Поэт, эссеист, публицист, автор сказок для детей и взрослых
Мужество поэта — это мужество иного быть здесь, а не мужество здешнего быть здесь. Другое мужество...
Юродивого можно назвать человеком, сбросившим с себя ярмо толпы (как раз в этом смысле: толпой идут в ад). Но в юродивом остаётся общее с другими людьми, которое в Боге (то, что имеет в виду Златоуст, когда говорит, что народ — это святые, а не толпа людей).
Чужие слова, которые человек принимает за свои, делают его ужасно глупым. Сказанные кем-то правильные слова должны стать своими в опыте — только такое приобщение даёт возможность оперировать этими словами как своими.
Только Христос в нас может бодрствовать во время бедствий. Ветхое в нас, наоборот, ищет возможности уснуть, ибо стоять в бодрствовании ему крайне тяжело. Вспомним Гефсиманию и просьбу Христа, обращённую к апостолам: Не спите!
Ирония истории в том, что сверхусилие дедов по созданию справедливого мира обернулось сверхбездействием неблагодарных потомков, ради которых и предпринималось это сверхусилие. И это не случайность, а некая закономерность, которую стоит выявить и осмыслить.
Только впустив в сердце кого-то другого, можно войти и самому. Потому сказано: кто говорит, что любит Бога, а ближнего своего ненавидит, тот - лжец.
Когда чудо — необходимо, тогда надеяться на чудо не дерзость, а дерзание, т.е. вера, надежда и любовь в действии.
Не верится не только в исчезновение «я», но в равной мере и в исчезновение «ты» не верится. Ты — не умирает.
Пока человек не вырос, он думает, что истина ему дана для того, чтобы бить ею других (тех, у кого не так, иначе, по-другому — не в соответствии с его истиной). А когда вырастет, начинает понимать, что истина ему дана для того, чтобы видеть ею другого, видеть её в другом, всматриваться, вслушиваться в другого и любить его — истиной.
Разнебеснивание человека — технология его разрушения. Разнебеснивание отношений — технология разрушения отношений.
Георгий Иванов воспоминал слова Ахматовой: «„Это все равно что Лозинский сделал бы гадость”, — говорила Ахматова, когда хотела подчеркнуть совершенную невозможность чего-нибудь», и Николая Гумилева, шутившего, что, «если бы пришлось показывать жителям Марса образец человека, выбрали бы Лозинского — лучшего не найти»
«Почерк у Блока ровный, красивый, четкий. Пишет он не торопясь, уверенно, твердо. Отличное перо (у Блока все письменные принадлежности отборные) плавно движется по плотной бумаге. В до блеска протертых окнах — широкий вид. В квартире тишина. В шкапу, за зелеными занавесками, ряд бутылок, пробочник, стаканы…
«Среди других талантов гений выделяется тем, что не считается с вкусами эпохи, лицом и грудью идет против них, круша установленные каноны, - пишет петербургский критик Андрей Арьев. - Георгий Иванов, может быть, единственный в русской литературе поэт, ставший великим, с вкусами своих современников не разойдясь. Вкус для него - это синоним совести, ее неугомонный и неумолимый заместитель».
Врачи, лечившие Блока, так и не смогли определить, чем он, собственно, был болен. Сначала они старались подкрепить его быстро падавшие без явной причины силы, потом, когда он стал, неизвестно от чего, невыносимо страдать, ему стали впрыскивать морфий... Но отчего от умер?