бы  нищенок.  Они,  брат,  для нежности нам надобны, а то видишь - я тебя поцеловал.
    - Это пока отставить, - определил Чепурный. - В  женщине ты  уважаешь не товарища, а окружающую стихию... Веди, Прош, не по  желанию,  а  по  социальному  признаку.  Если  баба   будет товарищем - зови ее, пожалуйста, а если обратно, то гони прочь в степь!
   Жеев  не стал подтверждать своего желания, так как все равно социализм сбылся и женщины  в  нем  обнаружатся,  хотя  бы  как тайные  товарищи. Но Чепурный и сам не мог понять дальше, в чем состоит вредность женщины для первоначального  социализма,  раз женщина  будет  бедной  и товарищем. Он только знал вообще, что всегда бывала в прошлой жизни любовь к женщине и размножение от нее, но это было  чужое  и  природное  дело,  а  не  людское  и коммунистическое;   для   людской  чевенгурской  жизни  женщина приемлема в более сухом и человеческом  виде,  а  не  в  полной красоте,  которая  не  составляет  части коммунизма, потому что красота женской природы была и при капитализме,  как  были  при нем и горы, и звезды, и прочие нечеловеческие события. Из таких предчувствий  Чепурный  готов  был  приветствовать  в Чевенгуре всякую  женщину,  лицо  которой  омрачено  грустью  бедности  и старостью  труда,  -  тогда  эта  женщина  пригодна  лишь  для товарищества и не составляет разницы внутри угнетенной массы, а стало быть, не привлекает разлагающей любознательности одиноких большевиков.  Чепурный  признавал  пока  что  только  классовую ласку,   отнюдь   не   женскую;  классовую  же  ласку  Чепурный чувствовал  как  близкое  увлечение   пролетарским   однородным человеком,  -  тогда  как  буржуя  и  женские признаки женщины создала природа помимо сил пролетария и большевика.  Отсюда  же Чепурный,  скупо  заботясь  о  целости и сохранности советского
Чевенгура
, считал полезным и  тот  косвенный  факт,  что  город расположен  в  ровной  скудной  степи, небо над Чевенгуром тоже похоже на степь - и нигде не заметно красивых  природных  сил, отвлекающих  людей от коммунизма и от уединенного интереса друг к другу.

Вечером того же  дня,  когда  Прокофий  и  Пиюся  отбыли  за пролетариатом,   Чепурный  и  Жеев  обошли  город  по  околице, поправили на ходу колья в плетнях, поскольку  и  плетни  теперь надо беречь, побеседовали в ночной глуши об уме Ленина - и тем ограничились  на  сегодняшний  день.

* * *

Наверное, уже  весь  мир,  вся  буржуазная  стихия знала, что в Чевенгуре появился коммунизм, и теперь  тем  более  окружающая  опасность близка.  В  темноте  степей  и  оврагов может послышаться топот белых армий либо медленный шорох босых бандитских отрядов -  и тогда  не  видать  больше Чепурному ни травы, ни пустых домов в Чевенгуре, ни  товарищеского  солнца  над  этим  первоначальным городом,  уже  готовым  с чистыми полами и посвежевшим воздухом встретить неизвестный, бесприютный пролетариат, который  сейчас где-то  бредет  без  уважения  людей и без значения собственной жизни. Одно успокаивало и возбуждало  Чепурного,  есть  далекое тайное  место,  где-то близ Москвы или на Валдайских горах, как определил по карте  Прокофий,  называемое  Кремлем,  там  сидит Ленин  при  лампе,  думает, не спит и пишет. Чего он сейчас там пишет? Ведь уже есть Чевенгур,  и  Ленину  пора  не  писать,  а влиться  обратно в пролетариат и жить. Чепурный отстал от Жеева и прилег в уютной траве чевенгурской непроезжей улицы. Он знал, что  Ленин  сейчас  думает  о  Чевенгуре   и   о   чевенгурских большевиках,   хотя   ему   неизвестны   фамилии   чевенгурских товарищей. Ленин, наверное, пишет Чепурному письмо, чтобы он не спал, сторожил коммунизм в Чевенгуре и привлекал к себе чувство и жизнь всего низового безымянного народа,  -  чтобы  Чепурный ничего  не боялся, потому что долгое время истории кончилось, и бедность и горе размножились настолько, что, кроме них,  ничего не  осталось,  -  чтобы  Чепурный со всеми товарищами ожидал к себе в коммунизм его, Ленина, в гости, дабы обнять в  Чевенгуре всех  мучеников  земли  и  положить  конец движению несчастья в жизни. А затем  Ленин  шлет  поклон  и  приказывает  упрочиться коммунизму в Чевенгуре навеки.
   Здесь  Чепурный  встал,  покойный и отдохнувший, лишь слегка сожалея об отсутствии какого-нибудь буржуя или  просто  лишнего бойца, чтобы сейчас же послать его пешком к Ленину в его Кремль с депешей из Чевенгура.
    -  Вот где, наверное, уже старый коммунизм - в Кремле, - завидовал Чепурный. - Там же Ленин... А вдруг меня и в  Кремле Японцем  зовут  - это же буржуазия меня так прозвала, а теперь послать правильную фамилию не с кем...
   В кирпичном доме  горела  лампа,  и  восемь  большевиков  не спали,  ожидая какой-нибудь опасности.

