Поэт, эссеист, публицист, автор сказок для детей и взрослых
Корень всех бед в том, что место праведного желания занято в нас неправедным.
Не знакомые с истиной люди делятся на два типа: одни жаждут истины и рано или поздно приходят к ней, другие, чувствуя свою неспособность к этому, превращаются в гонителей истины. Так было во все времена. Надо влюбиться в истину больше, чем в себя — тогда она может ответить взаимностью.
Каждый из нас в своём аду, но рай — общий.
О том, кто главный в доме, спорить бессмысленно. Все главные! Где не соблюдено это правило, там нет дома у того, кто не главный.
Всякий гений умён умом Луча и глуп своей глупостью — это неизбежность.
Нимбы, как у святых, есть у всех людей, только не все люди встретились со своими нимбами.
И мы — подобие шкафов:
хранилище вещей не для себя...
Самое близкое родство, быть может, это родство по одиночеству. Родственники по одиночеству (а оно бывает очень разным) действительно близки друг другу. У схожих по одиночеству людей и радость, вероятно, схожа.
Целые слова и есть неподъёмные, слова в Боге, слова из Бога в Бога текущие — слова вмещающие целое. В этом смысле поэзия говорит только неподъёмными словами. Неподъёмными, но поднимающими.
Ценен человек тем, на что способен помимо своих ошибок, помимо своих заблуждений — вопреки им.
«…христианство означает конец религии. В евангельском рассказе о встрече с Самарянкой у колодца Иакова, Христос не оставляет по этому поводу никаких сомнений. „Господи — говорит Ему женщина — вижу, что Ты пророк.
Отделив «сакральное» от «профанного», мы давно уже привыкли в храме жить в каком-то фиктивном, номинальном времени, где утро может стать вечером и наоборот, где «часы» по какой-то загадочной причине стали частью проскомидии, где подлинная жизнь заменяется неким литургическим «символом» ее, где не время освящается и наполняется светом и смыслом, причащается вечности, а мы попросту возвращаемся в
Все попытки «объяснить», что происходит в Евхаристии, в терминах материи и «превращений» (западная доктрина транссубстанции – преложения, к сожалению, иногда выдаваемая за православную) или в категориях времени («точный момент пресуществления») недостаточны, тщетны именно потому, что применяют к Евхаристии категории «мира сего», между тем как самая сущность Евхаристии вне этих категорий, но вво
«…про святого не скажешь: „Он был глубоко порядочным человеком“. Святой жаждет не порядочности, не чистоты и не „безгрешности“, а единства с Богом. И думает он не о себе, и живёт не интересом к себе (интроспекция „чистюли“), а Богом…»
Когда Достоевский произносит свою знаменитую фразу о том, что «каждый перед всеми за всех виноват», — это не риторика, не преувеличение, не болезненное чувство вины, это — правда совести.
«Чтобы ответить на этот вопрос, достаточно вспомнить один из основных признаков христианской любви, как он указан в Евангелии: «Любите врагов ваших». Слова эти заключают в себе не что иное, как неслыханное требование любви к тем как раз, кого мы не любим. И потому они не перестают потрясать, пугать и, главное, судить нас, пока мы не окончательно еще оглохли к Евангелию.
«Священник сам составляет центр Церкви как единства и имеет власть преображать группу людей в Церковь, трапезу в Таинство, обряд или символ в действительность. Поэтому таинство Рукоположения касается не только посвящаемого, но всей Церкви».
Протопресвитер Александр Шмеман
Богословие в отрыве от культуры, которая это (красоту поражения, свет победы в ней) одна может явить – ибо это неопределимо, так часто теряет свою соль и становится пустыми словами.
Нет ничего хуже профессиональной религиозности! Все эти перебирания четок во время церковных сплетен, весь этот стиль опущенных глаз и вздохов ― все это выдохшаяся ужасающая подделка.