* * *

Чепурный пришел и сказал им:
    - Надо, товарищи,  что-нибудь  самим  думать  -  Прокофия теперь  на  вас  нет...  Город  стоит  открытый,  идей нигде не написано - кто и зачем тут  живет,  прохожим  товарищам  будет неизвестно.  То же и с полами - их надо вымыть, Жеев правильно заметил эту разруху, а дома ветром продуть, а  то  идешь  -  и везде  еще  пахнет  буржуазией...  Надо  нам,  товарищи, теперь думать, иначе зачем мы здесь, скажи пожалуйста!
   Каждый чевенгурский большевик застыдился и старался  думать. Кирей  стал  слушать  шум в своей голове и ожидать оттуда думы, пока у него от усердия и прилива крови не закипела сера в ушах. Тогда  Кирей  подошел   к   Чепурному   поближе   и   с   тихой совестливостью сообщил:
    -  Товарищ Чепурный, у меня от ума гной из ушей выходит, а дума никак...
   Чепурный вместо думы дал другое прямое поручение Кирею:
    - Ты ступай и ходи кругом города - не  слыхать  ли  чего: может, там кто-нибудь бродит, может, так стоит и боится. Ты его сразу не кончай, а тащи живым сюда - мы его тут проверим.
    -  Это  я  могу, - согласился Кирей, - ночь велика, весь город выволокут в степь, пока мы думаем...
    - Так оно и будет, - забеспокоился  Чепурный.  -  А  без города нам с тобой не жизнь, а опять одна идея и война.
   Кирей  пошел  на  воздух  сторожить  коммунизм,  а остальные большевики сидели, думали и слышали, как сосет фитиль керосин в лампе. Настолько же тихо  было  снаружи  -  в  гулкой  пустоте ночного   мрака  и  завоеванного  имущества  долго  раздавались бредущие умолкающие шаги Кирея.
   Один Жеев сидел не  зря  -  он  выдумал  символ,  слышанный однажды  на  военном митинге в боевой степи. Жеев сказал, чтобы дали ему чистой материи и  он  напишет  то,  от  чего  прохожие пролетарии обрадуются и не минуют Чевенгура. Чепурный сам пошел в  бывший  дом  буржуя  и  принес  оттуда  чистое полотно. Жеев расправил полотно против света и одобрил его.
    - Жалко, -  сказал  Жеев  про  полотно.  -  Сколько  тут усердия и чистых женских рук положено. Хорошо бы и большевицким бабам научиться делать такое ласковое добро.
   Жеев  лег  на живот и начал рисовать на полотне буквы печным углем. Все стояли вокруг Жеева и сочувствовали ему, потому  что Жеев сразу должен выразить революцию, чтобы всем полегчало.
   И Жеев, торопимый общим терпением, усердно пробираясь сквозь собственную память, написал символ Чевенгура:

   "Товарищи  бедные.  Вы  сделали  всякое  удобство  и вещь на свете, а теперь разрушили и желаете лучшего - друг друга. Ради того в Чевенгуре приобретаются товарищи с прохожих дорог".

   Чепурный одобрил символ первым.
    - Верно, - сказал он, - и я то же чувствовал:  имущество ведь  одна  только текущая польза, а товарищи - необходимость, без них ничего не победишь и сам стервой станешь.
   И все восемь человек понесли полотно сквозь пустой город  - вешать  на  шест  близ  битой дороги, где могут появиться люди.
Чепурный работать не торопился -  он  боялся,  что  все  лягут спать, а он один останется тосковать и тревожиться в эту вторую  коммунистическую  ночь;  среди  товарищей  его душа расточалась суетой, и от такого расхода внутренних сил было менее  страшно.
Когда нашли и приладили два места, то подул полуночный ветер - это  обрадовало  Чепурного:  раз  буржуев  нет,  а  ветер  дует по-прежнему и шесты качаются, значит, буржуазия окончательно не природная сила.
   Кирей должен беспрерывно ходить вокруг  города,  но  его  не было  слышно,  и  восемь  большевиков стояли, обдуваемые ночным ветром, слушали шум в степи и не расставались, чтобы  сторожить друг  друга  от резкой ночной опасности, которая могла внезапно раздаться из волнующей тьмы. Жеев  не  мог  ожидать  врага  так долго,  не  убив  его;  он  один  пошел  в  степь - в глубокую разведку, а семь человек остались ждать его в резерве, чтобы не бросать города на одного Кирея. Семеро большевиков прилегли для тепла на землю и прислушались к окружающей  ночи,  быть  может,
укрывающей врагов уютом своего мрака.

А. Платонов. Чевенгур

Сайт Светланы Анатольевны Коппел-Ковтун

Добавить комментарий

Содержимое данного поля является приватным и не предназначено для показа.

Простой текст

  • HTML-теги не обрабатываются и показываются как обычный текст
  • Строки и абзацы переносятся автоматически.
  • Адреса веб-страниц и email-адреса преобразовываются в ссылки автоматически.